папа волновался?

      Джим Хоппер проснулся во второй раз от запаха кофе, он выпутался из одеяла и, в смуте сна, пошёл в ванную. Нашёл свою одежду, натянул её на себя, умылся, отыскал в шкафчике запакованную зубную щётку и почистил зубы. Мятная паста освежала и даже немного бодрила, он сплюнул, откашлялся, вспоминая сколько сигарет скурил за ночь и какой мерзостью надышался на кануне. У него болели мышцы и он тут же вспомнил Джойс, стонущую под ним, умоляющую его о том, чтобы он не уходил, в животе потеплело, он вспомнил её вкус на языке и то, как она прижимала его пятками к себе, какой она была податливой и мокрой. Это было восхитительно, он посмотрел на своё отражение и ухмыльнулся, он смог довести Джойс до исступления! Это победа! У него зачесались глаза, он вспомнил их разговор, или, скорее, её монолог и содрогнулся, ощутил комок в горле и улыбка тут же сошла с его лица, а в желудке поднялась тошнота. Столько откровений, столько боли в её словах, что он не знал куда ему деть свою собственную боль от её признаний. Признания? Они признались друг другу в любви, это было само собой разумеющееся, но, произнесённое вслух, обрело форму. Ему показалось, что теперь он мог дотронуться до их любви, шероховатой, словно её простыни, угловатой, как её колени и дымной, как сигареты.        Джойс была на кухне, стояла у плиты и разбивала на сковородку яйца, чтобы создать для них подобие завтрака. Она жмурилась от головной боли, но упрямо продолжала работать над яичницей, две кружки кофе дымились на столе и она уже мечтала о том, как сделает первый глоток. Она почувствовала его присутствие раньше, чем его ладони скользнули по её талии на живот. Он пах мятой и его щетина щекотала ей шею, когда он наклонился для поцелуя. Она накрыла сковородку крышкой, перекинула волосы на правое плечо и упёрлась затылком в его грудь. Он был тёплый и такой желанный, что у неё задрожали ноги, напоминая об их вчерашнем приключении.        — При дневном свете всё кажется более реальным, правда? — Тихо спросила она, поднимая взгляд на его подбородок, ловя его губы своими и прижимаясь к его ладони, касающейся щеки. — Я люблю тебя, Хоп.        — А я тебя, Джойс. — Он вздрогнул от того, какой шёлковой была её кожа под его пальцами, от того, какими простыми были их признания. — Как ты себя чувствуешь?        — Голова болит, но это от того, что я хочу есть и выкурила, наверное, все сигареты этого мира за одну ночь. — Её голос слегка хрипел после тяжёлой ночи и этот звук пробуждал в Хоппере желание касаться её сильнее. — Может ещё и от того, сколько всего я вспомнила и рассказала тебе, я не знаю.        Он коснулся раскрытой ладонью её плеча, пока она выключала огонь под сковородкой и слегка поднималась и опускалась на носочках, прижимаясь к нему бёдрами. Это было возбуждающе и он оценил её настроение, снова покрывая поцелуями её шею, пробегая пальцами по её груди и соскам. Она вздрогнула, когда он сжал один из них через ткань её водолазки, от мест его поцелуев пробегали мурашки, направляя возбуждение к низу её живота. Это было так просто, без боли, без паники, это было так органично — его рука, забирающаяся под пояс её джинсов. Он расстегнул пуговицу и ширинку и свободно устроил ладонь на её лобке, под трусиками, касаясь кончиками пальцев клитора, почти невесомо, вынуждая её стонать.        — Я приготовила яичницу… Ах… — Он надавил на клитор и сделал несколько круговых движений, пробрался под всю её одежду и потянул её за сосок. Она стонала, прижимаясь к его руке сильнее, её тело было несогласно с тем, о чём пытался говорить здравый смысл. — Нам надо вернуться в больницу, мальчики ждут… О!        — Я обещал, что ты будешь чувствовать себя хорошо, а у тебя болит голова… — Джим снова надавил и сдвинул кисть, от чего она откинула голову на его плечо и закусила губу. — Твои штаны мешают, Джойс.        Он стянул их вместе с трусами до колен и снова запустил руку ей между бёдер. Она схватилась за ручку верхнего шкафчика, и поддалась его прикосновениям. Его пальцы были настойчивыми и ласкали её с таким остервенением, что Джойс не могла сдерживать стоны и крики, срывающиеся с её губ. Она чувствовал, как намокает от его прикосновений всё сильнее и сильнее, как его пальцы сжимают и трут, как страстно он дышит ей в макушку, целуя её в волосы. Это было прекрасно, она не думала больше о кофе и завтраке, не думала об усталости от всего, она думала только о том, как правильно ощущать его пальцы на себе. Он остановился и ввел в неё кончик указательного пальца, прижав подушечку большого к клитору, двигая им из стороны в сторону, она застонала громче, насаживаясь на его палец, давая понять, что хочет большего. Он не стал сопротивляться, а внял её молчаливой просьбе, добавив к указательному средний палец, двигая ими в ней. Она собиралась кончить, быстро и бурно, ощутила на щеках слёзы и желание почувствовать его губы на своих губах.        Хоппер согнул пальцы, продолжая давить и двигать рукой, её мышцы сжимались, не желая выпускать его из своих бережных тисков. Ему нравилось чувствовать, как она дрожит и видеть, как по её шее пробегают мурашки от надвигающегося оргазма. Она была так близко, что он не мог позволить себе разочаровать её. Усилив давление на клитор, он задвигался быстрее и она захныкала, быстро и тяжело дыша ему в плечо.        — Джим, я сейчас, я уже… — Она сорвалась, застонала, не закончив предложение. — Джим!        Её влагалище сжалось, судорожно, один спазм, второй, третий, неконтролируемо и быстро, он застонал. Она ударилась головой о его подбородок, но он не прекращал двигать пальцами, продлевая её ощущения. Его имя сорвавшееся с её губ во время оргазма — благословение, о котором он мечтал всю жизнь. Она дрожала, когда он наконец вытащил пальцы, облизал их, смакуя её вкус на языке, развернул её к себе и страстно поцеловал, натягивая на неё бельё и джинсы.        — Голова болит? — Его голос был серьёзным, но в глазах блестел огонёк, она улыбнулась ему.       — Нет, теперь у меня вообще ничего не болит. — Она провела ладонями по его лицу, привстала на цыпочки и легко поцеловала его в губы. — Ты — коварный человек, Джим Хоппер!        — Корми меня, женщина! — Притворно-мужлански воскликнул он, хлопая её ладонью по ягодице. Она засмеялась, звонко и радостно, этот звук наполнил комнату и его сердце.       Джойс, расслабленная донельзя вытащила из шкафчика над раковиной две тарелки, разложила в них яичницу, отыскала в полке две вилки и поставила завтрак на стол. Перед тем как сесть, она поставила между ними пепельницу, но, когда Хоппер потянулся за сигаретой, сурово указала глазами на еду. Они ели в тишине, потому что хотели простого единения, а не обсуждения всего, что случилось за последнюю неделю и за последнюю жизнь. Она любовалась тем, как он стирает с подбородка каплю сливочного масла и облизывает горький кофе с губ, как блестят его глаза в утреннем свете, она любовалась тем, насколько влитым он кажется на её кухне. Лонни никогда не был таким здесь, даже до появления детей, даже когда их отношения отдавали счастьем, потому что в её сердце это место было для Хоппера. Она не чувствовала вкуса еды и кофе, полностью поглощённая тем, какой он красивый, сидит перед ней, сколько благодарности в его глазах, какими улыбками он одаривает её. Любовь в её сердце вытеснила страх и тревогу, остановила мечущуюся душу и успокоила мысли, бегущие со скоростью света. Всё закончилось и она имела право быть счастливой.        — Я не понимаю, Джойс… — Его взгляд стал серьёзным, из голоса пропали игривые нотки, он зажёг спичку, подкурил две сигареты, протянул одну из них ей и продолжил: — Как ты можешь разговаривать с Лонни после всего, что он сделал с тобой, почему ты не сменила фамилию после развода?        — Эм… — Это была слишком резкая смена темы и Джойс пару раз удивлённо моргнула, пытаясь найти понятный и простой ответ. — Знаешь, Хоп, от Лонни мне досталась не только боль. Я родила от него троих детей, троих чудесных детей.        — Да, но он же совершенно не участвует в их жизни. — Подметил Джим, указывая на неё сигаретой. — Это только твои дети, ты заботишься о них, ты помогаешь, кормишь, покупаешь одежду, спасаешь из параллельных миров, он их не заслуживает, он совершенно ничего не делает.       — Уилл не помнит его жесткости, он всё ещё лелеет надежду о том, что его папа придёт поддержать его на научный конкурс. Думаю, что ничего из того, что говорит Джонатан, или я, его не убедит, Джим. Я не могу отнять у своего ребёнка надежду, его мечту о том отце, которого он хочет. — Она замолкает, задумчиво смотрит в окно и улыбается. — Уилл звонит ему, хотя этот… Лонни… не всегда берёт трубку, а когда берёт навешивает кучу ярлыков, уверяет, что «настоящий мужик» должен уметь драться, а в руках держать бейсбольный мяч, а не карандаш, Уилл всё равно воодушевлён этими разговорами. Я думаю, он рад, что в его мире есть взрослые, которых он может называть «своими»… Я бы хотела, чтобы он был счастлив, поэтому я всё ещё Байерс, потому что не хочу, чтобы они оставались в мире, где у них «свой» только Лонни.        — Почему ты так спокойна, если думаешь, что Одиннадцать и Уна были одним человеком? Если она погибла, то… — Он совсем не знал, как закончить своё предложение, он не знал имеет ли право обвинять её в отсутствии горя.        — Я не могу сосредоточиться на этом, если честно, ощущение её смерти преследует меня всю жизнь и оно перманентно… — Она печально улыбнулась и пожала плечами. — Я не совсем осознаю, что действительно держала её руки в своих и смотрела в её глаза, словно это какой-то горячечный бред. Я потеряла её много лет назад и повторная потеря просто вскрыла рану, с которой я живу всю жизнь. Мне есть куда идти дальше, я должна бороться ради мальчиков, ради тебя, так что я выбираю не испытывать боль.       Какое-то время они молчат, она смотрит в окно и эмоции на её лице сменяют одна другую, он смотрит на неё и пытается понять, что она чувствует. Он знает, как больно, когда тебе напоминают о смерти твоего ребёнка и просит у неё мысленного прощения за свои вопросы, но он должен знать, как она относится к этому. Ему недоступен ход её мыслей, но если она не хочет убить бывшего мужа за то, что он делал с ней, то он примет это и обуздает свой гнев. Может быть он не может вычеркнуть Лонни Байерса из их жизни, но он может заполнить пробелы и залечить раны, он может любить её на этом столе, или там, где она скажет, и делать это так, что она даже не вспомнит, что секс может причинять боль. Он может устроить Джонатана в колледж, помочь ему починить машину, и каждый день интересоваться его новыми фотографиями. Он может забирать Уилла из школы и ходить на его научные конкурсы хоть каждый день, лишь бы видеть его улыбку, он даже может разобраться в устройстве его любимой настольной игры. Вряд ли этого хватит, чтобы заполнить дыру, которую отец оставил в душах этих детей, но это будет чем-то светлым, чем-то хорошим.        Сигаретный дым наполняет воздух, кухня завалена хламом и грязной посудой, но для них двоих нет лучшего места в мире. Они докуривают сигареты, допивают остывший кофе и смотрят друг другу в глаза. Джеймс Хоппер младший находит себя на этой кухне, в шоколадных глазах женщины, открывшей для него дверь в свой мир, доверившей ему все свои тайны и клянётся себе, что не подведёт её. Джойс Байерс, в девичестве — Мальдонадо, отпускает контроль, пропадая в его синих глазах, в их морской глубине, она знает, что никогда больше не станет отталкивать его и попробует разделить с ним свою ношу. Они встают одновременно, ставят тарелки в раковину, надевают куртки и выходят из дома держась за руки.        В больнице было не так страшно, как вчера, Хоппер не отпускал руку Джойс, когда они шли по длинным коридором, направляясь в отделение педиатрии. Обычные холодные стены здесь покрывали яркие рисунки и, туда-сюда, занимаясь своими делами, сновали дети разных возрастов. Палата Уилла была в конце коридора, но ему казалось, что зайдя в неё, они не увидят ничего хорошего, как было всегда, когда он заходил в палату к Саре… Джойс ободряюще сжимала его ладонь своей и смотрела вперёд, она всегда смотрела вперёд.       Когда Уилл проснулся, рядом сидел Джонатан, надев наушники и слушая что-то на своём кассетном плеере. Протянув руку, мальчик коснулся локтя старшего брата, чтобы привлечь его внимание. Парень подскочил и стянул наушники с головы, схватил младшего брата за плечи и прижал к себе. Уилл был почти уверен, что Джонатан не успокаивает его, а успокаивается сам, что ему нужно почувствовать его физически, что он снова может помочь и контролирует ситуацию.        — Где мама? — Голос мальчика хрипел, его голосовые связки ещё не восстановились после вторжение иного существа, он потёр саднящее горло рукой, оглядывая комнату. — И Хоппер?        — Шеф увёз её домой, чтобы она поспала, вчера вечером ей стало плохо… — Джонатан погладил его по волосам и усмехнулся. — Ты хочешь поесть, или попить? Я могу сходить в кафетерий, или к автомату с конфетами, всё, что тебе нужно, друг!        — Ну, вообще-то я бы не отказался от своей рации и скиттлс с банкой колы. — Улыбнулся мальчик, рация тут же оказалась на кровати, а брат встал и вышел, собираясь купить в автоматах всё, что было запрошено.        Больничная палата была залита солнечным светом и Уилл был так счастлив от того, что видит всё таким ярким и радостным, что перед глазами больше не тянутся потусторонние растения и не слышны раскаты грома и рыки чудовищ. Он осматривал стены и простыни на своей кровати, любовался обычными пылинками в воздухе, вспоминая те хлопья иного мира, которые ему приходилось вдыхать на протяжении всех этих ужасных дней. Он был рад вернуться, он чувствовал себя спокойно, свободно, он чувствовал себя сильнее, чем был раньше. Взяв рацию, он осторожно сжал её в руках, вытянул антенну и нажал на кнопку, поднося к лицу.        — Майк, Дастин, Лукас, я на линии, жив, приём. — Горло болело, но мальчик не обращал на это внимание, взволновано ожидая ответного треска рации.        — Уилл, ты проснулся! Как ты себя чувствуешь? Мы хотели остаться, но родители увели нас домой, когда ты уснул! Приём. — Голос Майка был трескучим от помех, но радостным и у Уилла потеплело на душе.        — Мама сказала, что завезёт нас к тебе после обеда. Приём. — Дастин привычно шепелявил и на сердце стало ещё теплее.        — Моя мама испекла для тебя печенье, я чудом отбил его у Эрики, так что тебе повезло. Приём. — Лукас, как всегда был более серьёзен и приземлён, чем все остальные и более спокоен, он отражал надёжность в их группе.        — Жду не дождусь, когда мы сможем закончить кампанию. Приём. — Уилл смеялся и думал о том, о чём думал всегда, до того, как попал в перевёрнутый мир.        — А я жду, когда ты расскажешь нам о том, где ты был! Это же такой научный феномен, мы должны всё изучить, всё обсудить! Приём. — Голос Дастина был едва различим, потому что стоило ему сказать об этом, как комната наполнилась пугающими тенями.        Уилл начал судорожно озираться по сторонам, черные лианы поползли по стенам палаты, солнце померкло, по коже пробежала дрожь. Он чувствовал смертельный холод, словно температура в комнате резко упала на несколько градусов. Отдаленно, из рации, слышались препирательства его друзей о том, что ещё не время спрашивать о таком, но ему уже было не до разговора. Пыль, которая до этого внушала ему спокойствие, теперь превратилась в частицы чего-то пугающего, воздух стал гуще и наполнился запахом разложений. Мальчик почувствовал, как по лбу стекает пот и пытался вдохнуть поглубже, но ничего не выходило, ему было страшно. Дверь с грохотом распахнулась, напоминая о тех звуках, что он слышал там и в проёме застыла фигура демогоргона. Он был огромным и свирепым, чуть наклонённым в его сторону, он тяжело дышал и казалось, можно было услышать, как его слюна капает на пол.        Джонатан быстро купил всё необходимое в автоматах и поспешил обратно в палату, он обещал маме, что не оставит Уилла и собирался исполнить свои слова. Он не спал всю ночь, встревоженно следя за каждым трепетанием его ресниц и поворотом, готовый схватить его в охапку и бежать, если что-то случится. И вот, он видит его, с обезумевшими от страха глазами, рация лежит на полу, а он тяжело дышит, весь покрытый потом. Джонатан роняет всё, что держал в руках на ближайшее кресло и спешит к младшему брату, хватает его за плечи, но мальчик не реагирует. Он выглядит в точности так, как мама вчера вечером и Джонатан пытается вспомнить, что делал Хоппер.        — Эй, Уилл, я здесь, ты в безопасности! — Твёрдо говорит подросток, сжимая худые руки брата. — Ты меня слышишь? Тебе нужно сосредоточится на моём голосе, хорошо?        — Страшно… Я не могу дышать! — голос Уилла заучит сдавленно, а взгляд мечется между лицом брата и стенами. — Холодно, здесь холодно!        — Нет, смотри на меня, у меня тёплые руки, ты сидишь на мягкой кровати, тут светло и спокойно. — Парень дотрагивается до волос мальчика, убирает их со лба, ловит его взгляд. — Тебе нужно вдохнуть, глубоко, повторяй за мной.        Они дышат, сначала в разнобой, но потом их вдохи и выдохи становятся ритмичными и звучат в унисон. Взгляд Уилла становится более осознанным и он цепляется за брата, забирается в его объятия, сворачивается калачиком. Страх постепенно отступает, его место занимает усталость и какое-то время Уилл находится в состоянии дрёмы, его мысли медленно текут, он расслабляется. Джонатан гладит его по спине и волосам, шепчет что-то успокаивающее, немного напевает одну из любых песен брата и покачивается. Он не закрывает глаза, потому что чувствует, что может перенестись в то время, когда укачивал его так, под музыку, пока в соседней комнате отец устраивал маме настоящий террор, это то воспоминание, в которое он не готов возвращаться. Уилл не знает о чем думает его брат, от этого не особо размышляет над своим следующим вопросом.        — Папа волновался? — Его вопрос звучит так невинно, в нём только любопытство и тревога о том, что он мог доставить неудобство своим исчезновением, у Джонатана сжимается сердце.        — Он приезжал. — Парень говорит коротко, надеясь, что этим остановит поток вопросов, но плотину прорывает:        — Он помогал меня искать? Он успокаивал вас с мамой? — Уиллу почти хочется спросить: «Он сделал что-то хорошее и мама его простила?», но этот вопрос всегда остаётся не заданным, потому что ответы на предыдущие всегда исчерпывают любопытство.        — Мама звонила ему, когда ты пропал, но у него было много других дел… — Джонатан не хотел бить брата по больному, но и не собирался строить вокруг фигуры Лонни воздушных замков. Его раздражало то, с каким благоговение младший брат говорил об их отце, ему хотелось стереть это, он был слишком жестоким, чтобы хоть кто-то считал его хорошим человеком. — Он приехал, когда узнал, что ты погиб, он… Мама разговаривала с тобой через гирлянды, знаешь, вела себя странновато, а я ещё не знал, что она права. Мы с ней поругались посреди города… Я сильно кричал на неё, а она на меня… И… Я устраивал твои похороны, знаешь, было так страшно. Приехал Лонни, они снова ругались, он просто хотел страховку, хотел кого-то засудить, ему нужны были деньги… Мама выгнала его, опять, я не знаю, что сказать тебе ещё, Уилл. Лонни вёл себя так же, как и всегда себя ведёт.        Мальчик выбрался из объятий брата и развернулся к нему спиной, положил голову на подушку и закрыл глаза. Он ничего не ответил, потому что чтобы он не сказал Джонатану о папе, это никак не изменит его отношения, Уилл думал о том, что, возможно, их семья стала бы счастливой и папа с мамой нашли бы общий язык, возможно его исчезновение могло бы сплотить их всех. Уилл представлял, как папа обнимает его после разлуки, прижимает к себе и говорит, как сильно он гордится им, говорит ему, что его сын — самый смелый мальчик во всём мире. Уилл думал о том, что теперь папа бы перестал называть его девчонкой, или педиком, он бы сказал, что не все настоящие мужчины смогут сделать то, что он сделал. Они бы вместе пошли в кафе, мама бы заказала много картошки фри и большой молочный коктейль, она бы смешно морщила нос, когда папа пытался доказать ей, что нет ничего лучше кетчупа и её привычка использовать напиток в качестве соуса — странность. Он бы сдался, когда она обмакнула свою картошку в молочную густую пену и протянула ему. Джонатан бы сфотографировал их, за их милыми шутками, съел бы свой бургер и умолял бы Уилла поделиться. А сам Уилл сидел бы между родителями на узкой скамейке и чувствовал себя счастливым. Это были его мечты, но они снова разбились о суровую реальность, даже его смерть не вернула мир в их семью, у него в горле стоял ком невыплаканных слёз и никакие слова не могли помочь ему справится с этим.        Они сидели в молчании, пока не зашёл врач: мужчина, немного старше мамы и Хоппера, седоватый, но с милым и доброжелательным выражением лица.        — Ребята, я — доктор Оуэнс, лечащий врач Улла, новый глава лаборатории, ваши родители здесь? — У него был приятный спокойный голос, он легко улыбался и внушал доверие.        — Нет, но мама скоро приедет. — Ответил Джонатан, пожимая врачу руку. — Вы можете поговорить со мной, я в курсе всего произошедшего.        — Я ценю вашу заинтересованность, молодой человек, но всё же мне нужно поговорить с вашей мамой. — Доктор склонил голову к правому плечу и обратился к Уиллу: — Как себя чувствует наш юный герой?        — У меня был приступ, как будто я снова в том месте и тут монстр! — Мальчик ответил через чур возбуждённо и тут же смущённо опустил глаза.        — Я должен предупредить тебя, что это возможно повторится и не один раз, мальчик мой, это называется посттравматическим стрессовым расстройством, оно возникает после тяжёлых событий. Такое случается с солдатами, вернувшимися с войны, с теми, кто пережил такое, что сложно объяснить своим близким. — Мужчина присел на край кровати мальчика и положил большую ладонь на его плечо. — Я бы посоветовал тебе рассказывать о том, что ты видишь во время приступов кому-нибудь. Это не обязательно должна быть твоя мама, хотя я уверен, что она хотела бы, чтобы ты был откровенен с ней, или твой брат, ты можешь поделиться с тем, с кем хочешь, но очень важно не держать это в себе. Не бойся плакать, или злиться, ты можешь выражать свои эмоции, это поможет тебе на пути к выздоровлению. Понимаешь?        — Да, хорошо. — Уилл улыбнулся одним уголком губ, смущённо и неуверенно. — У меня болит горло и кружится голова.        — Горло будет восстанавливаться после травмы ещё какое-то время, но я посмотрю, если ты не против. — Доктор достал фонарик из нагрудного кармана своего халата, включил его и продолжил: — Открой рот и высунь язык. Так…       Судя по выражению его лица, он был не удивлён тем, что увидел и удовлетворённо кивнул.        — Сейчас там раны, они начинают заживать, но лучше воздержаться от чипсов и всякой вредной еды, которая может повредить горло. — Мужчина усмехнулся, хлопая мальчика по плечу. — Там на стуле лежат конфеты, но их я бы тоже не ел на твоём месте, в них слишком много лимонной кислоты, а вот колу можешь выпить, только сначала выпустите немного газов из неё, чтобы она не была такой щекотливой.        — Вы можете взять конфеты себе, доктор Оуэнс! — Вдруг заверил его мальчик, Джонатан удивлённо поднял брови на это заявление, но ничего не сказал, врач тоже удивился и улыбнулся.        — Хорошо, спасибо за угощение. — Мужчина встал, забрал пачку скиттлс и посмотрел на ребят. — Когда придут ваши родители, скажите им, чтобы связались со мной через медсестру, нам нужно многое обсудить с ними.        Ещё двадцать минут после ухода врача братья сидели в тишине, они думали об отце, но не обменивались мнениями на его счёт. Уилл продолжал думать о том, что папа был бы рад тому, что он жив, думал, что то, как их отношения с мамой не могут прийти к миру, как бы она не старалась, очень печально. Джонатан вспоминал побои, которые оставлял Лонни на его теле и на теле мамы, он вспоминал, как надевал на Уилла наушники, повышая громкость песен на максимум, чтобы он не слышал те слова, которые кричал отец, те звуки, которые он извлекал из мамы. Парень знал, что он делал с Джойс, знал, что она из-за всех сил молчала, сопротивляясь боли и унижению, чтобы они с Уиллом не переживали, чтобы не боялись. Он знал, что она закусывала губы, от этого они всегда были в крови и трещинах. Джонатан вспоминал, как первый раз ударил отца: он вернулся из школы, ему было девять лет, приехал на велосипеде, зашёл в дом и услышал крик, доносящийся из родительской комнаты, мама лежала на кровати, её лицо было залито кровью, а он возвышался над ней, расстегивал штаны; он помнил, как мама смотрела на него с ужасом, как она глазами просила его уйти, но он взял с тумбочки пепельницу и, разбрасывая окурки, ударил отца по голове; он рассёк ему кожу и выбежал из комнаты, пока Лонни приходил в себя, позвонил в полицию и, вырываясь из крепких рук, убежал. Это было началом конца брака его родителей. Джонатан ненавидел Лонни, поэтому, каждый раз, когда он слышал в голосе Уилла воодушевление, он злился.        Джонатан удивился, когда увидел, что мама и шеф Хоппер держатся за руки. Он был уверен, что они даже не знали имён друг друга, когда всё началось, так что этот жест показался ему неуместным, как во время всего этого, они умудрились сблизиться на столько, чтобы зайти в палату Уилла держась за руки? Мама выглядела лучше, чем вчера, отдохнувшей и даже, немного, более счастливой. Хоппер был нервозен, но то, как большой палец женщины поглаживал его ладонь, казалось, успокаивало его.       — Хей, Уилл, малыш, как ты? — Джойс бросилась к сыну, выпустив руку Хоппера, и прижала его к себе. — Прости, что мне пришлось уехать, но сейчас я здесь и не оставлю тебя, хорошо?        — Мам, всё нормально, честно, мы тут с Джонатаном здорово повеселились! — Уилл просиял, обнимая маму и с любопытством поглядывая на Хоппера. — Ребята сказали, что придут после обеда! И ещё заходил доктор Оуэнс, он такой классный!        — Доктор? Что он сказал? — Встрял в разговор Хоппер, встревожено оглядывая мальчиков.        — Что стоит попросить медсестру позвать его, когда придёт мама. — Буркнул Джонатан, сложив на груди руки и утопая в своём кресле.        Хоппер заметил эту перемену в настроении подростка сразу, как они зашли, он окинул их с Джойс взглядом и сразу помрачнел. В этом не было чего-то удивительно, Джим ждал от подростка такой реакции, с таким опытом общения со взрослыми мужчинами как у него, по другому не могло и быть. Это было ожидаемо и Хоппер не собирался отчитывать парня за неуважение, или, какие бы то ни было, эмоции, мальчик имел право относиться к тем, с кем общается его мама с настороженностью.        — Я пойду, узнаю, где мы можем его найти. — Мужчина взъерошил Уиллу волосы, погладил Джойс по спине, ободряюще улыбнулся Джонатану и вышел из палаты, оставив мать наедине с сыновьями.        Подросток подождал пока шаги Хоппера стихнут, наклонился к маме и прошептал так, чтобы никто случайно не услышал:       — Мам, серьёзно, Хоппер? — Парень нахмурился и выглядел почти оскорблённым тем, что его мама ходит за ручку с мужчиной. — Это вы когда успели? Между лампочками, спасением Уилла и паническими атаками?        — Стоп! Джонатан, мне достаточно лет, чтобы во всём разобраться и не краснеть перед тобой за свой выбор. — Джойс тоже говорила тихо, но уверенно, Уилл переводил взгляд с мамы на брата и обратно, внимательно слушая их разговор. — Я люблю его и этой информации должно быть достаточно для тебя сейчас.       — Любишь его?! Ты его даже не знаешь, мама! — Парень схватил её за ладонь, отчаянно желая образумить. — Ты вообще в курсе, что он… он с каждой второй женщиной в городе… ему вообще всё равно с кем, ты в своём уме?!        — Я повторяю, в первый и последний раз, у нас с Хоппером достаточно долгая история и я не потерплю подобных высказываний в его адрес, ты понял меня? — Джойс сурово посмотрела на старшего сына, но потом смягчилась, понимая, что он всего лишь заботится о ней. Он был слишком юн и всю жизнь беспокоился о ней, он имеет право получить ответы на свои вопросы, он имеет право высказать свои мысли и чувства по поводу её отношений. — Прости, я могу объяснить тебе всё, что хочешь, но сначала я поговорю с врачом Уилла, хорошо? Я не знаю поймёшь ли ты меня, но думаю тебе станет яснее, что происходит и как это случилось. Вы же знаете, мальчики, у меня нет от вас никаких секретов.        Она закончила говорить, когда вернулся Хоппер и позвал её в коридор. Они шли вдоль больничных стен, снова переплетя пальцы, то и дело бросая друг на друга нежные, но грустные взгляды. Больницы никому из них особо не нравились. Джим остановился возле одного из кабинетов и посмотрел на Джойс, кивнул, давая понять, чтобы она шла, а он подождёт её здесь, но она упрямо потянула его за собой. Дверь открылась со скрипом и мужчина, сидящий за столом, поднял на них взгляд. Его серые глаза сначала показались недоверчивыми, но потом он улыбнулся и сказал:        — Родители Уилла, да? — Мужчина встал из-за стола и улыбнулся им. — Проходите, присаживайтесь, я хочу заверить вас, что с вашим мальчиком всё будет хорошо, но всё же есть вещи, на которые стоит обратить внимание.        — Что за вещи? — Голос Джима был слегка грубоват, он поспешил прочистить горло, пока врачу не показалось, что он задаёт вопросы с каким-то вызовом.        — У него, скорее всего, будут проявляться симптомы посттравматического стрессового расстройства, могут быть кошмары и панические атаки, я хочу, чтобы вы были готовы и не давили на него. Если он захочет вам рассказать, то пусть расскажет, но если нет, то не стоит вытягивать из него информацию силой. Мне нужно знать, знакомы ли вы с техниками по борьбе с паническими атаками? — Оуэнс осмотрел своих собеседников и уверенный кивок Хоппера успокоил его. — Отлично, у него повреждена трахея, но в остальном всё хорошо, анализы в норме, но я бы попросил вас привозить его в лабораторию раз в две недели, чтобы я мог осмотреть его и выяснить повлияло ли на него другое измерение как либо ещё.        — Пока что никаких следов влияния не обнаружено? — Подала голос Джойс, сильнее сжимая руку шерифа. — Есть ли ещё шанс, что повторится что-то подобное, доктор Оуэнс?        — Я так не думаю, Джойс, теперь я возглавляю лабораторию, все эксперименты с возможностями человеческого разума и организма завершены, теперь мы просто наблюдаем за появившимся порталом и проводим исследования того мира, но ничего больше. — Мужчина замолчал на долю секунды, взял со стола какую-то папку и протянул её Джойс. — Я нашёл это в документах Мартина Бреннера, о тех экспериментах, которые он проводил над детьми. Думаю, это должно принадлежать вам.        Джойс посмотрела на папку, она была картонной, на ощупь в ней было несколько листов с текстом и что-то ещё. На обложке было написано «№11», это была информация о её девочке, о её малышке и на секунду женщина замерла, но потом развязала папку и распахнула, чувствуя руку Джима на спине. Первое, что ей бросилось в глаза — свидетельство о рождении и свидетельство о смерти, у неё сбилось дыхание, Уна Джейн Байерс, там было её имя, имя, которое дала своей дочери Джойс, по её спине пробежала дрожь.        — Субъект «одиннадцать», имя при рождении — Уна Джейн Байерс, одна из двойни, брат — Уильям Джон Байерс, в отличие от него, необходимый ген у неё зашкаливает, мать — Джойс Байерс, волевая, упрямая, настойчивая, провела в лаборатории семь месяцев во время беременности, применяли к ней программу под номером «4», есть недочёты, отец — Алонсо Байерс, ничем не примечателен, обычный. — Прочитала Джойс вслух, осторожно переворачивая листок и находя на нём официальные печати. — Субъект «одиннадцать», способности — телекинез, дистанционное наблюдение, пространственно-временные манипуляции — под вопросом. Она?.. Они забрали… Она?..       — Мне очень жаль, Джойс, от всего правительства и от лаборатории, я приношу вам свои извинения… — Врач скорбно опустил голову, но ту же был прерван криком Хоппера:        — Извинения?! Какие ещё, блять, извинения?! Вы убили нашего ребёнка и приносите эти, нахуй никому не нужные, извинения?!        Джим вскочил со стула и схватил врача за лацканы халата, встряхивая и притягивая к себе. В его глазах была печаль и смирение, но ничего больше и Хоппер отпустил его, оборачиваясь к Джойс, сжимавшей в руках какой-то маленький пакетик. Он присел рядом с ней на колени, уверенный, что ей нужна его помощь, но она была спокойна. На её ладони лежал небольшой полиэтиленовый пакет с зип-замком, а в нём был пучок тонких детских волос, на пакете была надпись: «волосы субъекта “11”, отстрижены при рождении». Джойс посмотрела на Джима и засмеялась, прижимая к груди папку, оттуда посыпались фотографии: Уна во всех возрастах, играющая в какие-то скудные игрушки, сжимающая банку колы силой мысли, плавающая в ванне, такая одинокая. В её смехе была боль и освобождение, в каждом звуке, вырывающемся из груди, была слышна начинающаяся истерика и Хоппер, не теряя времени, прижал её к своей груди.        — Я думаю, что ваша девочка жива, но пока не могу найти её, думаю, она сбежала туда, убивая монстра. — Снова подал голос Оуэнс, садясь на край своего стола. — Я хочу чтобы вы знали, что когда она найдётся, я сделаю всё, что зависит от меня, чтобы Уна была дома, с вами. Завтра можно будет забрать Уилла домой, сегодня я ещё за ним понаблюдаю.       Джонатан ненавидел это бесконечное ожидание, но, когда мама с Хоппером вернулись, она была бледной и встревоженной, а он злым и возбуждённым, но всё ещё поддерживал её, аккуратно заводя в палату, не убирая руки с её поясницы. Джойс не хотела ничего говорить и протянула старшему сыну папку, полученную от Оуэнса. Джонатан долго изучал её и было сложно сказать, какие эмоции были написаны на его лице, от сожаления, злости и печали, до вдохновения и радости, они сменяли одна другую, в итоге, передав папку Уиллу, он сказал:        — Мам, мне так жаль, что мы не узнали этого раньше…        — Так та девочка, которую я видел в изнанке, она была моей сестрой? — Голос Уилла был тихий и грустный, он сжимал одну из её фотографий и чуть сдерживал слёзы. — Я всегда чувствовал, что чего-то не хватает, почему ты не сказала мне, мама?        — Я с трудом пережила её смерть тогда, детка… — Джойс почувствовала, как Хоппер сжимает её плечо, его рука такая тёплая и надёжная и она кладёт на неё свой подбородок, прижимаясь ближе, желая почувствовать его сильнее. — Мне жаль, прости меня…        — Так что произошло между вами? — Вернулся к теме прошлого разговора подросток, указывая на взрослых. — Я имею в виду, мама ясно дала понять, что всё это не то, чем кажется, но всё-таки…        — Мы… — Джойс взяла руку Хоппера в свою, бросив на него искрящийся надеждой взгляд, он ободряюще кивнул ей. — Мы вместе, мы любим друг друга и собираемся остаться вместе навсегда, мальчики.        — Но, когда это успело произойти? — Удивился Уилл, всё ещё грустный, но уже более спокойный.       — Двадцать лет назад, парни, ваша мама была самой большой моей любовью. — Хоппер был тихим и спокойным, уверенным, он продолжил рассказ, понимая, что на плечи Джойс и так свалилось слишком много. — Мы были вместе и строили планы, но потом меня забрали на войну и я принял самое ошибочное решение в своей жизни, я ушёл от неё, потому что не хотел, чтобы она страдала если бы я погиб. Я был молод и глуп, я разбил её сердце и своё разбил тоже, в итоге мы столько лет страдали, пытаясь найти друг друга в других людях, не понимая, что всё что нам нужно — у нас под носом. Но сейчас, сейчас я понял, что ни за что на свете больше не повторю своих ошибок, теперь вы двое и ваша мама — моя ответственность, моя семья и моя любовь, а если предположение доктора Оуэнса окажется верным и ваша сестра всё ещё жива, я сделаю всё, чтобы вас больше никогда не разлучили.        — Мама, ты считаешь, что она жива? — Тут же оживился Уилл. — Мы можем верить доктору Оуэнсу?        — Я не знаю, милый, я не знаю…        — Послушайте, мне нужно вернуться в участок, а Джонатану нужно отдохнуть, но у вас дома полнейший разгром. — Порывшись в карманах, Хоппер достал ключи и протянул парню. — У меня тоже бардак, неделю назад у меня было ужасное состояние, а последнее, что я там делал — искал жучки, но там не было пожара и никто не пытался прорубить портал в иное измерение топором. Пока я навожу уют и порядок у вас, вы поживёте у меня, договорились? Возьми дома всё необходимое и езжай в трейлер, для нас четверых там хватит места, но вам с Уиллом придётся пожить в одной комнате.        Недоверчиво посмотрев на шерифа, парень всё же взял ключи, запоминая адрес, решая, что его доверие ещё не завоёвано, но Хоппер, за неделю, сделал больше чем Лонни за всю его жизнь. Он был готов дать их странным отношениям шанс.