один разговор, одни объятия, один поцелуй в макушку, а потом её снова не стало

      Она проснулась от жара, было ощущение, что в комнате разожгли костёр, но это был всего лишь Хоппер, обхвативший её руками и ногами. Он не храпел, на удивление, только тихонько сопел ей в макушку и от этого по телу пробегал мучительный зной. Она откинула в сторону одеяло левой ногой и бешено зашевелилась, стараясь выбраться из горячих объятий, потому что ощущение, что она сгорит, душило её. Он проснулся, отпустил её и сонно смотрел, как она садиться на краю кровати, упирается ладонями в матрас и опускает голову, тяжело дыша. У неё болела голова, словно она выпила вчера как минимум пол бутылки виски, а между ног слегка саднило. Она почувствовала горячую руку Хоппера на пояснице, зашипела, дёрнулась и сползла с кровати на холодных пол.        — Не трогай меня! — Это было грубо, она знала, что могла обидеть его и сразу пояснила, что имела в виду: — Мне слишком жарко, Хоп, ты нагрелся как, блять, печка. Я не могу дышать…        Он встал с кровати и ушёл из комнаты, но Джойс не отреагировала на это, потому что мутное сознание подсказывало, что дело не только в мужчине. Её бил озноб, она дрожала, стало невыносимо холодно и она снова забралась под одеяло, свернулась калачиком и обхватила руками свои ледяные стопы. Он вернулся назад, такой же голый, как раньше, со стаканом воды, градусником и упаковкой парацетамола, в её голове всплыл вопрос, откуда он знает, где аптечка, но тут же растворился, когда она села и вцепилась пальцами в стакан.        — Кажется, у тебя температура, Джойс, ты вся дрожишь. — Его голос был хриплым после сна и она подалась на встречу его губам, коснувшимся её лба, ей хотелось свернуться в его объятиях калачиком, но это казалось испепеляющим. — Давай проверим мою теорию и, если она верна, ты выпьешь парочку таблеток.        Она кивнула и сунула градусник подмышку, снова притягивая колени к груди и обнимая себя. Его руки гладили её по голове и он шептал что-то успокаивающее, она прижалась лбом к его бедру и ощутила прохладу, видимо он остыл, пока расхаживал голым по дому. Это обрадовало, но место на его ноге, к которому она прижалась быстро нагрелось и ей пришлось сместиться, чтобы почувствовать живительную прохладу.        — Я думаю, что это от переутомления и секса, мы собьём температуру и завтра ты будешь как новенькая, всё хорошо… — Хоппер осторожно забрал у неё градусник и, включив светильник на прикроватной тумбочке, внимательно посмотрел на ртутную шкалу. — Это тридцать девять и один, не удивительно, что тебя так колотит. Ну ка, давай, садись.        — Хоп… — Её голос звучал тихо, но она послушно села, голова закружилась, он протянул ей две таблетки, наполовину опустевший стакан и внимательно проследил как она их выпивает. — Уилл?..       — Он в больнице и Джонатан с ним, всё будет хорошо, завтра ты увидишься с ними. — Джим осторожно уложил её и лёг рядом. — Тебе нужно ещё поспать.        Она молчала, думая о том, что хочет сказать ему, обо всём, что случилось в её жизни, очень медленно жар отступает и она чувствует холод, чувствует, что кожу покрывает липкий пот, когда тело справляется с падающей температурой, сдвигаясь, она прижимается спиной к его боку. Он тёплый, не горячий, как ей казалось раньше, в воздухе витает сигаретный дым и она с удивлением понимает, что не заметила, когда он закурил. Джойс разворачивается к нему лицом, натягивая одеяло до подбородка, по её плечам пробегает дрожь от того, как бязь пододеяльника касается кожи, он внимательно следит за ней. Озноб прошёл, головная боль медленно растворяется в пространстве и она может спокойно вздохнуть, ей стоит поспать ещё несколько часов, но огонёк его сигареты отвлекает её от этой мысли. Пепельница стоит на его животе, поднимаясь и опускаясь от его дыхания, он осторожен, потому что курить в постели — опасно, но так привлекательно. Она тянется к его руке, дотрагивается до запястья своими холодными пальцами и он позволяет ей затянуться, а потом стряхивает пепел. Дым заполняет лёгкие, она остро ощущает пустоту в желудке и головокружение, расслабляющее мышцы, он даёт ей сделать ещё затяжку и, наконец-то, она чувствует себя человеком, а не массой из костей и плоти.        Хоппер помогает ей удобнее устроиться на его плече, жертвует для неё последнюю затяжку и тушит окурок. Он убирает пепельницу на тумбочку и обнимает её за плечи крепче, поправляет одеяло, опускает нос в её волосы. Они мягкие, тёмно-русые, хотя в освещении комнаты кажутся почти золотистыми, длинной  до ключиц и пахнут шампунем, ему нравится чувствовать их на своей коже. Она молчит, дышит ровно и глубоко, это его радует, ведь последнюю неделю, ему кажется, она лишь судорожно хватала воздух, только чтобы выжить, но не для того, чтобы жить. Она не спит, он знает, что она не спит и поэтому не боится разбудить её неловким движением или прикосновением. Он целует её в макушку, стараясь передать всю нежность, которую чувствует. Он знает, что Джойс — женщина, которая может защитить его и всех в этом городе, если придётся, женщина с неисчерпаемой верой в лучшее, женщина, которая костьми ляжет за того, кого любит, положит жизнь на ожидание, она оптимистка, нервная и напуганная, но сильная. Он знает, что она ненавидит, когда её жалеют, потому что жалость — признание того, что ей нужна помощь, а она может справиться со всем сама. Она не боится показаться сумасшедшей, не боится сплетен и разговоров за спиной, не боится одиночества, она — сильная и независимая женщина. От этого ему ещё сильнее хочется снять груз ответственности с её плеч, хотя бы часть того, что она несёт, разделить это. Он хочет быть ей партнёром, он не хочет указывать ей, показывать ей её место, потому что это невозможно, потому что она никогда не послушает его, какими бы не были его намеренья. Он любит её и будет там, где ей нужно, таким, каким она хочет его видеть, потому что он и так слишком много лет делал неправильные выборы.        — Ты знаешь, после того, как ты уехал на войну, мой отец совсем голову потерял. — Тихо говорит она, её дыхание щекочет его грудь, но он подавляет порыв поёрзать и внимательно слушает, она собирается ему рассказать обо всём, или это просто мысль высказанная вслух? Его рука гладит её по плечу, он упирается подбородком в её макушку и смотрит в окно, в темноту леса, она продолжает: — Лонни был выходом из того ада, который устроил папа, возможно он не был лучшим, но мне тогда было достаточно даже этого. Первый год после свадьбы был милым, у нас был секс, нормальный, которого я хотела. Это не было тем, что могло бы быть с тобой, но это было неплохо, знаешь? Иногда он даже заботился обо мне… Я скучала по тебе, представляла тебя и мне даже удавалось достичь оргазма, или чего-то отдалённо похожего, Лонни всегда думал, что это он такой молодец. — Она смеётся над бывшим мужем и в этом смехе столько горечи, что у Хоппера сжимается сердце. — Всё стало хуже, когда родился Джонатан, сначала Лонни гордился, что у него есть наследник, но потом, когда я не спала ночами, когда у меня пропало молоко, когда он плакал от голода, потому что смесь ему не особо нравилась, Лонни начал уходить. Он говорил, что ему это всё не интересно, что это женские вещи, что он включится, когда с сыном можно будет поиграть в мяч, он говорил, что зарабатывает деньги. Хуёвые деньги, раз я никогда их не видела. Он уже тогда спускал всё на алкоголь и шлюх… Я не спала месяцами, Джим, мне казалось, что я сойду с ума, потому что он был таким беспокойным, я просила о помощи, но мой муж даже не мог дать денег на няню, не то, что подержать ребёнка на руках, пока я посплю. Джонатан спал только, когда я пела ему и бродила по дому, он засыпал на моём плече, но стоило сесть на диван или замолчать и всё — слёзы. Когда ему было четыре месяца, когда я была одна, он кричал, а у меня пропало молоко окончательно, я… я… я бросила его в подушки, сюда, на кровать, и так кричала… Сука… Я так кричала, Джим, я просила его помолчать, хотя бы пять минут не плакать… Потом пришла Карен Уиллер, она тогда родила Нэнси, она обняла меня и сказала, что всё будет хорошо, покормила Джонатана грудью и уложила меня спать. У неё был Тэд, и, сейчас может и кажется, что ему нет никакого дела до семьи, но тогда он был с ней на каждом этапе, а я была одна, я была совсем одна…        Она замолчала, Джим сморгнул слёзы, выступившие на глазах, и прижал её к себе теснее. Он всегда знал, что Лонни Байерс — ненадёжный человек, но чтобы до такой степени? Ему хотелось приехать в Иллинойс и нахрен сбить этого ублюдка на полном ходу, но это могло подождать, сейчас достаточно было сжать в кулаке простынь. Джойс села прямо, потянулась за сигаретами и пепельницей, достала одну из пачки, чиркнула спичкой и подкурила. Она смотрела на огонь, зажатый между пальцами и задула его только, когда ощутила жар на подушечках, и бросила спичку к окуркам. Он смотрел на изгиб её позвоночника и колени, на которые она положила подбородок. Эта женщина обнажала перед ним свою душу и ему становилось страшно, потому что он не знал, что она ещё могла бы выдержать. Затянувшись, Джойс продолжила рассказ не глядя на него:        — Когда Джонатан подрос Лонни начал брать меня так, как ему хотелось, там, где ему хотелось. Он мог поднять меня из-за стола во время завтрака и увести в спальню, в ванную, на задний двор, куда угодно, никаких прелюдий, ничего из того, что делают любящие мужчины. Он стал использовать секс как наказание, а когда я сопротивлялась, становилось ещё хуже. Но ужаснее всего было, когда мне приходилось тащить его домой из бара, потому что он отказывался платить. Тогда он мог привязать меня к кровати ремнём, или избить, надругаться и потом сделать вид, что ничего не было. Я говорила: «Лонни, это изнасилование!», а он отвечал: «Дура, это супружеский долг, кто виноват, что ты любишь, когда тебя ебут как шлюху?». — Она прочистила горло, затянулась и он услышал слёзы в её голосе. Джим сжал голову руками и ощутил как по его щекам стекают слёзы. — Я пережила это, я забеременела и он перестал делать со мной всё это… Он мог неделями не проявляться дома, а если приходил, то не касался меня. Почему-то он был уверен, что эти дети, под моим сердцем, — не его. Понятия не имею, когда я должна была успеть изменить ему? Но, видимо, он сам убедил себя в том, что я — шлюха, оправдывая в своих глазах собственное насилие. Мне было плевать, что он думает обо мне, главным было здоровье Джонатана и детей, которых я ждала.        — Детей? — Перебил Хоппер, глотая слёзы и наконец дотрагиваясь до её обнажённой спины. Она закурила ещё одну сигарету и протянула ему пачку.        — Да, детей, Джим. — Она подняла глаза к потолку и улыбнулась. — У Уилла была сестра, маленькая девочка, я назвала её Уна, потому что она была единственной девочкой в моей жизни. Эта беременность была очень тяжёлой, я провела её сначала в больнице, но потом меня перевезли в лабораторию, в эту блядскую лабораторию, Хоп, якобы, потому что там за мной следили бы лучше, туда Карен могла бы приводить ко мне Джонатана чаще. Я родила их раньше срока, Уилл был здоров и плакал, а Уна прожила чуть больше двух часов, она лежала у меня на груди несколько мгновений и казалась такой же крепкой, как её брат. Они забрали их двоих, но вернули только одного, сказали, что у неё были повреждения органов, вроде, что они ничего не могли сделать, это было страшнее всего, что со мной случалось в жизни, Хоп, ничего ужаснее не было, я думаю, что даже пропажа Уилла не ударила меня так сильно.        Она глубоко вздохнула и затянулась догорающей сигаретой, было тихо, лампа отбрасывала на её кожу завораживающие тени и он дрожал, не зная можно ли сдвинуться хоть на миллиметр, её спокойствие казалось ему хрупким, словно, если он обнаружит своё физическое присутствие, она сломается.        — Я не помню как её похоронили, этим занимался Лонни, я ничего не помню, кроме плача Уилла и ладошек Джонатана, сжимавших мои колени. Мне казалось, что я забыла об этом навсегда, пока вчерашний день не свёл меня с Одиннадцать. Когда я держала её в своих объятиях в спортзале, я поняла, что она моя. Ты видел её глаза? Видел какие они огромные и тёмные, такие же как мои… Её нос, он копия нос моего отца, и её уши? Абсолютная копия ушей Лонни. Она идеальная и так похожа на Уилла, я не знаю правда ли это, я не знаю, возможно ли это выяснить, потому что она погибла, но я уверена, что Одиннадцать — это Уна. Это моя девочка, моя маленькая девочка, которую у меня отняли.        Джиму показалось, что его сейчас стошнит, он прикурил две сигареты и отдал одну Джойс. Она замолчала, обняла себя руками и курила зажав сигарету между зубами, выпуская дым через нос, её трясло от слёз и он молился, чтобы у неё снова не поднялась температура. Он должен был сказать что-то, должен был ответить на её признание, но не мог подобрать слов. Что он мог сказать ей? Как он мог поддержать женщину, которой пришлось дважды смириться со смертью своей дочери?        — Сара умирала в моих руках, это было так… Это было похоже на конец света, на то, как рушится земля под ногами. Диана смотрела на меня, держалась за мои плечи, а я не мог дать ей опереться, потому что для меня всё кончилось. Моя девочка, такая светлая и добрая, любознательная и умная, с яркими голубыми глазами, ушла. Я видел как в её взгляде потухла искра, я почувствовал, как это случается и с моим взглядом тоже. Диана смогла идти дальше, у неё новый муж и новый ребёнок, а я замер там, я замер там, Джойс, в этом мгновении. — Хоппер, затянулся, посмотрел в её грустные глаза и вздрогнул от понимания. Это не было сочувствием или жалостью, в этих глазах было море скорби и понимания. — Я думал, что никогда не выберусь, пока не пропал Уилл и у меня не появилась новая цель. Я должен признаться тебе, Джойс, твоя девочка погибла из-за меня.        Она молчала и в её глазах всё ещё было понимание, он замолчал, встал с кровати и побрёл к двери, остановился, обернулся, она продолжала сжимать в зубах сигарету и следить за ним глазами, в которых уже не стояли слёзы.        — Мартин Бреннер сказал, что даст нам попасть в Изнанку в обмен на местоположение Одиннадцать. Я сдался. Они нашли её из-за меня.        — Её убили не солдаты, Джим, а эта тварь и огромное сердце. — Голос Джойс не дрожал, она смотрела на него без осуждения, она смотрела на него с любовью. — Она пожертвовала собой ради мальчишек, она убила демогоргона, кажется так они его называют? Она уничтожила эту хрень и убила себя. Она была слишком маленькой для всего, что случилось, она была слишком одинокой. Она снова спасла своего брата. Я не знаю почему они забрали её, но оставили Уилла, но я знаю, что она с самого рождения была храброй девочкой.        — Уна и Сара — две храбрые девочки. — Хоппер забрал у неё окурок и пепельницу и прижал к себе.        Джойс содрогнулась от этого объятья, он сгрёб её в охапку, одна его рука — обхватывала её руки и спину, другая — зарылась в волосах, прижимая её голову к плечу. Он плакал, она слышала как судорожно он дышал и всхлипывал, это уничтожало её ещё сильнее. Она рассказала ему всё, чтобы не осталось тайн, чтобы подумать об этом самой. Он ответил ей тем же и теперь он держал её так крепко, что она могла бы подумать, что он жалеет её, но это было не так. Он не жалел её, если только отчасти, он оберегал её, его тело говорило: «Достаточно одиночества, положись на меня, я теперь здесь». С ним ей не было страшно, она больше не будет бояться никаких ветров, потому что он поможет ей справиться со всем, потому за его плечом она могла пережить любую бурю.         Джойс знала, что он никогда не перестанет терзать себя чувством вины из-за всего, что произошло с ней; но так же она знала, что, несмотря на свою тоску по нему, любовь к нему, она ничего бы не изменила. Она бы ничего не изменила, потому что вся эта боль стоила того, чтобы быть матерью этих детей. Джойс не верила в то, что Уна и Оди были одним человеком, она это знала, возможно, если бы был шанс провести какой-нибудь тест, она бы отказалась. Это знание было где-то так глубоко внутри неё, оно было похожим на инстинкт, оно было реакцией, всплеском, при первом взгляде на девочку. Это было больно — у них было всего несколько часов, всего один разговор, всего одни объятия, всего один поцелуй в макушку, а потом её снова не стало. Джойс привыкла к боли, привыкла к потерям, поэтому она не видела больше смысла оплакивать свою жизнь.       Хоппер оплакивал жизнь за неё, она уткнулась в его плечо носом и, высвободив одну руку из его захвата, гладила его по спине и затылку. Он дрожал за неё, ему было больно от той боли, которую она испытала, от той боли, которую он сам ей причинил и она могла только шептать ему что-то успокаивающее, нежное и трепетное. Он успокоился, поднял на неё красные глаза и отпустил из своих объятий. Его ладони легли ей на шею и щёки, он наклонился ближе и она ощутила его дыхание на губах. В его синих глазах было столько любви и преданности, а в губах столько надёжности, когда он поцеловал её. Этот поцелуй был крепким, в нём не было страсти, даже когда его язык коснулся её языка. Хоппер держал её за шею и прижимал к себе, его большие пальцы гладили кожу на щеках, стирая невидимые дорожки слёз. Она отвечала на поцелуй так же серьёзно, давая понять, что она тоже здесь, что он никогда не услышит от неё ничего осуждающего, что он дома, что это их безопасное пространство.        — Я люблю тебя, Джойс.        — Я люблю тебя, Джим.        Они сидели на кровати, уперевшись спинами в подушки, курили и ждали, когда наступит день, в котором они будут вместе. В котором их жизнь станет легче и счастливее.