Глава 1

      Замок щелкнул, вырывая её из вихря мыслей своим звуком. Массивная дверь из красного дерева, тяжелая и холодная, поддалась неохотно, словно даже она не хотела впускать хозяйку внутрь этого склепа в дорогом высотном комплексе. Дом стоял в магловском районе, близком к Министерству магии, в котором проживали только волшебники. Квартира находилась на последних этажах и была куплена год назад. Из неё открывался потрясающий вид на ночные огни города.       Гермиона Грейнджер переступила порог своей квартиры.       Первое, что она почувствовала, зайдя внутрь полное отсутствие уюта. Она зябко поежилась, снимая верхнюю одежду. Тут не пахло приготовленным ужином, свежим бельём или подаренными цветами. Тут стоял запах стерильности. Так пахнет в люксовых номерах магических отелей. Там, где никто не живёт, а лишь ночует между важными встречами. Будто кто-то наложил заклинание стазиса, чтобы ни одна пылинка не посмела опуститься на полированный до блеска паркет. Она прислонилась спиной к закрытой двери и закрыла глаза, ударяясь о дерево головой с глухим стуком. Не считая этого звука, тут была тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Она навалилась на её плечи тяжелым одеялом, под которым ей стало трудно дышать.       Гермиона знала точную цену, которую заплатила за неё. Она могла бы выписать чек на неё прямо сейчас. Эта тишина стоила потраченных её сил на то, что бы наложить звукоизолирующие чары, чтобы шум маггловского Лондона, гудки автомобилей и смех прохожих не тревожили её драгоценный сон. Она стоила сотен часов, безжалостно украденных у собственной жизни ради бесконечных отчетов, поправок к законам и ночных дебатов. Она стоила её вечного недосыпа, кругов под глазами, которые все труднее скрывали чары гламура и нервозности, в которой всё чаще её обвиняли. Но самое главное, она стоила ей людей. Тех, кто просто со временем перестали звонить, писать и присылать сов с приглашениями на ужин. Потому что устали слышать вежливое, но неизменное: “Прости, я невероятно занята. Давай в другой раз. Обязательно дам тебе знать, когда буду свободна”. Другой раз наступил сегодня, прямо сейчас. Только звонить, писать и отправлять письма было уже некому.       Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как ткань строгой деловой рубашки срослась с её кожей за эти четырнадцать часов. Каждый вдох и выдох давался ей с трудом. Казалось её легкие забыли как работать без напряжения. Пальцы, привыкшие сжимать перо или палочку, теперь мелко дрожали от усталости, касаясь верхней пуговицы воротника. Она расстегивала их медленно, одну за другой. Они аккуратно раскрывались, освобождая её из этой робы, которую она сейчас всей душой ненавидела. Ей внезапно захотелось ощутить на своём теле какой-нибудь воздушный, по девичьи нежный сарафан. Полностью расстегнув рубашку, она скинула её прямо на пол. Лиловый цвет власти, соскользнув с плеч, упал на пол бесформенной лужицей. Гермиона осталась в тонком, кружевном черном бюстгальтере. Холодный воздух коснулся кожи, вызывая мурашки. Она поежилась. Теперь здесь всегда было прохладно. Она держала тут идеальную температуру для сохранности книг, но она не была пригодна для человека, который ищет тепла.       Элегантные, черные, лакированные лодочки на высокой шпильке полетели в угол прихожей. Они были безупречны, как и её карьера. Стук первой отлетевшей туфли о паркет прозвучал выстрелом в этой бездушной пустоте. Стук второй оказался её личным приговором. Потому что она снова была заперта в своей одиночной камере. Босые, длинные ноги коснулись прохладного пола. По икрам, уставшим от постоянного напряжения из-за высокого каблука, побежала сладкая, ноющая боль. Гермиона медленно прошла вглубь квартиры, не произнося люмоса. Ей не нужно было включать свет, она знала этот маршрут наизусть. Могла преодолеть его с закрытыми глазами. Пять шагов от коридора, поворот, зеркало, ванная, кухня. Она остановилась в коридоре, напротив огромного зеркала в пол. Лунный свет падал из окна гостиной, очерчивая её отражение в полумраке. Гермиона замерла, разглядывая женщину, что смотрела прямо ей в глаза.       Красивая. Объективно красивая женщина. Стройная фигура, которую легко можно было подчеркнуть любой одеждой. Тонкие запястья. Длинная шея, на которой еще виднелись красные следы от жесткого воротничка рубашки. Кожа без единого изъяна, однако румянца жизни на ней не было. Под глазами залегли легкие тени, но и это её не портило. Они появились не от старости, нет, она была совсем молода. Это было в следствии хронического недосыпа, который она считала оправданной платой за успех. Она смотрела в глаза женщины напротив, задержав дыхание и замерев от страха. В этих глазах не было жизни. Она не видела в них ни радость, ни счастье, ни любовь… Только пустоту и боль.       Она подняла руки к голове, нащупывая пальцами шпильки, которыми она закалывала длинные, густые локоны, чтобы удерживать их в идеальном пучке на затылке. И начала проделывать уже ставшим привычным ритуалом работу. Одна за другой шпильки падали на столик у зеркала с тихим звоном. Волосы, освобожденные из плена, тяжелыми волнами упали на плечи, рассыпаясь по спине каштановым водопадом. Гермиона запустила пальцы в густые пряди, медленно массируя уставшую от натянутости и напряжения кожу головы. Она ненавидела свои волосы в школе, пытаясь укоротить и укротить их заклинаниями. Сейчас они лежали идеальными волнами, блестящими и мягкими. Она научилась за ними ухаживать, и укладывать их стало намного легче. Она снова запустила пальцы в волосы, когда внезапно её дыхание перехватило.       Ощущение чужих рук на затылке стало таким ярким, что она едва не застонала. Он любил её волосы, был одержим ими. Она вспомнила, как он наматывал её длинные пряди на кулак, властно оттягивая её голову назад, открывая шею для поцелуев. В этом жесте было столько собственничества, столько дикой, необузданной страсти, которую он скрывал от всего мира за ледяным и холодным образом аристократа. “Львиная грива”, - шептал он, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая их запах. - “Моя дикая, непокорная Грейнджер”. Он любил пропускать их сквозь пальцы, когда они лежали в постели после... после того как предавались безумной страсти. Он говорил, что в них больше жизни, чем во всей его родословной, притягивая к себе локон и целуя его.       Гермиона мотнула головой, отгоняя непрошеное воспоминание. Оно обжигало, оставляло на ней след как от удара тонким хлыстом. Схватив серебряную расческу со столика, принялась яростно, почти агрессивно прочесывать пряди. Смотря, как на её щеках выступил долгожданный румянец. Сверху вниз. Сверху вниз. Сверху вниз. Она так сильно драла их, словно это помогло бы ей вычесать из них всю память о его прикосновениях. Будто волосы были в чем-либо повинны. Она тянула их, надеясь, что боль от натяжения сможет заглушить пустоту внутри неё. Один раз. Два. Десять. Тридцать. Кожа головы начала гореть, руки устали, и глаза были наполнены слезами, которым она не давала скатиться. Только тогда она остановилась. Она со злостью отбросила расческу в сторону. Вглядываясь в зеркало на женщину с рассыпанными по плечам волосами, глаза которой блестели от непролитых слез.       - Хватит, - громко приказала она своему отражению. Голос прозвучал хрипло и надтреснуто.       Ей нужно было согреться. Квартира казалась ей сейчас ледяной пещерой где-то в Арктике. Гермиона прошла на кухню, где было так же безупречно чисто. Ни крошки на столешнице из черного мрамора. Ни одного пятна на хромированных поверхностях. Кухня, на которой не готовили, а только варили кофе по утрам, чтобы проснуться после и так беспокойного, пятичасового сна. Она не стала использовать магию, чтобы занять свои руки и мысли. Нужно было совершить простое маггловское действие, которое помогло бы ей заземлиться. Она набрала воды в чайник и щелкнула кнопкой. Достала с полки банку с чаем “Эрл Грей” с лавандой. Это был их чай. Он ненавидел дешевые пакетики, которые она пила в начале их отношений. Он приучил её к хорошему чаю. Это стало для них неким ритуалом. “Чай это не просто вода с листьями и травой, Грейнджер. Это время, которое ты даришь себе”, - говорил он, заваривая этот самый букет в её старом заварочном чайничке. Теперь она заваривала его одна. Гермиона достала фарфоровую чашку из того самого сервиза, который подарила его мать им на Рождество. Фарфор был тонким, невесомым, украшен красивыми узорами нежнейшего голубого цвета. Насыпала заварку в чайник, добавляя лаванду. Звук сухих листьев, падающих на дно чайника, показался ей криком из прошлого. Когда вода закипела, она залила кипяток, наблюдая, как пар поднимается вверх, закручиваясь в причудливые спирали. Аромат бергамота и лаванды наполнил кухню. Запах знакомый ей до боли. Теперь ей не с кем было делиться о том, как прошел её день, вдыхая этот аромат. Она обхватила горячую чашку обеими ладонями, пытаясь украсть для себя хоть немного тепла, и прошла в гостиную.       Было неудивительно что и тут царил идеальный порядок. Подушки на диване лежали так ровно в ряд, будто их выравнивали по линейке с использованием измерителя уровня. Ни одной лишней вещи, ни одной личной брошенной детали. Ни одной забытой книги, которую она начала читать. Раньше этот порядок был её целью. Она охотилась за ним, потому что он был символом того, что она контролирует хаос своей жизни. Что она победила беспорядок, царивший в её голове после войны. Теперь этот порядок казался ей бездушными декорациями в театре её жизни. Спектакль давно закончился, актеры разошлись, а зрители умерли, оставив зал пустым, и только она одна стояла посреди этого зала, обхватив себя руками и задыхаясь от того, насколько она непроходимая идиотка. Гермиона подошла к низкому широкому подоконнику, который служил ей местом, где она расслаблялась вечером наблюдая за огнями машин внизу. Устроилась на мягкой длинной подушке и подтянула колени к груди. За окном простирался ночной Лондон. Она смотрела и сравнивала его с небом. Огни маггловского города мерцали внизу, как перевернутое звездное небо. Там, внизу, кипела жизнь. Люди спешили домой, в рестораны, на свидания. Пары держались за руки, прячась под одним зонтом. Кто-то смеялся, кто-то целовался, и только её жизнь была на паузе.       Вообще-то сегодня был великий день. Гермиона сделала глоток чая, горячая жидкость обожгла горло, но так и не согрела её изнутри. Сегодня утром она подписала приказ о своем назначении. Глава Департамента Магического Правопорядка. В двадцать четыре года. Самая молодая в истории Министерства. Кингсли Шеклболт пожал ей руку, глядя с отеческой гордостью, и сказал что-то о том, что будущее магической Британии в надежных руках. Перси Уизли, стоя рядом, едва не позеленел от зависти, бормоча сухие поздравления сквозь зубы. Коллеги аплодировали. Она шла к этому с третьего курса, ломала стены лбом, пробивала стеклянные потолки, доказывала каждому старому снобу в Визенгамоте, что девочка-грязнокровка может писать законы лучше, яснее и справедливее, чем они. Сегодня она победила. Сегодня она стояла на вершине, о которой мечтала. Гермиона посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле.       - Поздравляю, Гермиона, - прошептала она. - Ты получила всё. Абсолютно всё, что хотела.       Никто не предупредил её, что стоять на этой вершине чертовски холодно. Что здесь воздух, которым невозможно дышать. Победа на вкус оказалась не шампанским, а пеплом, будто она сперва сожгла, а потом сожрала эту бумагу о своем повышении.       Мысли предательски уплыли в направление к её друзьям. Когда она в последний раз видела Гарри? По-настоящему общалась с ним, а не в перерывах между работой, в коридоре Аврората, обмениваясь короткими фразами и кивками над папками с делами о темных артефактах. Когда это было просто так? Месяц назад? Два? Гарри и Джинни сейчас, наверное, проводят время за совместным ужином. Дом на площади Гриммо, который Джинни превратила из мрачного склепа Блэков в уютное, шумное гнездо, полон запахов еды и слышит детский смех. Джеймс, наверное, уже спит, или Гарри качает его на руках. Джинни, уставшая, но счастливая, дописывает статью для спортивной колонки. У Рона тоже своя жизнь, свои заботы в магазине, свидания и планы. Они все выросли, но они выросли вместе с кем-то. Строили свои жизни, как строят дома, кирпичик к кирпичику, переплетая их с другими жизнями, создавая нечто общее. А что она? Она построила башню. Высокую, неприступную башню из амбиций, принципов и работы. Замуровала себя в ней заживо, заложив дверь изнутри на все известные ей запирающие заклинания, а после наложила на себя обливейт чтобы ни в коем случае случайно не открыть эту чертову дверь самой. Не вырваться на свободу. Взгляд невольно, видит Мерлин она противилась этому, скользнул к широкому креслу у камина, стоящему в тени. Оно пустовало уже полгода. Бархатная обивка давно остыла, и она никогда не садилась в него. Нужно было давно от него избавиться, но она не могла. Иногда, в такие вечера, когда ментальные щиты падали от усталости, ей казалось, что она всё ещё видит там его силуэт. Знакомый до боли в сердце. Призрак человека, который любил сидеть там, небрежно вытянув длинные ноги, с книгой в руках. Человек, который умел слушать её часами, пока она жаловалась ему на бюрократов и идиотов из отдела. Человек, который одним взглядом мог заставить её замолчать, и ощутить жар во всём теле. Человек, который одним касанием прохладных пальцев к шее снимал с её плеч всю тяжесть мира.       Гермиона зажмурилась, делая глубокий вдох. Нельзя, это запрещено. Она сама это выбрала, сама поставила точку. Она сама выгнала его из этой квартиры и из своей жизни полгода назад. Потому что он... он хотел слишком многого. Он хотел её. Всю, без остатка. Не будущего Министра, не Героиню Войны, не самый блестящий ум столетия. А просто женщину.       “Я спасла тебя от самой себя”, - мысленно оправдалась она перед пустым креслом, как делала это сотни раз. - “Ты бы возненавидел меня через год. Я не умею быть той, кем ты хотел меня видеть. Я не умею быть мягкой. Я не умею быть просто женой”.       Ей нужно было срочно отвлечься. Иначе эта тишина раздавит её. Гермиона поставила недопитый чай на подоконник, её взгляд упал на журнальный столик. Домовой эльф, приходящий, разумеется пару раз в неделю, так как она не терпела постоянного присутствия кого-то в доме, охраняя своё одиночество, сложил почту аккуратной стопкой. Она протянула руку и взяла стопку: тут были счета, официальные письма из Министерства, приглашение на очередной благотворительный вечер от Нарциссы Малфой. Эти конверты приходили регулярно, и Гермиона так же регулярно отправляла их в мусорку, не вскрывая. Еще одни счета и газета. Свежий вечерний выпуск «Ежедневного Пророка», который доставляли час назад. Гермиона протянула руку, чтобы просто выкинуть газету, но остановилась. Возможно, стоит просмотреть заголовки о своем назначении, убедиться, что Рита Скитер не переврала её цитаты... Она снова вытащила газету из-под кипы пергаментов. И её мир перевернулся. Сердце пропустило удар, споткнулось, замерло на секунду, а затем забилось где-то в горле, болезненно, гулко, отдаваясь шумом в ушах.       С первой полосы на неё смотрел он.       Колдография была качественной, цветной, что была большая редкость, видимо они не пожалели денег для печати этой статьи. Она смотрела на это пугающе живое колдо и не могла унять свое сердце. Она была явно сделана с большого расстояния, но магия оптики приблизила лица так, словно они стояли в метре от неё, прямо здесь, в её гостиной. Они находились на юге Франции. Это было видно сразу, даже не нужно было убеждаться, читая статью. По тому мягкому, медово-золотистому, вечернему солнцу, которое никогда не светит так в дождливом Лондоне. Широкая белая мраморная лестница старинного особняка в котором она тоже бывала. Колонны, увитые плющом, под которыми он страстно целовал её после их свиданий, когда вечера превратились в сладостное ночное безумие состоящие из их переплетенных тел.       Сейчас Драко Малфой спускался по ступеням. На нём была легкая льняная рубашка, расстегнутая на несколько верхних пуговиц, которые открывали вид на его грудь. Непозволительная вольность для чопорного Лондона, но такая естественная там, на том берегу свободы. Рукава были небрежно закатаны, открывая предплечья. Теплый ветер трепал его платиновые волосы, делая их чуть менее идеально уложенными, чуть более хаотичными. Таким она любила его видеть. Она сама не раз впускала свои пальцы в его прическу, слегка проводя по волосам руками и выбивая пряди, которые потом спадали на его глаза. Потому что ей безумно нравилось, как он обратно запускал руку в них, проводя по волосам руками и отбрасывая их назад. Он был до боли настоящим, но не это заставило её пальцы сжаться на краях газеты так, что бумага жалобно хрустела и практически порвалась под напором её сжатых пальцев. Он был не один на колдо. Его руку уверенно, но легко, словно это было самым естественный, самый привычный жест во вселенной держала Астория Гринграсс. Тошнота подступила к горлу, еще чуть-чуть и она либо расплачется пережив очередную истерику, либо опустошит желудок прямо тут, на свой идеально вымытый блестящий от чистоты пол. Гермиона прекрасно знала Асторию, младшая сестра Дафны. Тихая, воспитанная в правильных традициях, идеальная, безупречно правильная слизеринка. Она будто была создана специально для него. Та, кто никогда не повышала голос, никогда не лезла на баррикады, никогда не пыталась переписать законы магии или спорить с министрами. На фото Астория улыбалась. И это не была вымученная, вежливая улыбка, которой улыбаются на светских приемах, чтобы угодить фотографам. Нет, она улыбалась ему. Чуть повернув голову к Драко, что-то говоря, пока ветер играл с подолом её легкого шелкового платья цвета айвери. В ней было столько света, мягкости, и спокойной женственности, что Гермионе стало больно на это смотреть. Астория выглядела как весна, она будто была обещанным покоем, которого так не хватало Драко.       А Драко... Гермиона впивалась взглядом в его лицо, жадно изучая каждую любимую черту, каждый пиксель движущегося изображения. Он не улыбался, смотрел чуть поверх голов репортеров, с тем фирменным выражением отстраненной, вежливой скуки, которое мир принимал за родовой аристократизм Малфоев. Он держал спину ровно, его подбородок был высокомерно вздернут. Безупречный, недосягаемый ледяной принц. Не её…Гермиона знала этот взгляд. Мерлин, она изучила этот взгляд до каждой маленькой морщинки в уголках его безумно красивых и глубоких серых глаз. Она знала, как едва заметно дрожит уголок его губ, когда он смертельно устал, но не хочет этого показывать ни одной живой душе. Она знала, как темнеет, становясь почти черной, радужка его глаз, когда он смотрит на неё по-настоящему не скрывая чувств. Когда он видит перед собой что-то, что заставляет его мертвое сердце биться быстрее. На Асторию он так не смотрел. В его глазах не было того огня, который Гермиона помнила. Того темного, опасного огня, который сжигал её саму, когда они спорили до хрипоты в этой самой гостиной, разбивая посуду и ломая мебель магией. Огня, который сжигал их после жарких примирений. Того огня, который плавил лед, когда он прижимал её к себе после ночных кошмаров, которые её все еще мучали и шептал успокаивающие её глупости. Там, на фото, было уважение, забота, было принятие. Но в его глазах была пустота. Глубокая, спокойная, смиренная пустота человека, который перестал искать счастье и согласился на покой.       - Идеальная пара, - прошептала Гермиона в тишину комнаты. Её голос сорвался в влажный всхлип. Палец провел по жирному черному заголовку, который кричал, издеваясь над ней каждым впечатанным словом. “Наследник Малфоев и младшая Гринграсс: помолвка к Рождеству? Союзу Священных Двадцати Восьми быть!”       В груди привычно заныло. Это уже не было острой, режущей болью, от которой ей вначале хотелось кричать и лезть на стену. Нет, это была тупая, тянущая тяжесть, свинцовая плита могильного склепа, который лежал на её груди, придавливая её сердце. Она не могла сделать вдох, но все еще чувствовала как боль бежит по венам перенося кислород. К боли она привыкла за полгода, как люди привыкают к хронической болезни. Она стала частью её жизни, иногда даже получалось прожить пол дня не замечая её. В конце концов она готовилась к этому, знала, что так будет. Логически, рациональной частью мозга она всё это понимала. Драко Малфой не мог оставаться один вечно. Ему нужен наследник и статус. Ему нужна жена, которая устроит его мать, общество, Совет Попечителей и его самого. Астория была идеальным выбором. Логичным, удобным, подходящим по крови и воспитанию. Она не будет спорить с ним о политике за завтраком, проливая кофе на скатерть. Она не будет пропадать в Министерстве сутками, забывая о годовщинах. Она родит ему красивых светловолосых детей и будет ждать его у камина, создавая тот самый уют, о котором он так просил Гермиону. Она даст ему всё то, в чем отказала ему Гермиона.       Почему же тогда, глядя на эту идеальную, глянцевую картинку, ей хотелось разбить стекло выпрыгнуть из окна своей квартиры? Почему ей хотелось швырнуть чашку в стену и кричать, что это ложь? Что это неправильно? Что он не может быть счастлив с этой красивой фарфоровой куклой, потому что никто, никто в этом чертовом мире не знает его так, как она? Никто не знает, какой он, когда снимает свою чертову броню. Никто не знает, как он смеется, открыто и заразительно, запрокидывая голову. Никто не знает, чего ему стоило пережить суды, презрение и собрать себя заново из осколков. Ты просто ревнуешь, дура, - холодно и безжалостно констатировала она сама себе. - Банальная, и до омерзения пошлая ревность. Ты сама его оттолкнула, сама сказала, что тебе это не нужно. Сама выбрала эту пустую квартиру и эту тишину. Она отшвырнула газету на столик, словно та была ядовитой змеей. Проклятая колдография продолжала жить своей жизнью. Астория счастливо смеялась, ветер трепал волосы Драко, а он продолжал смотреть в никуда, держа под руку своё идеальное, безопасное будущее. Это был правильный выбор. Для них обоих.       Воспоминание накрыло её без предупреждения, как лавина, сбивающая с ног и унося с собой в ледяную мглу. В ноздри вдруг ударил запах его парфюма. Дорогой сандал, бергамот и тот едва уловимый аромат черной смородины. Этот запах стал таким реальным, что Гермионе показалось, будто он здесь, стоит за её спиной и вот вот обнимет её, откинет её волосы на одно плечо, открывая себе доступ что бы прижаться губами к её шее.       Тот вечер полгода назад был невыносимо душным и серым. Гроза собиралась над Лондоном весь день, но так и не разразилась дождем, воздух был липким и тяжелым. Гермиона вернулась из Министерства в одиннадцать ночи. Она была взвинчена до предела. Дебаты о поправках к Закону о правах магических существ снова зашли в тупик из-за упрямства старой гвардии Визенгамота. Она чувствовала себя грязной, уставшей и злой. Её мантия пропахла дешевым кофе из автомата и пылью из архивов, в которых она копалась до самой темноты.       Драко ждал её. Она увидела его сразу, как только вошла. Он сидел в том самом кресле у камина, не читал, просто ждал. На столе стоял ужин заранее приготовленный и уже остывший. Изысканное рагу, которое он, заказал из её любимого ресторана, которое давно и безнадежно остыло. Рядом стояла бутылка дорогого вина, даже не откупоренная. В нём не было упрека. И это взбесило её больше всего. Он был таким идеальным и правильным, от этого она чувствовала себя еще боле отвратительной.       - Ты опять забыла, - сказал он. Эта фраза прозвучала тихо, без обвинения.       Он не задал вопроса, скорее просто озвучил факт, с которым он, казалось, уже смирился. Гермиона замерла держа мантию в руках. Забыла? Что она могла забыть? Годовщину? День рождения Нарциссы? Ужин с Блейзом? Паника в мыслях смешалась с раздражением. Почему он всегда заставляет её чувствовать себя виноватой просто своим существованием?       - Я не забыла, Драко! - солгала она, зло швыряя мантию на диван. Движение вышло резким, дерганным и от него это не укрылось. - Я работаю! Ты хоть представляешь, что там творится? Макмиллан снова заблокировал пункт о домовых эльфах! Я пытаюсь изменить систему, которая гнила веками, а ты сидишь здесь и...       - И жду тебя, - мягко закончил он за неё. - Я знаю, Грейнджер. Ты спасаешь мир, как и всегда.       Он встал. В его движениях не было агрессии, только бесконечная, смертельная усталость. Он посмотрел на неё так, словно она была непослушным ребенком, который снова разбил вазу. Его спокойствие показалось ей снисхождением. Высокомерием того, кому не нужно бороться каждый день за уважение.       - Не смей разговаривать со мной этим тоном! - рявкнула она, проходя к кухне и дрожащими руками наливая себе воды. Стакан звякнул о графин. - Я не играю в бумажки!       - Я просто хотел поговорить о нас, Гермиона. О нашем будущем.       Гермиона резко обернулась. Вода из стакана расплескалась на её руку, но она даже не заметила этого в порыве неоправданной злости, которую он не заслужил и которую она уже могла контролировать.       - У меня нет времени на будущее сейчас! Мне двадцать четыре, Драко! Я на пике карьеры! Сейчас решается, стану ли я главой или останусь старшим советником еще на пять лет! Я не могу всё бросить и сидеть в Мэноре, выбирая занавески и обсуждая погоду с твоей матерью!       Глаза Драко потемнели. Она увидела как в них мелькнула сталь. Та самая, малфоевская, опасная. Та же что была в глазах его отца.       - Я никогда не просил тебя выбирать занавески, - его голос стал тише, но в нем зазвенело напряжение. - Я никогда не просил тебя бросать работу. Я поддерживал тебя на каждом шаге. Кто сидел с тобой ночами, когда ты готовила речь для Визенгамота? Кто искал прецеденты в архивах моей библиотеки? Кто убеждал отца не блокировать твое назначение?       Гермиона знала это. Знала, как он боролся за неё. Как Люциус и Нарцисса, скрипя зубами, приняли их союз. Только потому, что Драко поставил им ультиматум. Или она, или он уходит из дома, из их жизни и из рода. Он готов был отказаться ради неё от всего чем дорожил и жил. Она помнила, как он ухаживал за ней. Красиво, настойчиво, заполняя её жизнь цветами, редкими книгами и тем ощущением безопасности, которого у неё не было с войны. Он продолжал делать это спустя эти года. Он отдавал ей всё. А что отдавала она? Огрызки своего времени, вечное раздражение после работы и пустую кровать по утру? Но сейчас, в гостиной, которая её душила. Под грузом вины и усталости, она не могла признать его правоту. Признать означило для неё проиграть. Значило расписаться в собственной несостоятельности как партнера.       - Ты делал это, потому что тебе это ничего не стоило! - выпалила она первое что пришло на ум, сразу же жалея о сказанных словах. Но сказанное назад не воротишь.       Драко сделал шаг к ней. В его руке она вдруг заметила маленькую бархатную коробочку темно-синего цвета. Сердце Гермионы рухнуло куда-то в желудок. Нет, пожалуйста, только не сейчас. Не сегодня, когда она все разрушила.       - Я хочу семью, Гермиона, - сказал он, глядя ей прямо в глаза. - Я хочу возвращаться домой, не в пустую квартиру. Я хочу просыпаться с тобой, а не с твоей запиской на подушке. Я хочу, делать тебя счастливой и видеть как ты радуешься, а не полна вечного усталого и раздраженного состояния. Я готов бросить к твоим ногам мир. Я хочу чтобы ты стала моей женой.       Слово жена прозвучало в тишине как приговор. В её воспаленном, перегруженном мозгу оно мгновенно трансформировалось во что-то ужасное. Оно обросло шипами, что кололи её пальцы до крови. Жена означало собственность. Жена означало домохозяйка. Жена означало конец всему, чего она добилась сама. Конец Гермионе Грейнджер, героине и реформатору. Начало миссис Малфой, красивого приложения к древней фамилии.       - Женой? - она рассмеялась, и смех этот был злым, почти истеричным. И он смотрел на неё, смотрел как она смеялась над его словами. - Женой Малфоя? Ты этого хочешь? Чтобы я взяла твою фамилию и забыла, кто я такая? Чтобы я стала одной из тех фарфоровых кукол, которые украшают ваши приемы?       - Дело не в фамилии... - начал было он, но она перебила.       - Дело именно в ней! - её понесло. Плотина прорвалась и она неведала что творит. Слова вылетали из неё, как проклятия, она знала, что делает ему больно, но не могла и не хотела останавливаться. Ей нужно было защититься. Ей нужно было оттолкнуть его, чтобы сохранить себя. - Тебе легко говорить о семье, о балансе, о том какими ты видишь нас! Ты родился с серебряной ложкой во рту, Драко! Тебе всё принесли на блюдечке. Ты никогда не боролся за своё место под солнцем, тебе не нужно доказывать каждому встречному, что ты имеешь право дышать! Твоя фамилия открывает любые двери, стоит тебе только назвать её. А мне... мне приходится выбивать эти двери головой! Каждый. Чертов. День. - выплюнула она ему прямо в лицо.       Драко замер с каменным лицом. Он побелел и с него схлынули все эмоции. Не было ни усталости, ни надежды на её счастливо да или хотя бы я подумаю, он был готов и к этому. Не было больше нежности в глазах. Как она могла быть, после произнесенных её слов. Его лицо приобрело тоже самое выражение, что она так ненавидела в школе. Он посмотрел на коробочку в своей руке, потом на неё.       - Ты правда так думаешь? - спросил он почти шепотом. Голос был пугающе ровным. - Что я это просто фамилия? И что у меня есть серебряная ложка? Что всё, что мы прошли... суды, восстановление репутации, попытки построить что-то новое на пепелище... для тебя это ничего не значит? - он вспомнил как она обвинила его на втором курсе, что отец купил ему место в команде…Чёрт, она так и не поменяла о нём мнения.       - А разве нет? - она ударила словами наотмашь, желая добить, желая, чтобы он ушел и оставил её в покое. Ей нужно было закончить работу, которая никогда не предаст и не потребует ужина. - Ты хочешь запереть меня в золотую клетку, потому что так принято у чистокровных. Тебе нужна статусная жена. Но я не она, Драко! Я не буду твоим украшением и я никогда... слышишь, никогда не возьму твою фамилию. Я не стану тенью Малфоя. Я Грейнджер и ею я останусь.       Тишина, повисшая после её крика, была физически ощутимой. Гермиона тяжело дышала, грудь ходила ходуном. Она и сама не понимала что она на него так взъелась Драко медленно и аккуратно положил бархатную коробочку на край стола. Он не хлопнул дверью и не убежал. Не закричал в ответ на её ор. Не разбил стакан о стену. Он выпрямился, расправил плечи, становясь вдруг выше и недосягаемее.       - Я не тороплю тебя. - сказал он, без единой нотки тепла. Только лед, холодный лед окутал его и её. - Я просто хотел знать, что у нас есть будущее. Не гипотетическое когда-нибудь, когда ты победишь всех драконов, а настоящее, где ты не забудешь о том какой сегодня день.       - Ты сейчас говоришь как эгоист! - выкрикнула она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. - Ты понимаешь, что на мне всё держится? Что я не могу позволить себе отвлекаться на ерунду? - Это был удар ножом, прямо ему в сердце. Она назвала их любовь отвлечением на ерунду. Прекрасное обозначения на предложение руки и сердца.       - Я не прошу тебя отказаться от карьеры, Гермиона, - сказал он тихо. - Я прошу тебя не отказываться от нас.       - Я не готова к браку! - почти взмолилась она, чувствуя подступающие слезы. - Не знаю, когда буду и буду ли вообще. И не хочу, чтобы меня к этому подталкивали!       - Тогда скажи честно, - он посмотрел ей прямо в душу, и этот взгляд полный его боли был страшнее чем тот миг, когда он стоял в своей гостиной пока её пытали круцио. - Я тебе сейчас нужен? Или ты просто привыкла, что я рядом? Что есть кто-то, кто греет тебе постель и слушает твои монологи?       Гермиона открыла рот, чтобы сказать “Нужен! Конечно, нужен! Я люблю тебя, Драко”, но слова застряли в горле. Страх потерять контроль, в этот миг оказался сильнее любви.       - Мне сейчас нужна моя работа, - выдавила она, отводя взгляд. - Всё остальное потом.       Драко кивнул. Один раз. Коротко.       - Я понял. - Он прошел мимо неё к выходу. Не остановился, что бы попытаться коснуться её руки. У самой двери он обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах стояла такая пустота, что стало холодно. - Я могу ждать долго, Грейнджер. Я умею ждать, но я не могу быть временным в жизни человека, которого люблю.       Когда она услышала звук замка, который щелкнул, она все еще стояла посреди комнаты. Она не побежала за ним. Она была слишком гордой, слишком злой и... слишком уверенной, что он вернется. Он всегда возвращался. Поостынет, поймет, что давил на неё, и вернется. Она подошла к столу только проснувшись. Было ранее утро и лучи солнца, сквозь высокие окна добрались до бархатной коробочки. Дрожащими пальцами она открыла её. Там не было тяжелого фамильного перстня с гербом Малфоев, которого она так боялась и возможно где-то в глубине души желала. Не было вычурной древности, пахнущей темной магией и обязательствами. На белом шелке лежало кольцо. Тонкое, изящного плетения белого золота, с одним-единственным, невероятно чистым бриллиантом. Кольцо было современным, легким. Оно бы не делало её его тенью. Кольцо, которое кричало о том, что он любит её такой какая она есть. Которое он явно выбрал или сделал под заказ специально для неё. Гермиона сползла по ножке стола на пол, сжимая коробочку в руке, и впервые за много лет после войны зарыдала в голос. Но было уже поздно.       Он не вернулся. Ни на следующий день, ни через неделю. Она ждала его. Первые три дня она вздрагивала от каждого стука в дверь, от каждого хлопка аппарации, от каждого звука в камине. Она проверяла почту с маниакальной тщательностью, ища знакомый почерк на конверте, но от него была только оставленная тишина. Тогда она сделала на эмоциях то, что поставило финальную точку. То, что превратило запятую в слова на надгробии их любви. Спустя неделю пыток, когда гордость смешалась с паникой, она решила вернуть ему кольцо. Она убеждала себя, что делает это из благородства. Что она освобождает его, что она не имеет права хранить такую вещь, если не может дать ему то, что он просит. Гермиона написала десять писем. Длинных, путанных, полных оправданий, обвинений и скрытых мольб. Она переписывала и переписывала их. “Драко, я просто испугалась…" “Ты не должен был уходить так…" “Давай поговорим, когда я закончу проект…” . Она сожгла их все, каждое слово казалось фальшивым. Каждая строчка кричала о её слабости и каждое письмо не говорило о главном. О том как она жалеет и умоляет его простить её и вернуться. Нет, это показало бы её слабой. А Гермиона Грейнджер не могла и не хотела быть слабой.       В итоге она отправила сову без письма. Просто бархатная коробочка, завернутая в пергамент. Ни записки, ни слов о прощении, ни слов о любви. Только кольцо. Она думала, что это спровоцирует его. Она манипулировала, надеясь что он одумается и сам вернётся. Что он разозлится и примчится к ней, ворвется в квартиру, швырнет кольцо на стол и потребует объяснений. Она хотела этого скандала, хотела их жаркого примирения. Она хотела, чтобы он пробил её броню, потому что сама она уже не могла выбраться из неё. Но он не пришел. Сова вернулась пустой. Он принял кольцо и принял её молчание как ответ.       С того дня прошло полгода. Полгода, которые превратились в бесконечный день сурка. Гермиона добилась всего о чем ему говорила. Карьера пошла в гору вертикально. Её законы принимали, её уважали, её боялись. Но каждый вечер она возвращалась в эту квартиру, где эхо её собственных слов о независимости отбивались от стен и бросались на неё терзая и мучая. Она думала, что он, возможно привычка, от которой можно отвыкнуть, как от кофеина. Оказалось, что он был всем. Без него вся её жизнь, такое красивая снаружи, внутри начала оседать и трескаться.       Гермиона, которая презирала женское счастье, ловила себя на том, что засматривается на витрины с домашним декором. “Я никогда не просил тебя выбирать занавески”. Теперь, глядя на пустые окна своей гостиной, она думала: а что плохого в чертовых занавесках? Если бы он был рядом, она бы повесила самые дурацкие, самые вычурные бархатные шторы, лишь бы он смеялся, глядя на них. Она, которая кричала, что не готова к детям, теперь замирала, видя родителей с малышами в Косом переулке. Она представляла маленького мальчика с платиновыми волосами и её невозможным характером. Представляла, как он вбегал бы в их спальню в огромном Мэноре и они бы целовали его по очереди, пока её рука лежала на снова беременном животе.       Каждый раз, возвращаясь в эту пустоту, она сползала по стене в прихожей и плакала. Тихо и зло злясь на себя, безнадежно называя себя идиоткой и мечтая просто обернуть время вспять. Она была дурой. Конченной, самовлюбленной, слепой дурой, которая променяла живое, теплое, настоящее счастье на строчку в резюме и табличку на двери кабинета. Она поняла, что хотела бы быть его женой. Хотела бы носить его фамилию. Она носила бы её гордо, не как тень, а как щит. Хотела бы просыпаться с ним, а не с папкой отчетов.       Драко Малфой стоил всего этого. Он стоил её гордости, её уступок, но она поняла это слишком поздно. Он не просто ушел из её жизни. Он начал жить дальше. С той, кто не заставила его ждать. С той, кто никогда бы не вернула ему кольцо без единого слова, выбрав работу и унизив его гордость и достоинство.