Глава 3: Записки из аудитории

      В аудитории было холодно. Старая печь в углу, которую топили угольной пылью, не справлялась с просторным помещением, поэтому студенты сидели, нахохлившись, как снегири на ветках.

      Гихард шмыгнул носом — привычный, фоновый звук для всех, кто сидел рядом с ним, а Герман покосился на друга. Тот сидел в своей обычной манере: подперев голову рукой, локоть на парте, взгляд устремлен куда-то сквозь преподавателя. На носу — круглые очки, на висках — короткая щетина отросших волос. Давно пора бриться, но в барак вода только ледяная. Белая рубашка мятая, галифе мешковаты, а сапоги явно на два размера больше, но это никого не удивляло.

      — ...тактические характеристики танка Panzer IV, — бубнил пожилой мастер, размешивая уголь в печке кочергой. — Опорные катки, расположение люков. Зачем вам это? Чтоб знать, куда снаряд закладывать, а куда — гранату.

      Герман толкнул соседа по парте локтем. — Чё, уснул? — прошептал он, потирая нос рукавом рубашки.

      Паренёк медленно перевел на него взгляд, моргнул за стеклами очков и усмехнулся одними уголками губ. — Не, слушаю. Думаю, почему у «четверки» люк такой неудобный. Для русских, видимо, делали, чтоб мы, если что, застряли, пока вылезаем.

      Полный фыркнул и тут же закашлялся, прикрывая рот ладонью. — Тише ты, — просипел парень. — Мастер услышит. Хоть и старый, а стуканул бы куда надо. Им только дай повод.       — А я ничего и не говорю, — младший поправил очки, продолжая смотреть на преподавателя с самым невинным видом. — Я технику изучаю. — Потянулся в карман галифе и выудил маленький огрызок карандаша. Второй рукой нащупал под тетрадкой кусок грубой оберточной бумаги, видимо, от пайка. Не глядя, начал быстро водить карандашом, положив бумагу на колено под партой.

      Старший заерзал, стараясь заглянуть, что тот рисует. Он знал эту привычку друга: Ги никогда не рисовал просто так, всегда с умыслом. На импровизированном листе начал проступать жирный, усатый профиль в фуражке с высокой тульей. Но пропорции были нарушены: фуражка была слишком велика и съезжала на нос, усы торчали в разные стороны, как у таракана, а сам персонаж сидел на корточках и пытался завести игрушечный танчик ключом. — Ты спятил? — выдохнул так тихо, что звук потонул в скрипе парты. — Если увидят...

      Гихард, не прекращая рисовать, чуть наклонил голову в сторону напарника. — Не увидят. Этот старый глазами в печку уткнулся, остальные куда попало смотрят. Смотрят, кстати, как раз на ту стену, где я вчера того козла с усами к доске объявлений пришпандорил. Висит ещё или сняли?

      Соратник судорожно сглотнул. — Сняли... Утром охрана содрала. Но Клаус из литейки говорил, они полчаса ржали, пока комендант не пришёл. Говорят, у того на карикатуре нос как картошка и крест кривой.

      Паренёк пожал плечами, аккуратно дорисовывая последнюю деталь — огромную, не по размеру свастику на боку игрушечного танка, которая была похожа на сломанную мельницу. — На картошку? Значит, похоже нарисовал.

      В аудитории скрипнула дверь. Внутрь вошёл сурового вида надзиратель в шинели, с автоматом на груди. Он медленно обвёл взглядом класс. Гихард мгновенно, одним отточенным движением, сунул рисунок и карандаш глубоко в голенище сапога, где уже лежало несколько подобных «шедевров», ожидающих своего звёздного часа на стенах завода. Сверху прикрыл это место штаниной галифе.

      Охранник постоял, послушал бубнёж мастера про ходовую часть и вышел прочь, обратно в коридор.

      Герман облегчённо выдохнул. На лбу у него выступила испарина, хотя в классе не было жарко. — Гих, ты соплями сейчас всю парту зальёшь, — спокойно сказал он, возвращаясь в позу «слушающего студента».

      — Успокойся, мой партийный друг. Главное в нашем деле — уверенность. Я — примерный работник завода Тылового Снабжения Германии. У меня выработка выше нормы. Кто ж на такого подумает?

      — Все, если найдут рисунки, — слегка зло пробубнил одногруппник.

      — Не найдут, — парень чуть прищурился за очками, глядя на портрет фюрера, висящий в углу аудитории рядом с лозунгом «Труд освобождает!». — Я их не храню, а распространяю. Это две большие разницы. — Демонстративно зевнул, потянувшись, и приготовился записывать что-то про танк, всем своим видом показывая абсолютную лояльность и скуку на лице. Но в глубине грустных из-за бликов карих глаз плясали весёлые, опасные искры.

      Вот так ребята начали записывать что-то о строении и всему такому подобному о немецких танках. Тут младший повернулся к другу, вспомнив заход охраны. — Вот интересно, как им так мозги промыть надо, чтобы они, как послушные животные, охраняли своего хозяина? — спросил Гих, смотря на друга, но тот слегка не понял, что тот сказал, ибо слишком увлёкся писаниной на пожелтевшей бумаге.

      Герман строчил в тетради, высунув кончик языка от усердия. Его карандаш скрипел по жёлтой, газетного качества бумаге, выводя кривые стрелки, указывающие на гусеницы и катки.

      — Герман, — младший ткнул его огрызком карандаша в бок, тихо шмыгнув носом, в привычном жесте.

      — А? — парень дёрнулся, едва не порвав лист. — Чего? Я записываю! Мастер сказал, что по этой теме будет зачёт. Мне вторая пересдача не нужна, меня тогда в карцер отправят мыть полы зубной щёткой, если не языком — всем на потеху.       — Брось ты, — Ги поморщился, поправив сползающие на нос очки. — Я серьёзно спросил. Смотри. — Кивнул в сторону двери в кабинет. — Вот этот, Энгель-младший, или как там его. Молодой ещё, а здоровый лоб. Он же вчера на раздаче баланды для пленных лишний раз хлеба не доложил и те жалкие граммы зажал. Бабу одну пожилую чуть с ног не сбил, когда она за добавкой для сына попросила. И при этом он на портрет этого... — Не договорил, просто мотнул головой в угол, где висел портрет «Лидера». — Смотрит с таким обожанием, будто там не человек, а сам Господь Бог спустился. Почему?

      Напарник перестал писать, поднял глаза на друга, и во взгляде мелькнула знакомая тревога. Почесал затылок: — С детства так учат. Вон в нашем колледже чему учат? Не тому, как считать или писать правильно, а как стрелять и танки чинить. И в Гитлерюгенде их учат, что фюрер — отец родной, а все остальные — «недочеловеки».

      Хард усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Отец родной, — повторил, словно пробуя эти горькие слова на вкус. — А мой отец родной где? Где-то под Сталинградом, Парижем, ещё, чёрт знает где, кости гложет. И таких отцов — тысячи, миллионы. А этот «отец» сидит в Берлине и усами крутит. — Мальчик говорил тихо, почти беззвучно, наклоняясь к парте так, что его слова слышал только сосед. Со стороны могло показаться, что двое просто списывают друг у друга. — Им не мозги промыли... — сказал неожиданно серьёзно. Даже перестал шмыгать носом. — С рождения вынули перепонки и заменили на вату с пропагандой. Они иначе просто не умеют. Для них русский — это зверь, еврей — дьявол, а фюрер — идеал. Это как?.. Как я знаю, что снег мокрый, а огонь жжётся. Для них это такая же неоспоримая правда. — Снова задумался. Парень посмотрел в окно на большие сугробы, на серое небо, сыплющее мелкой снежной крупой. Потом перевёл взгляд на пленных, которых вели по двору куда-то в сторону цехов. Сгорбленные фигуры в чём-то сером и бесформенном, еле передвигающие ноги в обмотках. — А знаешь, что самое страшное? — спросил вдруг. Голос стал совсем тихим. — То, что некоторые из них — и не немцы даже. Своих же предают. Просто жить захотели любой ценой.

      Герман промолчал. Снова уткнулся в тетрадь, но писать перестал. Просто смотрел на кривые стрелки, которые сам рисовал.

      — Ладно, — Гихард тряхнул головой, отбрасывая мрачные мысли. — Философы хреновы. Давай записывай, а то завалишь зачёт и будешь у параши. — Сам взял карандаш и сделал вид, что усердно записывает за мастером, который как раз перешёл к описанию системы охлаждения двигателя. Но краем глаза всё ещё видел тот рисунок, что лежал у него в сапоге. И план, где его разместить, уже созревал в голове. Может быть, на стене того самого цеха, где работает Энгель-младший? Пусть посмотрит на своего «отца родного» в исполнении художника-самоучки.

      Резкий, дребезжащий звук старого электрического звонка разорвал тишину аудитории, заставив вздрогнуть даже мастера, который как раз тянулся кочергой к печке. По классу пронёсся облегчённый вздох. Заскрипели отодвигаемые парты, зашаркали сапоги и ботинки по деревянному полу. Звонок был не музыкальным, как в прежней жизни, если её вообще помнили, а резким, дребезжащим — старое железное било, в которое били молотком где-то в конце коридора. Звук разнёсся эхом по промёрзшим каменным стенам.

      — На сегодня всё, — бросил старик, даже не оборачиваясь. — Кто не записал — сами виноваты. На следующем занятии опрос по ходовой части. Кто не сдаст — пойдёт в ночную смену уголь разгружать. Лично договорюсь с комендантом.

      Старший не спеша сложил тетрадь, сунув туда карандаш, двигался спокойно, без суеты, в отличие от напарника, который лихорадочно сгребал свои пожитки, то и дело роняя свой огрызок грифеля.       — Ты как угорелый, — усмехнулся друг, поднимаясь с лавки. — Пожар, что ли? Не суетись ты.

      Сапоги, как всегда великоваты, поэтому Ги слегка волочил ноги, но это придавало походке особую, расслабленную уверенность.       — После звонка пятнадцать минут свободного времени. Успеем и до сортира дойти, и в столовую перекусить. Проголодался я, — буркнул Гер, наконец-то запихивая тетрадь в видавший виды холщовый рюкзак. — В столовой сегодня, говорят, что-то с крупой дают, а не эту бурду из брюквы.

      Парни вышли в коридор. Здесь было немного теплее, чем в аудитории, но зато пахло махоркой и сырой шинелью. Мимо сновали студенты — кто-то постарше, с усталыми глазами работяг, кто-то совсем зелёный — первокурсники. Мелькали белые рубашки, серые галифе, чьи-то самодельные безрукавки из старого солдатского сукна. Кто-то курил, притулившись у подоконника, кто-то просто стоял, тупо глядя в стену, экономя силы.       Герман шёл, засунув руки в карманы, и смотрел по сторонам с гордым видом, будто он тут хозяин. Товарищ тоже осматривался, но более внимательно, высматривая каждого человека, семеня рядом, шмыгая носом на каждом шагу. Привычка, выработанная за полгода его тайной «деятельности», а второе — из-за хронического насморка, что не позволяло попасть на фронт, максимум в резервы.

      — Гих! Герман! — окликнули кого-то сзади.       Они обернулись. К ним подходил парень из их же группы, Фридрих, долговязый и веснушчатый, с вечно удивлённым выражением лица. Он считался своим, хоть и был из семьи убеждённых нацистов. Отец его где-то служил, но сам Фридрих был простоват и даже очень добродушен, за что его и терпел художник, а Герман так и вообще всё время ржал с ним, хоть сам не особо тихий и скромный парень.

      — Вы в столовую? — спросил Фрид, поравнявшись. — Говорят, сегодня дают что-то горячее. Вроде суп с крупой.

      — О, с крупой — это праздник, — усмехнулся тёмноволосый, поправляя очки. — Пошли. Заодно посмотрим, кто сегодня дежурит на раздаче. Если старый, то он хоть ложку полную наливает. А если тот рыжий...

      — Если рыжий, то можно вообще не ходить, — подхватил Герман, глухо посмеявшись. — Как черпак опустит — половина обратно в котёл выплёскивается.

      Втроём двинулись по коридору к лестнице, ведущей в помещение на первом этаже, где находилась столовая для студентов и низших рабочих. По пути карикатурист краем глаза заметил свежую доску объявлений у входа в административный блок, рядом с коридором, ведущим в общежитие. Обычно там вешали приказы о выговорах, списки нарядов или портреты «героев». Доска была пуста. Только пара старых, пожелтевших листков трепыхалась на ветру из щелей.

      "Содрали", — подумал Гихард с лёгким удовлетворением. — "Значит, видели — задело". Сунул руку в карман и нащупал там огрызок карандаша. Идея для новой карикатуры уже зудела в голове, требуя немедленного выхода. Может быть, сегодня вечером, в общежитии, когда все уснут, при свете коптилки.

      — Гих, ты чего встал? — Герман дёрнул друга за рукав. — Идём, а то очередища будет! Голодные опять останемся.

      Парень моргнул, возвращаясь в реальность, и зашагал дальше, тихо шмыгнув носом. — Идём, идём. Надо силы беречь. Нам ещё во вторую смену в цех.

— А чего там делать будем? — спросил Фридрих, с надеждой глядя на одногруппника. — Снова снаряды снаряжать?

      — Ага. Втыкать взрыватели в болванки, — усмехнувшись, ответил Гер. — Работа дураков. Главное — палец не суй куда не надо. А то вместо снаряда сам бабахнешь. — Он посмеялся своей шутке, и они спустились в полуподвал, где уже витал запах чего-то с капустой и размоченного хлеба. Жизнь на заводе продолжалась своим чередом.

      — Что? Капуста, о нет! Как я её ненавижу! — драматично заныл Гихард, скорчив недовольное лицо. Капусту он действительно не сильно любил, но в таких условиях ели всё, тут главное — хоть чем-то набить желудок. Но его творческой и порой капризной натуре хотелось чего-нибудь большего

      — Чего ноешь? — беззлобно толкнул его в плечо Герман, демонстративно вытирая рукав о его плечо. — Хоть горячее. Вчера брюква сырая была, сегодня капуста варёная. Прогресс.       Ребята взяли металлические миски с выщербленной эмалью и встали в очередь. Впереди уже маячили спины таких же студентов и несколько рабочих из ночной смены — заспанные, с красными глазами, они молча ждали своей порции.

      Фридрих принюхался к запаху, доносившемуся из-за раздаточного окошка. — А пахнет вроде ничего, — неуверенно сказал парень. — Может, там хоть мясо есть?

      — Мечтать не вредно, — Старший взял ложки. Их выдавали, а потом сдавали обратно, чётко пересчитывая, все ли на месте. — Максимум — жилка какая или саранча. Говорят, в прошлом году в супе мух ловили.       — Фу! — поморщился Фридрих. — Не порти аппетит.

      — Аппетит? — Художник усмехнулся и поправил сползающие на нос очки. — У нас тут не ресторан, дорогой мой. У нас тут столовая имени вечно голодного желудка. Ешь, что дают, и радуйся, что вообще дают.

      Очередь продвигалась медленно. Наконец они дошли до раздачи. За стойкой стоял тот самый рыжий, которого они сегодня обсуждали — худой, с вечно недовольным лицом, зачерпывал баланду так, будто каждую каплю из своего личного котла отдавал.

      — Три порции, — довольно тихо, но чётко сказал Гихард, протягивая свой талон и талоны одногруппников — маленькие бумажки, которые выдавали в обмен на отработанные часы.

      Рыжий глянул на него исподлобья, но талоны взял. Черпак с грохотом нырнул в котёл и вынырнул с половиной положенного. Плюх в миску — и капустная жижа плеснула через край, залив парню пальцы.

      — Аккуратнее нельзя? — Вмешался Герман, когда младший отдёрнул руку, слизывая горячую жидкость с кожи.

      — Не нравится — не ешь, — огрызнулся рыжий, протягивая следующую миску.       — Слушай, друг, — Старший наклонился к окошку, глядя на оппонента с абсолютно спокойным, даже дружелюбным выражением лица. — Я понимаю, у тебя работа не сахар. Баланду черпать целый день, смотреть на голодные морды. Тяжело. Но ты, когда в следующий раз будешь недоливать, вспомни, что за этими мордами стоят люди, которые, между прочим, на заводе работают. Танки делают. Снаряды для фронта. Для победы. Для фюрера, в конце концов. — Выделил последние слова особенно сладко, почти с придыханием. — А ты тут порции экономишь. Нехорошо. Не по-немецки.

      Рыжий опешил. Он явно не ожидал такой речи от толстяка. За его спиной кто-то в очереди хмыкнул, кто-то зашептался. — Ты мне тут не указывай! — зашипел в ответ, но уверенности в голосе поубавилось. — Делаю что велят!

      — Велят недоливать? — наигранно удивился студент. — Странно. На доске почёта, помнится, написано: "Забота о работниках — залог победы". Или это только на доске?

      Работник побагровел, но ответить не успел. Из кухни высунулся повар — толстый мужик в заляпанном фартуке, с красной рожей и огромными ручищами. — Что за шум? — громко рявкнул, глянул: на Германа, на рыжего, на очередь. — Опять скандалишь? Дай людям поесть спокойно!

      — Да он... — начал мужик.

      — Молчи! — оборвал его слова повар. Потом перевёл взгляд на Гера, осмотрел с оценивающим видом. — А ты, студент, давай проходи. Ешь, не возникай.

      Парень вежливо кивнул, взял свою миску и отошёл от окошка с самым невинным видом. Гихард и Фридрих последовали за ним, неся свои порции.       Они устроились за длинным деревянным столом, исцарапанным за годы использования до состояния стиральной доски. Старший поставил миску перед собой, зачерпнул пальцем капустный лист и отправил в рот. — Гадость, — констатировал без особой злости. — Но горячо. Уже плюс.

      Худой смотрел на него круглыми глазами из-под стёкол. — Ты как так с ним разговаривал? Он же стукнуть мог! Или охрану позвать!

      — А за что? — Парень пожал плечами, жуя капусту. — Я за правду. За фюрера. За победу. — Подмигнул другу, давая понять, какую именно правду имел в виду. — Пусть теперь думает, что я примерный нацист. Так спокойнее.

      Фридрих, который не всё понял из произошедшего, но почувствовал что-то неладное, просто уткнулся в свою миску и молча ел, изредка поглядывая на них.

      — Эх, повезло тебе в некоторой степени, хоть выглядишь как немец, а то я совсем под стандарты не подхожу: что по внешности, что по здоровью, — немного грустно выдохнул студент, снова быстрым движением поправив очки.       — Ха-ха, брось ты эту ерунду. С меня прям как срисовали! — громко посмеялся Герман, демонстративно разведя руки, намекая другу на свои габариты.

      Товарищ фыркнул в миску, едва не поперхнувшись от смеха. — Ох, ты — идеал арийской расы, — протянул с театральной серьёзностью, окидывая друга оценивающим взглядом поверх очков.— Рост? Выше среднего. Телосложение? Коренастое, рабочее. Нос? — прищурился, — Нос как нос, не горбатый. Глаза? Зелёные!

      — А ещё я здоровый, как бык! Вон, — Герман, смеясь, согнул руку в локте, пытаясь изобразить бицепс под рукавом, — гляди!       Герхард и Фридрих уставились на рукав, под которым угадывалось что-то отдалённо напоминающее мышцу, если сильно напрячь воображение.

      — Ого, — кивнул напарник с каменным лицом. — Целых полтора килограмма мяса. Боюсь, как бы ты этим бицепсом всю столовую не разнёс.

      Фридрих прыснул в кулак, едва не расплескав еду. Герман надулся, но в глазах плясали смешинки.       — А ты, Гих, на себя посмотри, — парировал, ткнув ложкой в сторону друга. — Тощий, как вобла, в очках, волосы чёрные, как у этих, у которых оттуда. — Он мотнул головой куда-то в сторону востока, но тут же спохватился и понизил голос: — Ты вообще не отсвечивай. Тебя ж за километр видно — не наш. Главное — не шмыгай так часто, а то подумают, что у тебя пакость какая-нибудь, и отправят в другое место.       Младший огрызнулся, но для порядка шмыгнул носом особенно громко, будто назло. — Это просто насморк. Хронический. С рождения, я ничего вообще с ним не могу поделать, как не старайся, не проходит. Поэтому я и не отсвечиваю. В тени сижу, улыбаюсь, киваю, "хайль" говорю, когда надо. И работаю хорошо. Примерный работник. Кто ж на такого подумает?

      — А рисунки твои? — неожиданно напомнил Фридрих, который хоть и был простоват, но не настолько, чтобы не замечать странностей одногруппника. — Если найдут?

      — Не найдут, — отрезал Ги. — Хранить улики — глупо. А тут нарисовал, прилепил и забыл. Попробуй докажи, что это я. — Отправил в рот очередной капустный лист и неспеша зажевал с самым беззаботным видом.

      — Ты главное сам не подставься, — проворчал Герман, смотря в миску. — Если тебя повяжут, я без тебя окончательно пропаду.

      — Трогательно, — друг прижал руку к сердцу. — Дружба до гробовой доски. Или до карцера. Или до штрафной роты.

      — Типун тебе на язык! — испуганно зашипел старший и даже постучал костяшками по столу, хоть дерево в столовой было гнилое и стук вышел глухой.

      Фридрих доедал свою баланду молча, но видно было, что о чём-то напряжённо думает. Наконец поднял глаза на знакомого напротив и спросил вполголоса: — Слушай, а зачем ты вообще это делаешь? Рисунки эти... Риск большой, а толку? Всё равно ничего не изменится. Начальство как было, так и останется. Охрана как злая, так и будет злая. А Гитлер... — запнулся, оглянулся по сторонам, после ещё тише закончил: — Далеко, в Берлине. Ему эти карикатуры, как слону дробина.

      Парень перестал жевать, посмотрел на одногруппника долгим, внимательным взглядом, отчего тот поёжился. — А ты думаешь, я хочу что-то изменить? — спросил тихо. — Одним махом? Нет. Я просто хочу, чтобы люди видели. Чтобы, когда они смотрят на кое какой портрет, они вспоминали мою карикатуру. Чтобы смеялись. Хотя бы в душе. Потому что пока человек смеётся — он не раб. Понимаешь? — На миг молчал, потом усмехнулся своей обычной, спокойной усмешкой. — И потом, мне просто нравится рисовать. А что рисовать прикажешь? Цветочки? Пейзажики? Скучно.

      — Ещё последняя пара, и будет время отдохнуть, — замечтался Гихард, вставая с места и относя грязную посуду. — Если, конечно, эти звери опять не загоняют по какой-то ерунде. — фыркнул он, намекая на надзирателей, которых было огромное множество на территориях. Они уж точно не стеснялись показывать, кто здесь главный, особенно новичкам. Взгляд карих глаз заострился на одном таком офицере, который внимательно следил за их столом. До этого парень видел его на этаже. Говорил вполголоса, почти не разжимая губ — привычка, выработанная за месяцы работы на заводе, где за лишний писк могло и по шее прилететь.       Парень замер. Даже дышать, кажется, перестал. Тёмные глаза за круглыми стёклами очков смотрели куда-то поверх плеча Фридриха, в сторону выхода из столовой. Зрачки сузились.

      — Гих? — тихо позвал Герман. — Ты чего?

      — Не оборачивайтесь, — так же тихо, но чётко сказал младший. — Там, у двери офицер. Стоит и смотрит на нас.

      Фридрих дёрнулся было, но Герман, понятливый, незаметно ткнул локтем в бок, удерживая от резких движений.

      — Который? — едва шевеля губами спросил, продолжая делать вид, что поправляет воротник рубашки.       — Не знаю. Не местный вроде. Из охраны, но я его раньше только мельком видел. На этаже стоял, когда мы на пару шли. А теперь вот здесь. Смотрит именно на нас. На наш стол. — В груди неприятно похолодело. Шмыгнул носом — на этот раз не от привычки, а от нервного напряжения.       — Может, показалось? — с надеждой прошептал Фридрих. — Ну, мало ли кто куда смотрит...

      — Нет, — парень говорил абсолютно спокойно, но напарник знал друга: это спокойствие было опаснее любой истерики. — Он ещё до того, как мы встали, на нас пялился. А теперь я чувствую взгляд спиной. Тяжёлый такой. Как клеймо ставят. — Сделал вид, что поправляет очки, и этим движением незаметно скользнул взглядом в сторону двери. Успел увидеть: офицер действительно стоял, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. Средних лет, подтянутый, с острым, хищным лицом и глазами, которые, казалось, видели всё и всех насквозь. Форма сидела идеально, сапоги начищены до зеркального блеска — таких обычно боялись больше, чем тех, кто орал и махал кулаками. Эти не орали. Эти наблюдали. И запоминали. Взгляд жестокий, холодный, изучающий — действительно был направлен прямо на их компанию. И в этом взгляде читалось что-то липкое. Ощущение, будто тебя уже поймали, просто ещё не предъявили обвинение.

      — Жопа чует неладное, — выдохнул художник едва слышно. — Прямо криком кричит.

      Герман икнул от неожиданности. Фридрих побледнел так, что веснушки стали видны ещё сильнее. — Чего делать-то? — зашептал друг, лихорадочно соображая. — Может, разойдёмся? На всех сразу не кинется.

      — Поздно, — Ги коротко усмехнулся. — Если уже взял нас на заметку, то разбегаться — только подозрения усиливать. Идём как шли. Спокойно. Работнички, мать их, ударники труда. Улыбаемся и машем. — Он первым двинулся к выходу, стараясь идти своей обычной, чуть расслабленной походкой, будто сапоги на два размера больше — это самое удобное, что есть в жизни. Одногруппники, как привязанные, двинулись следом, стараясь не смотреть в сторону офицера, но и не отворачиваться демонстративно. Поравнявшись с дверью, вежливо кивнул офицеру — коротко, уважительно, как и полагается работнику завода при встрече с начальством. — Доброго дня, господин офицер, — сказал ровно, без подобострастия, но и без вызова.

      Офицер не ответил, лишь просто смотрел. Его взгляд прошёлся по лицу Гихарда, задержался на очках, скользнул по чёрным волосам, коротко стриженным вискам. И губы чуть дрогнули. Не улыбка. Так, намёк на усмешку. — Доброго, — ответил наконец, голос у него оказался низкий, вкрадчивый. — Студенты?

      — Так точно, — Хард кивнул. — Вторая смена в цеху сегодня. Очень спешим.

      — Спешите, — повторил мужчина, будто пробуя слово на вкус. — А я вот не спешу. Стою, смотрю. Думаю.

      Фридрих, кажется, вообще перестал дышать. Герман словно почувствовал, как под рубашкой друга по спине побежал холодный пот. — Работа у вас такая, наверное, — дипломатично заметил старший. — Смотреть и думать. Важная работа.       Офицер чуть приподнял бровь. — Важная, — согласился на это заявление. — И ответственная. Особенно когда видишь что-то необычное. — Сделал паузу, сверля Гихарда взглядом. — Ты, студент, давно в очках ходишь?       — С детства, господин офицер. Зрение слабое. Читал много, говорят, от этого бывает, — отчеканил парень, стараясь не выдать дрожь в голосе.

      — Читал, — опять это странное повторение. — А сейчас читаешь?       — Устав завода, господин, — с самым невинным видом ответил младший. — Правила внутреннего распорядка. Инструкции по технике безопасности и всю «правильную» литературу.       Офицер смотрел на него ещё долгих пять секунд. Потом вдруг коротко кивнул — не то прощаясь, не то отпуская — и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

      Студент, не меняя выражения лица, двинулся дальше. Герман и Фридрих за ним, как два хвоста. Они вышли в коридор и прошли шагов двадцать, прежде чем Герман выдохнул с таким свистом, будто из него воздух спустили. — Охренеть, — просипел он. — Гих, я чуть не обделался.       — Я тоже, — признался Фридрих, хватаясь за стену. — Кто это вообще такой?

      — Не знаю, — Гихард остановился и прислонился спиной к холодной стене. Только сейчас он позволил себе расслабиться. — Но запомнил я его хорошо. Рожа такая, не забудешь. Надо будет поосторожнее теперь.

      — А может, показалось? — с надеждой спросил долговязый.

      Гих посмотрел на него сквозь стёкла очков. — Фридрих, ты видел эти глаза? Этот человек просто так стоять и просто так смотреть не будет. Он что-то ищет. Или кого-то. И, кажется, нашёл. Ты знаешь, таким тварям только дай повод докопаться!

      Герман недовольно фыркнул. — Может, завяжешь с рисунками, хотя бы на время? Ну их, переждём.

      — Рано, — отрезал напарник, но в голосе его не было бравады, только холодный расчёт. Когда дело касалось его творчества, Гих был готов горы преодолеть. — Если уже на меня смотрит, то резкая смена поведения — тоже признак. Буду как обычно. Но аккуратнее. И ты, Герман, смотри не засветись. Твоя задача — стоять на шухере, да не суй свой нос куда не надо, рот на замке.

      — Я не паникую, — обиженно ответил Гер. — Просто переживаю.

      — Переживай молча, — Гихард хлопнул того по плечу и двинулся дальше по коридору. — Пошли, последняя пара. А там — посмотрим. — Сунул руку в карман и нащупал огрызок карандаша. Сегодняшняя встреча оставила неприятный осадок, но вместе с ним пришла и злость. Холодная, спокойная злость. И в голове уже зрела новая карикатура — на этот раз с тощим, похожим на хорька офицером с глазами-рентгенами, который пытается разглядеть крамолу в пустой миске. Парень усмехнулся про себя. Пусть смотрит. Глаза б его больше не видели.

***

      Сидя на последней паре, парень вспоминал: казалось, это было будто вчера, хоть и прошло довольно много времени. Он тогда остался сидеть, прижимая к груди рисунок. Думал о том пацане — Германе, что оказался по распределению в комнате общежития с ним. Так они потом оказались в одной группе в колледже, вернее, так распределил гауптштурмфюрер Кребс, который, как ребята узнали, будет вести немногочисленную группу подростков. Вот их построили на первом этаже колледжа, начав объяснять, что ждёт на учёбе, а после Кребс повёл всю эту ораву в кабинет.

      Тогда, на складе, всё пошло не по плану с самого начала. Получив свою пару сапог, тут же понял, что они велики ему как минимум на два номера. Внутри было холодно и склизко, словно в них уже кто-то успел побывать до него, выходив подошву настолько, что протектор напоминал гладкую доску. Пока юнец, нахохлившись, пытался всучить их обратно заскучавшему кладовщику, Герман тогда стоял рядом и с лёгкой усмешкой наблюдал за чужими мучениями. — Не пройдёт, — лениво протянул полный, кивая в сторону спины удаляющегося Кребса. — Он же сказал: обмена нет. Будешь, как тот шут из цирка, в ластах топать.

      — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Ги, поправляя сползающие очки. — У тебя самого портянки из штанины торчат. Ты их как надевать собрался, поверх головы?

      Гер глянул вниз. Действительно, выданные галифе, хоть и были заявлены «по размеру», явно шили с ориентиром на более габаритного рейхс-генерала. Они висели на бёдрах, собираясь гармошкой на коленях. Флегматично пожав плечами, заправил лишнюю ткань в голенища тех самых сапог, которые ему, на удивление, подошли идеально. — Сойдёт. Главное, что в талии не жмёт. А ты, смотрю, с карандашом не расстаёшься? — кивнул на едва заметный огрызок, выглядывающий из-за голенища. — Припрятал бы лучше. Если найдут, знаешь, что сделают?

      — Скажу, что я рисую планы завода, — буркнул младший, наконец плюнув на попытки добиться справедливости. — А я просто хочу зарисовывать рожи. Его, например. В профиль он очень выразителен. Напоминает мне старую овчарку.       Герман фыркнул, едва сдерживая громкий смех, и тут же получил локтем в бок от стоящего сзади молчаливого парня из третьего барака. Вся их маленькая группа тогда, на первом этаже колледжа, представляла собой жалкое зрелище. Двое — те, что постарше, на вид лет двадцать, может, старше, но не больше тридцати, из числа вольнонаёмных немцев, держались особняком, с презрением косясь на молодых. А посередине, сбившись в кучу, топтались они — будущая «учебная группа» Кребса: десяток, чуть больше, бледных после сна подростков, путающихся в куртках и с одинаково испуганными глазами.

      Гихард тогда выбрал место в конце шеренги, чтобы видеть всех. Герман, как всегда, оказался рядом — массивное плечо почти касалось тонкого тела. Это присутствие грело лучше любой куртки.       Дверь кабинета — той самой классной комнаты, где теперь они сидели на лекциях по устройству двигателей, — распахнулась. Кребс, сменивший шинель на китель, стоял у массивного стола, поджав губы.

      — Заходите. По одному. Садитесь за парты. Без разговоров.

      Студент, протискиваясь мимо Германа в проходе, шепнул: — Ну, дружище, похоже, нашёл тот самый… — запнулся на полуслове, подыскивая более подходящий вариант.

      — …дом родной? — так же тихо, с издевкой, закончил Герман, усаживаясь за вторую парту на ряд посередине и с грохотом отодвигая свой стул.

      — Я хотел сказать: каторгу, — фыркнул юнец, обнажив слегка желтоватые, немного кривые зубы.       Полный тихо хмыкнул, скидывая куртку на спинку стула. Белая рубашка, выданная на складе, оказалась ему мала в плечах и трещала при каждом движении. Хард, напротив, утонул в своей, рукава пришлось закатать в три оборота.

      Кребс подождал, пока все рассядутся, и тишина стала абсолютной. — С сегодняшнего дня, — начал он, не повышая голоса, но каждое слово врезалось в воздух, как гвоздь, — ваша жизнь делится на две части: работа и учёба. На заводе вы нужны уже сейчас. В колледже вы будете получать знания, необходимые для того, чтобы приносить пользу рейху. — медленно прошёлся между рядов. — Кто-то из вас пойдёт в пищевой блок, кто-то — на сборку узлов. Но все вы будете выполнять нормативы. — Кребс остановился прямо напротив парты, за которой сидели Герман и Гихард. Взгляд скользнул по нелепому виду новобранцев: перекрученные портупеи, съехавшие галстуки, торчащие пряди волос. — Внешний вид, — ледяным тоном констатировал он, словно ставя диагноз. — Привести в порядок к завтрашнему утру. Те, кто выглядит как пугало, будут ходить на плац отрабатывать строевой шаг до посинения. — перевел глаза на Германа, который, несмотря на строгость момента, сидел с наглым выражением лица. — Фамилия?

      — Бергер, — ответил парень, не опуская глаз.

      — Бергер, — повторил Кребс, запоминая. — Рубашку сменить. Не лезет в плечах — значит, не твой размер. Размер нужно было брать с умом, а не хватать первое, что дают.       — Так точно, — голос Гера прозвучал ровно, но Гих краем глаза заметил, как напарник едва заметно сжал челюсть. Спорить сейчас было бы самоубийством, но осадок остался.

      Кребс сделал шаг и оказался прямо перед Гихардом. Тот инстинктивно вжал голову в плечи, пытаясь казаться ниже. Очки, как назло, снова запотели.

      — Шнайдер, — твёрдо сказал надзиратель.       — Я… — начал было молодой, но офицер его перебил.

      — Я знаю, кто ты. — В голосе Кребса прозвучало что-то, от чего внутри всё похолодело. — Читал твоё личное дело. Есть там интересные пометки. — Наклонился чуть ближе. — Надеюсь, твоя тяга к самовыражению найдёт здесь более полезное русло, чем рисование на стенах производственных корпусов. Я ясно выражаюсь?

      Гихард почувствовал, как к щекам прилила кровь. В висках застучало. В голове мгновенно созрела дюжина едких ответов, от которых у любого другого офицера пошла бы носом кровь. Но сейчас, под этим тяжёлым взглядом, язык прилип к нёбу. Он лишь кивнул, сглотнув.

      — Я спросил: ясно выражаюсь? — повысил голос Кребс.

      — Так точно! — выдавил из себя юнец, чувствуя, как голос предательски сорвался на хрип. Хронический насморк тут же напомнил о себе, и судорожно шмыгнул носом.       Надзиратель брезгливо поморщился, сделал шаг назад, развернувшись на каблуках, отошёл к доске. — Итак, начинаем. Первый предмет — Уставы и дисциплина. Советую слушать внимательно. Это не школьная программа, где можно лениться и списывать. Здесь за ошибки отвечают не оценкой, а личным временем, хлебом и… — сделал многозначительную паузу, — положением в списках.

      Когда Кребс отвернулся, пацан медленно выдохнул и скосил глаза на соседа. Герман смотрел прямо перед собой, но уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке. Под партой тяжёлый сапог легонько, по-свойски, толкнул ногу соседа. Тот в ответ тихо хлюпнул носом, вытирая запотевшие стёкла рукавом.

      Тогда, в первый день, Гихард понял две вещи. Первая: Кребс будет следить за ним лично, и это опасно. Вторая: пока рядом сидит этот большой, громкий и верный человек, даже самая промозглая здешняя зима будет им нипочём.

      — А сколько тебе лет, Герман? — шёпотом спросил Хард, смотря на пустую доску в кабинете, пока офицер со всеми студентами ожидали преподавателя.       — Восемнадцать скоро, весной. А так пока только семнадцать, — так же шёпотом ответил полный, не поворачивая головы. Зелёные глаза были устремлены в потолок, где медленно ползала муха, разморённая теплом батарей. — А что?       — Да так, — поправил сползающие очки и покосился на дверь, за которой до сих пор не появлялся преподаватель. Кребс стоял у окна, заложив руки за спину, и, казалось, замер в ожидании. — Просто думаю. Мне шестнадцать. А нас тут учат так, будто завтра на фронт отправят. Интересно, в Берлине в нашем возрасте тоже уже собирают танки на заводах или всё-таки успевают доучиться?

      Герман хмыкнул, наконец оторвав взгляд от мухи. — В Берлине сейчас бомбёжки каждую ночь, — сказал тихо, без обычной своей весёлости. — Так что, думаю, там вообще не до учёбы. Моя семья… — он запнулся, и Ги заметил, как дёрнулся кадык друга. — В общем, я рад, что я здесь. Вдали от всего этого.       — Здесь? В бараке с клопами и Кребсом на шее? — усмехнулся младший, но усмешка вышла не очень.

      — Здесь — это с тобой, — поправил Гер и вдруг широко улыбнулся, сверкнув зубами. — Клопы — это мелочи. А Кребс — это просто начальник. Их много было, и ещё много будет. А друзья — нет.

      Гихард почувствовал, как к щекам прилило тепло, шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что поправляет пояс галифе.

      — Сентиментальный ты, Бергер, — буркнул он. — Для такого здорового парня.

      — А ты мелкий, но злой, как чёрт, — парировал парень, легонько толкнув товарища локтём. — Нас с тобой сам Господь Бог свёл, чтобы друг друга уравновешивали. Ты думаешь, а я делаю.

      Они замолчали. В коридоре послышались тяжёлые шаги, и оба инстинктивно выпрямились, уставившись на дверь. Но шаги прошли мимо.       Гихард, убедившись, что Кребс всё ещё смотрит в окно и не обращает на них внимания, достал из-за голенища свой огрызок карандаша и быстро набросал на обрывке бумаги две фигуры: большую и маленькую. Сидят на скамейке, прижавшись плечами друг к другу. Сверху написал кривым почерком: «Freunde». (Друзья) Сунул рисунок в рукав куртки и, сделав безразличное лицо, уставился на доску.       — Держи, — шепнул через минуту, незаметно переправляя сложенный листок под партой Герману. — Пока есть время. Терапия, как ты говоришь.       Герман развернул бумагу под крышкой парты, и Гих краем глаза увидел, как лицо друга расплылось в той самой громкой, искренней улыбке, за которую его полюбили. Парень поднял на него глаза — зелёные, тёплые, полные той самой верности.

      — А я говорил, — произнёс, пряча рисунок в нагрудный карман рубашки, прямо у сердца. — Психолог, например, из тебя выйдет никакой. А художник — да.       Молодой фыркнул и отвернулся, но удержать довольную улыбку не смог.

***

      Сейчас, слушая монотонный голос учителя по химии, молодой человек машинально водил огрызком карандаша по краю блокнота. На полях, под слоем формул горючих смесей, уже проступал знакомый профиль — квадратная челюсть, глубоко посаженные глаза и фуражка, надвинутая на переносицу. Карикатура на гауптштурмфюрера Кребса выходила злой и точной.

      Рядом Гер, с трудом удерживаясь от того, чтобы не уткнуться носом в парту, лениво переписывал формулу с доски, то и дело поглядывая в блокнот друга. — Ты с ума сошёл? — одними губами прошептал старший, кивнув на рисунок.

      — Это терапия, — так же беззвучно ответил друг, пряча блокнот под парту. — Мечтаешь быть психологом, а я вот практикую. Искусство лечит душу.