Глава 4: Жизнерадостный цвет

      Началось построение, на втором этаже учебного корпуса, немногочисленные группы студентов стояли на площадке, главный что-то говорил, про итоги выработки за прошлую неделю, объявлял лучших. Но вот так получилось, что были и те кто провинился или не выполнил что-то в срок. Теперь эти люди стояли в небольшом коридорчике поодаль ото всех, с жёлтыми звездами, или Лата также называли «жёлтый знак» или «знак позора».

      Пятеро: Гихард, Герман, двое других пацанов, один с короткими светлыми волосами, второй, видно, что явно не кровный немец, смуглая кожа, карие глаза, тёмно коричневые волосы. И девушка, тоже с тёмными, немного волнистыми волосами, кожа немного темнее чем обычно, но внешне ничем не выделяется из обычной толпы. Теперь они стояли вдали, то иногда молча смотря друг на друга, то на строй впереди, где уже по громкоговорителю начал играть гимн, а до этого главный офицер крикнул: "Равняйсь, смирно, церемонию поднятия флага, начать!" Все поравнялись, молодые выпрямили спины, поставив ноги вместе, высоко подняв головы, чтобы слиться с толпой, за которой пристально следили надзиратели. Толпа стояла молча, казалось, что никто не дышит.

      — Интересно, и долго мы так стоять будем? — прошептал Хард, привстав на носочки, чтобы прошептать рядом стоящему напарнику в ухо.

      — Не знаю, скорее всего, пока гимн играет, потом в кабинет, будут при поминать все наши грехи за вчера, вернее, что мы воду в кабинете разлили. — усмехнулся полный, мельком посмотрев на строй.

      — Я откуда я знал-то? — возмущённо шикнул художник. — У меня такое ощущение, что это ведро с дерьмом специально к двери кто-то поставил, чтобы когда я заходил, споткнулся об него, а эти бараны ещё смеялись.

      — Ага, потом ещё сказали, что мы специально это сделали, чтобы сорвать занятие, — хмыкнул Гер, — Хотя кто в здравом уме будет ведро с водой к двери ставить, а? Это ж чисто подстава.

      Гихард едва заметно закатил глаза, поправляя очки. Гимн всё ещё играл, и офицеры, стоящие по краям строя, медленно обводили взглядом вытянувшиеся спины. В коридорчике, где стояли «отмеченные», было чуть свободнее, но всё равно неуютно — жёлтые звёзды на груди горели, ярче обычного в этом месте.

      — Главное, что эти двое, — Ги кивнул в сторону парня со светлыми волосами и смуглого подростка, стоящих по другую сторону от них, — вообще ни при чём. Их просто за компанию схватили. А девчонку, по-моему, за то, что она вчера на замечание огрызнулась.       — Лучше бы огрызались по делу, а не из-за ведра, — буркнул друг. — Теперь мы тут как на выставке достижений народного хозяйства. Звёзды, блин, почётные.       — Жёлтые, — тихо, но с явной насмешкой поправил младший. — Цвет такой жизнерадостный. Прям настроение поднимает. — Из-за поворота послышались шаги. Оба замолчали, выпрямившись, но Гихард успел шепнуть краем рта: — Слушай, а ведь ведро действительно кто-то нарочно поставил. Я помню, когда заходил, дверь была приоткрыта. А ты видел, как эти уроды переглядывались?

      — Видел, — тихо ответил Герман, глядя прямо перед собой. — После построения поговорим. Если нас, конечно, до вечера не оставят эти звёздочки носить.

      Гимн стих. Главный офицер, высокий мужчина с жёстким лицом, сделал шаг вперёд, окинул взглядом строй, а затем перевёл его на пятёрку стоящих в стороне. — Шнайдер, Борман, ко мне, — голос прозвучал жёстко, но без крика. — Остальным стоять на своих местах.

      Гихард и Герман переглянулись, но послушно шагнули вперёд, выходя к офицеру. Жёлтые звёзды на их рубашках казались единственным цветным пятном в сером утреннем коридоре.

      Они вышли из «почётного» коридорчика, стараясь держаться с видом, будто ничего особенного не происходит. Подросток даже руки в карманы сунул, хотя сердце колотилось где-то у горла, а в носу привычно засвистело от волнения. Товарищ по несчастью был рядом, шёл чуть тяжелее, но тоже с напускным спокойствием, слегка раскачиваясь при ходьбе. Остановились в трёх шагах от офицера. Тот смотрел на них сверху вниз, сложив руки за спиной. Строй за их спинами замер, но Гихард кожей чувствовал любопытные взгляды.       Тут вперёд вышел гауптштурмфюрер Кребс. — Шнайдер, — начал негромко, но так, что слышали все. — Вчера на занятии. Вода. Ведро. Что скажешь?

      Парень чуть приподнял подбородок, очки блеснули. — Так точно, герр Кребс. Ведро стояло сразу за дверью. Я заходил, споткнулся, оно опрокинулось. Нечаянно вышло.

      — Нечаянно, — повторил главный с лёгкой усмешкой. — А двое твоих коллег, — бросил взгляд на Германа, — потом ещё и растëкшуюся воду размазывали, судя по докладу.       — Так они помочь пытались, — вступился Герман, чуть подавшись вперёд. — Чтобы быстрее убрать. А то на полу скользко стало, кто-нибудь ещё упал бы.

      Офицер перевёл взгляд с одного на другого, задержавшись на жёлтых звёздах. — Помощь. Значит. А свидетели говорят, что вы оба ржали как кони, пока убирались.

      — Ну... — Гих дёрнул плечом, понимая, что отрицать бесполезно. — Так смешно же получилось. Я ж не специально. Кто ведро за дверью оставляет?

      Вопрос повис в воздухе. Герман рядом едва заметно дёрнул друга за рукав — мол, полегче.

      Кребс прищурился. — Ты что же, Шнайдер Гихард, хочешь сказать, что тебя кто-то подставил? Есть что сказать конкретное?       Студент открыл рот, но друг его опередил, сделав шаг вперёд и чуть прикрывая плечом: — Никак нет, господин гауптштурмфюрер. Просто неловкость вышла. Мы всё убрали, занятие не срывали. Звезды, значит, заслужили — постоим. Вопросов нет. — Говорил ровно и спокойно, хотя в голосе проскальзывала едва уловимая твёрдость. Товарищ глянул на него сбоку, прикусил язык.

      Офицер молча изучал их ещё с минуту. Потом перевёл взгляд на строй. — Вернуться на место. После занятий зайдёте в канцелярию, получите наряд на уборку мастерских. Всю неделю. — Он сделал паузу. — И чтобы больше таких неловкостей не было.

      — Слушаюсь, — почти хором ответили оба, развернулись и зашагали обратно в коридорчик.       Когда они встали на свои места, Герман выдохнул сквозь зубы: — Дурак ты. Не надо было про подставу при всех...       — А что мне, молчать? — прошипел художник, чувствуя, как начинает мелко дрожать под коленками от прошедшего напряжения. — Они же реально специально.

      — Знаю, — тихо оборвал старший. — Но сейчас не время. После разберёмся.       Строй снова выровнялся, главный вернулся к своим бумагам, и пятёрка с жёлтыми звёздами снова замерла в ожидании, пока будут «вспоминать грехи». Гихард украдкой потёр переносицу под очками — насморк, как назло, решил напомнить о себе в самый неподходящий момент.

      — Ох... Это мы ещё легко отделались, я даже удивлëн! — посмеялся подросток. — Я то думал Кребс нас сейчас так публично опозорит, а он: "В канцелярию". — пародировал серьёзным голосом, пытаясь изобразить гауптштурмфюрера, по совместительству куратора их группы.       — Тш-ш-ш! — Герман дёрнул друга за рукав, едва сдерживая смех. — Совсем страх потерял? Он же вон там стоит, ещё услышит. — Он кивнул в сторону строя, где Кребс, высокий, сухой, с вечно недовольным лицом, как раз обходил ряды, заложив руки за спину. Форменная фуражка сидела на голове так плотно, будто приросла.

      Ги проследил за взглядом напарника и слегка ссутулился, делая вид, что очень заинтересован бетонным полом. Но уголки губ всё равно предательски подрагивали. — А что я такого сказал? — прошептал, когда Кребс повернулся к ним спиной. — Правду. Я уже мысленно готовился стоять тут до вечера, пока все наши «подвиги» за месяц не перечислят. А он — уборка мастерских. Это ж вообще не страшно.       — Тебе не страшно, потому что ты в мастерских вечно рисуешь что-то вместо работы, — хмыкнул Гер. — А мне там с твоими карикатурами потом разбирайся, если кто заметит.

      — Мои карикатуры — искусство, между прочим, — парень гордо вскинул голову, но тут же чихнул, зажав нос рукавом. — Чёрт... Опять.

      — Насморк, — покачал головой Герман. — Слышал бы Кребс сейчас — подумал бы, что ты над ним смеёшься. Или издеваешься.

      — А я и смеюсь, — прошептал юнец, вытирая глаза, слезившиеся от чиха. — Только тихо. Из-за уважения к выдающейся личности.

      Девушка с тёмными волнистыми волосами, стоявшая через одного от них, тихонько фыркнула, услышав это. Светловолосый парень рядом с ней тоже покосился, пряча улыбку. Только смуглый подросток стоял неподвижно, глядя куда-то в стену, будто стараясь стать невидимым.

      — Эй, — Гихард чуть повернул голову в его сторону, понижая голос. — Ты чего такой мрачный? Тебя-то вообще за что?

      Парень мельком глянул на него, потом снова уставился в стену. — За опоздание, — буркнул едва слышно. — Вчера. На десять минут.

      — Десять минут?! — Ги округлил глаза. — И ты тут с нами? За десять минут?

      — У меня уважительная причина была, — голос парня дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Не важно уже.

      — Во дают, — протянул Ги, понижая голос до едва слышного шёпота. — За десять минут — и сразу звезду. А некоторые вообще вёдра под ноги подставляют и ничего!

      — Гих, — предостерегающе сказал Герман, но без обычной строгости.

      — Молчу, молчу, — художник поднял руки, изображая капитуляцию, но карие глаза за очками блестели.       В это время Кребс закончил обход и снова вышел в центр. Его голос, резкий и сухой, разнёсся по этажу: — А теперь слушайте все. На этой неделе будет проверка. Приедут из Берлина. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Чтобы ни одного нарушения. Ни по форме, ни по поведению, ни по выработке. Те, кто носит жёлтый знак... — перевёл взгляд на пятёрку в коридорчике, и Хард невольно выпрямился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Должны сдать свои звёзды к концу дня, если отработают наряд. Если нет — носят ещё неделю. Вопросы есть? — Вопросов не было. Друзья переглянулись, младший прошептал: — К концу дня. Значит, сегодня же и уберём. Хоть побыстрее с этим позором покончим.       Гер кивнул, но лицо у него стало задумчивым. Берлин? Проверка? Это могло значить только одно — ближайшие недели дышать станет ещё тяжелее.

      — На этой неделе? — повторил Гихард, будто не понял смысла сказанного. — Вот интересно когда? В какой день?

      — А тебе-то что за разница? — хмыкнул полный, но тоже понизил голос. — Всё равно проверка есть проверка. Приедут, посмотрят, как мы тут звёзды носим, да ведра разливаем.

      — Да нет, я серьёзно, — юный почесал кончик носа, отчего очки съехали набок. — Если они приедут, допустим, в пятницу, то мы эту неделю ещё как-то протянем. А если уже завтра... — Не договорил, выразительно покосившись на жёлтую звезду у себя на груди.

      — Думаешь, им есть дело до каких-то студентов с позорными знаками? — тихо спросила девушка с тёмными волосами, которая до этого молчала. Голос у неё оказался низкий, спокойный. — Они ж на производство смотреть приедут, на выработку.       — На всё будут смотреть, — буркнул смуглый парень, не поднимая глаз. — У меня брат в прошлом году работал, когда проверка была. Там каждый угол вылизывали за неделю. А кто с замечаниями был — тех вообще на склад отправили, чтобы на глаза не попадались.

      — На склад? — переспросил Хард с живым интересом. — И что, помогло?

      — А я почём знаю? — парень наконец поднял взгляд. В карих глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. — Меня там не было. Меня в тот месяц даже на завод не пускали, я в учебном корпусе сидел. С документами.

      — С документами? — младший удивился. — Ты что, бухгалтером работаешь?       — Нет. — Парень снова отвернулся к стене, давая понять, что дальше вести диалог не намерен.       — Ну и секретный ты, — протянул художник, но лезть дальше не стал.       В строю впереди Кребс закончил говорить о проверке и теперь диктовал что-то про планы на неделю — цифры выработки, графики смен, фамилии ответственных. Ребята слушали вполуха, поглядывая то на смуглого парня, то на звёзды у себя на груди.       — Слушай, — прошептал младший, когда куратор отвернулся к доске с объявлениями. — А если мы мастерские сегодня после занятий уберём, то звезды сдадим сразу или завтра утром?

      — Сказали же — к концу дня, — пожал плечами Гер. — Значит, если сегодня всё сделаем, завтра уже без этих «фонарей» ходим.

      — Тогда нам надо успеть до того, как эти... — подросток кивнул в сторону Кребса, поправив свои очки — решат, что мы недостаточно старались.       — Тихо ты, — шикнул Герман, краем глаза следя за Кребсом. — Сейчас спросишь — он тебе и ответит. Только не так, как ты хочешь.

      Гауптштурмфюрер тем временем обвёл взглядом строй, будто ждал, что кто-то всё же рискнёт задать вопрос. Никто не рискнул. Тогда продолжил, чеканя слова: — Точная дата будет объявлена дополнительно. Пока знайте: проверяющие из Главного управления. С вопросами и документами. И с особым вниманием к молодым специалистам, — он бросил короткий взгляд в сторону пятёрки с жёлтыми звёздами. — Так что советую всем привести в порядок не только мастерские, но и головы.       Гихард замер, чувствуя, как привычная наглость куда-то уползает, оставляя место глухому раздражению. Из Берлина. С особым вниманием. Опустил глаза, глядя на нашитый на куртку жёлтую звезду — тот самый «знак позора», который теперь будет маячить перед проверяющими, если они не успеют от него избавиться. — Это они специально, — прошептал, едва шевеля губами, чтобы не привлекать внимания. — Приурочили. Как всегда.

      — Или просто совпадение, — так же тихо ответил старший, хотя в голосе не было особой уверенности. — Но лучше нам сегодня мастерские убрать так, чтобы звезды снять. Не хватало ещё перед Берлином в них щеголять.       — А если не успеем? — младший поднял глаза на напарника. В них мелькнуло что-то, похожее на испуг, но быстро моргнул и спрятал это за привычной усмешкой. — Хотя чего это я. Уберём. Мы ж с тобой образцовые работники, да?

      — Образцовые, — с сарказмом фыркнул Гер. — Особенно после вчерашнего ведра.

      Строй начали распускать. Мужчина отдал последние указания старостам групп, и коридор постепенно наполнился шумом — защёлкали замки портфелей, зашаркали подошвы. Пятёрка со звёздами осталась стоять на месте, ожидая, пока их позовут.

      Светловолосый парень из их «почётной компании» подошёл ближе, оглянулся на офицеров и тихо спросил: — Слышали про проверку? Говорят, из самого Главного управления. Такие всех молодых проверяют. Особенно тех, у которых есть вопросы к лояльности начальства.

      — Откуда такие подробности? — с подозрением прищурился Гихард.

      — Знающие люди говорят, — парень многозначительно поджал губы. — Моему соседу по комнате куратор вчера вечером сказал. Сказал: готовьтесь, будут смотреть не только работу, но и что говорим, что думаем.

      — И как они собрались смотреть, что мы думаем? — Герман усмехнулся, но усмешка вышла какой-то надменной. — Думать не запретишь.

      — Запретишь, если узнают, — тихо сказала та девушка. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела куда-то в пол. — В прошлом году одну девчонку из общежития забрали. Просто за разговоры.       В коридоре повисла неловкая тишина. Друзья переглянулись, и младший едва заметно качнул головой — не сейчас, не здесь.

      — Ладно, — художник потёр переносицу под очками и поправил воротник рубашки. — Чем раньше начнём уборку, тем раньше снимем эти украшения. — Кивнул на свою жёлтую звезду, чувствуя, как за спиной встаёт Герман — надёжный, тяжёлый, всегда рядом.       Все начали расходиться по кабинетам, и тут к ним направился гауптштурмфюрер Кребс, остановившись рядом с пацанами. — Так, Шнайдер, Бергер сейчас со мной идёте в канцелярию, получаете наряд на уборку мастерских, будете там весь день, до конца всей смены, я ясно выразился? — твёрдо спросил мужчина, смотря на двоих, держа по прежнему руки за спиной.

      — Весь день? А как же пары, смена в цеху? — тихо спросил Гихард, всё же это удивило, обычно такие наказания были после всех рабочих обязанностей, что приходилось тереть тряпками пол на протяжении всей ночи.

      — У вас есть большое желание убираться до следующего утра? — буркнул офицер, но спокойно без злости.

      — Нет-нет-нет, никак нет, герр гауптштурмфюрер Кребс! — Герман резко толкнул товарища под бок, чтобы больше не возникал, то вдруг начальник передумает.

      — Вот и славно, — мужчина чуть склонил голову, давая понять, что разговор окончен. — Бергер, за мной. Шнайдер — догоняй.

      Герман послушно шагнул следом, бросив на друга быстрый взгляд — мол, не выдумывай ничего, иди уже. Напарник спохватившись, затопал сзади, старательно пряча руки в карманы и делая вид, что его абсолютно всё устраивает.

***

      В канцелярии пахло машинописной бумагой, старыми папками и чем-то казённым, от чего карикатуриста всегда начинало слегка подташнивать. Секретарша, худая женщина с вечно кислым выражением лица, даже не подняла головы, когда они вошли. Кребс прошёл к своему столу, достал из ящика бланк и принялся что-то заполнять, выводя буквы резким, угловатым почерком. — Уборка мастерских, — проговорил он, не поднимая глаз. — Инструментальная и смежная с ней ремонтная. Полы, верстаки, стеллажи. Каждый инструмент протереть и разложить по местам. Чтобы к концу смены всё блестело, как в операционной. — Оторвался от бумаги и взглянул на обоих. — Проверять буду лично. Если увижу хоть пылинку — будете мыть до тех пор, пока не увижу.

      — Так точно, — дружно ответили парни.

      Кребс протянул им заполненный бланк. Герман шагнул вперёд и принял бумагу, стараясь, чтобы руки не дрожали. Офицер перевёл взгляд на Гихарда и задержался на нём чуть дольше, чем обычно. — Шнайдер, — голос начальника стал тише, почти доверительным, от чего ребятам стало не по себе. — Ты парень способный. Если бы ещё головой думал в других направлениях.

      Ги сглотнул. Под очками защипало — то ли от насморка, то ли от напряжения. Он открыл рот, чтобы ответить что-нибудь нейтральное, но Герман опередил его, мягко, но настойчиво встав чуть вперёд: — Мы всё сделаем, герр гауптштурмфюрер. В лучшем виде. И больше таких недоразумений не повторится.

      Кребс некоторое время смотрел на Германа, потом перевёл взгляд обратно на другого парня и едва заметно усмехнулся — так, что непонятно было, то ли оценил попытку прикрыть друга, то ли просто думал о чём-то своём.

      Всё необходимое возьмёте в подсобке, в конце помещения, краны с водой есть почти у каждого станка, сами разберётесь, думаю, мозгов хватит. — сказал гауптштурмфюрер, поднимаясь со своего места. — Свободны, — коротко бросил он и направился к выходу, закрывая за собой дверь. Пацаны наконец-то выдохнули, чувствуя, как отлегло от груди.

      Герман первым нарушил молчание, с шумом выдохнув и опустив плечи. — Ну и разговорчики у него, а? — протянул он, вертя в руках бланк — «Мозгов хватит». Прямо спасибо, что не усомнился.

      — Это он ещё в хорошем настроении был, — фыркнул Гихард, потирая ладонью плечо. — Ты бы видел, когда он меня в прошлом месяце за делом в туалете поймал. Вот тогда было… — нервно передёрнул плечами.

      — Так ты ж сам виноват. Кто ж рисует в сортире, где куратор каждое утро бывает?

      — А где ещё? В мастерской меня любой может застукать, в коридоре — тем более. А там хоть дверь запирается.

      Герман только головой покачал, но спорить не стал. Вместо этого он подошёл к большому окну, глянул во двор, где уже выстраивались колонны студентов, направляющихся в цеха. — Слушай, а подсобка то эта где? Я там ни разу не был. Только слышал, что тряпки и вёдра хранят.

      — В конце коридора, — Гихард поправил очки, припоминая. — Там ещё дверь такая обшарпанная, с вывеской «Хозяйственный инвентарь». Я мимо неё раз сто проходил, когда в туалет бегал.

      — Ну да, да, туалет ты лучше всех знаешь, где сортир находится. — усмехнулся Гер.       — А что такого? У меня хронический насморк, мне часто нужно, — невозмутимо парировал художник. — Пойдём уже, пока Кребс не вернулся и не решил, что мы тут чаи гоним. — Протянул Хард, слушая когда шаги Кребса окончательно затихли в коридоре. — «Мозгов хватит». Пусть спасибо скажет, что мы вообще соображаем, где у ведра дно, а где ручка.

      — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Герман, толкая обшарпанную дверь плечом. Та со скрипом поддалась, явив их взору крошечную подсобку, забитую до потолка всяким хламом. — Лучше посмотри, чего тут у них.       В подсобке пахло машинным маслом, старой древесиной и ещё чем-то кислым, от чего Гихард тут же зажал нос. Ведра, швабры, тряпки — всё это громоздилось в углу вперемешку с какими-то ржавыми деталями, пустыми банками из-под краски и рассохшимися ящиками.       — Красота, — констатировал художник, оглядывая бардак. — Прямо как моя комната, только хуже.

      — Твоя комната хотя бы не воняет, — старший просунулся внутрь, пытаясь дотянуться до вёдер, не опрокинув на себя пирамиду из мусора. — Давай, бери два, я себе тоже возьму. И тряпки не забудь.

      Гихард послушно зашёл следом, осторожно выудил два ржавых ведра — одно на удивление целое, второе с едва заметной трещиной у ручки, да охапку тряпок, больше похожих на грязные тряпичные мешки. Насморк снова напомнил о себе, и громко чихнул, подняв облако пыли.

      — Будь здоров, — буркнул Герман, выбираясь из подсобки с добычей. — Ты это, если тебя тут совсем скрутит, скажи. Не хватало ещё, чтобы ты в обморок рухнул посреди мастерской.

      — Да нормально всё, — отмахнулся напарник, хотя голос звучал гнусаво, а глаза слегка слезились. — Привык я.       Они вышли в основной зал мастерской. Здесь было тихо и пусто — все разошлись, только огромные станки молчаливо высились в полумраке, отбрасывая длинные тени на замасленный пол. Пахло железом, стружкой и ещё чем-то знакомым — запахом труда, который парни успели выучить наизусть.

      — С чего начнём? — спросил Гер, оглядывая фронт работ.

      — С доски объявлений, — решительно заявил Гих, не дожидаясь ответа, двинулся в дальний угол, где на стенде, прикрытая списком нарядов, всё ещё висела карикатура. Подошёл к доске, оглянулся по сторонам — никого — и быстрым движением сдёрнул листок. На бумаге, наспех набросанной углём, был изображён Кребс в виде тощего, голодного пса с оскаленной пастью, который тщетно пытался дотянуться до кости, подвешенной на высоком шесте. Внизу красовалась подпись: «Гауптштурмфюрер-ищейка».

      — Дай сюда, — Герман выхватил рисунок из рук друга и сунул его в карман своей тонкой куртки. — Я сам спрячу. У тебя карманы дырявые, ещё вывалится где-нибудь.

      — А куда ты его? — усмехнулся мелкий.

      — Домой унесу. — с улыкой ответил друг. — И остальные тоже. Как закончим — заберёшь. А сейчас не отвлекайся, — кивнул на разбросанный по верстакам инструмент и масляные разводы на полу. — Работать надо. Хочешь до ночи здесь торчать?       Художник вздохнул, поправил очки и направился к крану с водой, торчащему из стены рядом с токарным станком. — Ладно, — бросил через плечо. — Но ты мне потом всё вернёшь. Это искусство, между прочим. Для истории!

      — Для истории твои почеркушки попадут, если их Кребс найдёт, — фыркнул Гер. — Давай, художник, бери швабру. Покажем этим, как правильно полы мыть.

      Они наполнили вёдра водой — Гихард то и дело чихал, пока ждал, что ржавая труба соизволит дать хоть какой-то напор, — принялись за работу. Герман, как самый крупный и сильный, взялся за дальнюю часть мастерской, где стояли тяжёлые станки и было больше всего масляных пятен.

      Гих остался у входа, где предстояло отмыть верстаки поменьше и разложить инструменты по местам. — Слушай, — окликнул друга художник, когда тишину нарушил только скрежет швабры по бетонному полу. — А этот парень, смуглый который. Говорил, с механического? Как думаешь, его тоже заставят где-то убираться сегодня?

      — Не знаю, — отозвался друг из глубины мастерской. — Ему, может, повезло больше. У него, вон, звезда была, но он воду не разливал, а просто опоздал.

      — За десять минут, — с важной интонацией напомнил напарник. — И вид у него был такой, будто боится всего.

      — Может есть чего бояться, — голос товарища стал тише, почти серьёзным. — Ты же знаешь, с теми, у кого кровь не та построже сейчас стали. Особенно с проверкой этой.       Хард замер, опёршись на швабру, и уставился в одну точку. — Жалко его, — сказал наконец, тихо выдохнув через рот. — Ничего ведь не сделал. Просто родился не таким, как нужно.

      — Гиха, — голос друга стал предостерегающим. — Давай без этого. Стены слышат.

      — Да какие тут стены? — художник обвёл рукой пустую мастерскую. — Только мы с тобой и эти железки.

      — И Кребс, который может вернуться в любую минуту, — резонно заметил полный. — Или кто-то из его прихвостней. Так что давай, работай, и языком поменьше шевели.

      Гихард хотел возразить, но в этот момент в нос ему ударила очередная волна запаха машинного масла, и снова чихнул — на этот раз так громко, что эхо разнеслось по всей мастерской. — Вот чёрт, — пробормотал, вытирая глаза. — Вечно это насморк не вовремя.

      — У тебя он всегда не вовремя, — донёсся голос Германа, в котором слышалась сдержанная усмешка. — Давай, господин Шнайдер, шевелись. Если к обеду половину не сделаем, будем тут до утра сидеть.

      Гихард вздохнул, поправил очки и с новыми силами принялся тереть верстаки, стараясь не думать ни о проверке из Берлина, ни о смуглом парне с испуганными глазами, ни о карикатурах, которые теперь лежали в кармане друга. Сейчас была только работа. И пустая мастерская, где можно было на несколько часов забыть о том, что происходит за бетонными стенами.

***

      Холодная вода из старого, ржавого крана лилась в ведро, от чего был характерный звук. Судя по часам скоро должно пробить ровно час — время обеда. — Знаешь, а даже хорошо, что наш «фюрер» отправил сюда место пар и смены в цеху, оправдание будет железное, не поспорят.

      — Это да, — донёсся голос Германа из-за токарного станка, где он усердно драил промасленный пол. — Лучше уж здесь полы тереть, чем сидеть, слушать этого мудака, а потом ещё и в цех тащиться. Пары у Зигеля всё равно скучные. Всё про стандарты с допусками.

      — А я говорю не про это, — Гихард выключил воду, подхватил ведро, которое оказалось на удивление тяжёлым, и потащил к верстакам. — Я про то, что теперь никто не спросит, почему мы не на занятиях. Приказ Кребса — всё. Даже если кто из наших захочет придраться, есть бумажка.

      — Ты про кого конкретно? — напарник высунулся из-за станка, опираясь на швабру. Лицо раскраснелось от работы, на лбу выступила испарина.

      Ги оглянулся на дверь — та была плотно закрыта, ответил чуть тише: — Да про этих... Которые на нас смотрят вечно как на врагов народа. Которым слово Кребса — закон. Может, ведро то они подставили.       — Думаешь? — Гер нахмурился, и его обычно добродушное лицо стало жёстче. — У тебя прям есть доказательства?

      — А какие тут доказательства? — художник опустил тряпку в ведро, задумался. — Но ты посмотри на них. Эти двое — Вайсс и тот, длинный, как его?.. Дитрих! Вечно вместе, вечно шушукаются. А когда мы воду разлили, громче всех ржали. Я ещё тогда заметил.       — Вайсс — тот, который со светлыми волосами? — Герман задумчиво почесал затылок. — Он вообще себе на уме. Но чтобы специально ведро подставить, не знаю. Слишком рискованно. Если бы кто увидел, им бы самим не поздоровилось.

      — Я помню что-ли? Для меня эти идиоты на одно лицо. — Хард говорил всё тише, хотя в мастерской кроме них никого не было. — Они могли просто сказать кому-то, кто убирался, чтобы оставили. Понимаешь? Сами руки не марали, а результат получили.       Товарищ молчал, переваривая услышанное. Потом тяжело вздохнул и вернулся к своему участку. — Допустим, ты прав. И, что с того? Доказывать всё равно бесполезно. Кребс на их стороне. У них форма всегда отглажена, причёски по уставу, на занятиях — первые. Истинные образцовые арийцы мать вашу, вот только тут идеальных нет.

      — А мы с тобой — вечные нарушители, — горько усмехнулся младший, отжимая тряпку. — Даже когда ничего не делаем, всё равно виноваты.

      — Потому что мы не такие, как они, — просто сказал друг. — И не хотим такими быть.

      Гих поднял голову и посмотрел на друга. Тот стоял у станка, держа в руках грязную швабру, с мокрым лбом и взъерошенными русыми волосами, и выглядел сейчас самым уставшим. — Слушай, Герман, — начал художник, но не успел закончить.

      В коридоре послышались шаги. Не быстрые, тяжёлые, явно принадлежащие кому-то из начальства. Оба замерли, прислушиваясь.

      — Кребс? — спросил Гихард шëпотом.

      — Вроде нет, — так же тихо ответил Герман, прислушиваясь. — Тяжелее шагает.

      Шаги приблизились к двери мастерской, замерли на секунду — и пошли дальше, затихая в конце коридора.

      Парень выдохнул и понял, что всё это время стоял, не дыша. — Нервы, — буркнул карикатурист, проводя рукой по лицу. — Уже от каждого шороха вздрагиваю.

      — Ничего, — старший вернулся к работе, но голос звучал приглушённо. — Привыкнешь или перестанешь обращать внимание.

      — А ты смог привыкнуть?

      Друг не ответил сразу. Долго возился с каким-то особо въедливым пятном у основания станка, потом выпрямился, вытер пот со лба рукавом и сказал: — Не привык. Но стараюсь не думать. Работаю, учусь, с тобой болтаю. Рисунки твои прячу, — усмехнулся. — Иногда стихи пишу, когда совсем плохо.

      — Стихи? — Гихард удивился. — Ты мне никогда не показывал.       — Потому что они не для чужих ушей, есть, конечно парочку про природу, да всякую такую ерунду. — Герман посмотрел на мелкого и в зелёных глазах мелькнуло что-то, чего Хард раньше не замечал. — Может, когда-нибудь покажу. Когда всё это кончится.

      — А когда это кончится? — тихо спросил художник, возвращаясь к своему верстаку.       Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Они оба знали — никто не мог сказать, когда это кончится. И кончится ли вообще. Где-то вдалеке, в башенных часах завода, начал бить колокол. Час дня. Обед. За стенами мастерской слышался приглушённый гул — сотни людей потянулись в столовые, к своим лоткам с серой кашей и жидким супом.

      — Давай сделаем перерыв? — предложил Герман, отставляя швабру в сторону. — Я есть хочу, как волк. Да и тебе надо передохнуть, а то так и будешь чихать до вечера.

      — Обед... — устало выдохнул младший, поправляя всё время спадающие очки. — А у нас и нет нихуя, билеты забрали, в наказание. — зло буркнул карикатурист, садясь в углу, чтобы хоть немного передохнуть.

      Тяжело выдохнув, полный кряхтя сел рядом, смотря в сторону больших окон, наблюдая за проходящими людьми, молодыми или старыми, мужчинами, женщинами, парнями и девушками. — Билеты, — протянул с кривой усмешкой, наблюдая, как очередная группа студентов и рабочих сворачивает в сторону столовой. — Вот ведь придумали. Как собак дрессируют: хорошо себя вёл — получи еду. Провинился — сиди голодный.

      Юнец привалился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Под веками всё ещё плыли масляные разводы с пола мастерской, а в носу противно свербело, предвещая очередной приступ чихания. — Хоть бы воды попить, — сказал устало. — И то хорошо было бы.

      — Воды у нас вон сколько, — Гер кивнул в сторону мастерской. — Хоть ведрами пей. Только холодная, ржавая.

      — Ага, насморк мой прям мечтает о такой, — фыркнул Ги, но не двинулся с места.

      Ноги гудели после двух часов мытья полов, спина ныла от постоянного наклона. За окном, этажом ниже, они увидели знакомую фигуру. Худощавая, с идеально прямой спиной, в форме, которая сидела как влитая. Кребс неторопливо шёл к столовой, и даже со спины чувствовалась его властная, давящая манера держаться.       — Гляди, наш «фюрер» тоже кушать изволил, — прошептал художник с плохо скрываемой злобой. — Интересно, он свои билеты сдаёт? Или для начальства есть особый стол?

      — Для начальства всегда всё есть, — Герман говорил спокойно, но в голосе прорезалась непривычная горечь. — Отец мой, когда домой приходил, рассказывал. У них для своих — и кофе настоящий, бутерброды с колбасой. А для остальных — баланда из всякого говна.

      — А твой отец... — друг запнулся, не зная, стоит ли продолжать. — Он же в какой-то конторе работает? В управлении?       — В управлении, — коротко бросил напарник, не оборачиваясь. — Поэтому и приходит редко. И когда приходит, лучше бы не приходил.

      Повисла тишина. Хард покосился на друга — тот смотрел в окно, но взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя, туда, куда предпочитал не лезть. Он знал, что у Германа дома не всё гладко, но никогда не рассказывал подробностей, отделываясь короткими фразами и кривой улыбкой. — Слушай, — художник первым нарушил молчание, понижая голос почти до шёпота. — А может, я не знаю... Может, нам как-то раздобыть чего? В столовую же не только по билетам пускают. Вон, те парни из старших курсов, они же всегда что-то приносят с собой.       — Своё приносят, иногда русские с завода кормят чем-то своим, эти умудряются много чего пронести мимо охраны. — Гер наконец оторвался от окна и посмотрел на друга. — А нам с тобой взять неоткуда. У меня дома — мать считает каждую марку, пока отец в отъезде. — Вот поэтому и сидим голодные, — подвёл итог, устало вздохнув.

      Они сидели так в мастерской, Гихард бросил последний взгляд на опустевшую улицу за стеклом. Там, внизу, какой-то пожилой рабочий медленно тащился к проходной, сгорбившись под тяжестью невидимого груза. Подумал, что когда-нибудь он обязательно нарисует этого человека. Может быть, когда всё это кончится. Снова поднял взгляд на часы, над дверью входа, прошло всего-то минут пять, а будто уже целая вечность.       Тут в дверь раздался тихий стук по дереву, что заставило отрезвить все мысли парней, те моментально напряглись, всматриваясь вперёд. Очкарик толкнул в бок напарника, чтобы тот пошёл и открыл. За дверью оказалась девушка, держит в руках какие-то бумаги, ранее парни даже не видели её. — Извините... — начала неизвестная, стараясь говорить уверенно, но всё же было слышно, что стесняется. — Вы Герман и Гихард? Вам господин Кребс попросил передать в мастерскую. — протянула два листка бумаги, похоже какие-то документы, а потом свёрток с чем-то съедобным судя по запаху, это были бутерброды с колбасой и сыром, такое даже никогда не давали, только если не с офицерского стола.

      Старший шагнул к двери, заслоняя собой друга, Взял бумаги и свёрток, мельком глянул на девушку, задержавшись взглядом на жёлтой звезде, нашитой на её куртку, и на тёмных кудрях, обрамляющих бледное лицо. — Это нам? — спросил с неподдельным удивлением, разворачивая свёрток. Запах свежего хлеба, колбасы и сыра ударил в нос, что у Ги за спиной громко заурчало в животе.

      — Да, — девушка кивнула, теребя край своего рукава. — Герр Кребс сказал... — она запнулась, будто не зная, стоит ли передавать точные слова. — Сказал, чтобы вы не думали, что он совсем без сердца, что хорошие работники должны быть сытыми.

      — Кребс? — карикатурист высунулся из-за чужого плеча, не веря своим ушам. — Наш незаменимый руководящий, который лично сюда отправил, лишив нас обеденных билетов?

      — Тише ты, — шикнул полный хотя сам выглядел не менее озадаченным. Перевёл взгляд на девушку, пытаясь понять, не розыгрыш ли это. — А ты кто? Я тебя раньше не видел.

      — Теила Апфельбаум. — Представилась кудрявая незнакомка, чуть склонив голову. — Я с первого курса, меня только на прошлой неделе перевели в эту смену. — Она бросила быстрый взгляд по сторонам, будто проверяя, не следит ли кто. — Я работала в столовой, когда герр Кребс велел принести.       — И ты просто взяла и принесла? — Хард вышел из-за спины друга, рассматривая девушку с любопытством и недоверием. — А он не спросил потом, почему сама не съела?

      Девушка опустила глаза, и тонкие пальцы сильнее сжали край рукава. — У меня свой обед есть. Я не голодна...

      — Врёшь, — вдруг сказал товарищ, и голос прозвучал мягче, чем обычно. — У тебя под глазами круги, и руки дрожат. Давно ела?       Девушка подняла голову, собираясь что-то ответить, но Гих опередил её, схватив друга за рукав. — Гер, ты чего? Человек нам помочь пришёл, а ты её допрашиваешь, как...

      — Как Кребс? — закончил за него полный и криво усмехнулся. — Извини. Просто не каждый день нам такие подарки. И не от тех, от кого ждёшь. — Переложил свёрток в одну руку, а бумаги протянул карикатуристу.

      Теперь, когда первое удивление прошло, художник развернул листки — это были какие-то ведомости, похоже, наряды на следующую неделю, но краем глаза продолжал смотреть на девушку. — Теила, да? — спросил парень, убирая бумаги в карман. — Спасибо тебе. Правда. Ты даже не представляешь, как вовремя.

      — Я просто сделала, что велели, — сделала неловкий шаг назад, собираясь уходить. — Мне пора, у меня ещё дела.

      — Стой, — Старший остановил её, протягивая один из бутербродов. — Раз уж принесла два, значит, один твой. Мы с Гихом один на двоих поделим.       — Но герр Кребс сказал!.. — спохватилась девчонка, что в тёмных глазах сверкнул страх.

      — А не узнает, если мы съедим быстрее, чем он вернётся, — встрял второй, и в голосе снова прорезалась знакомая нахальная нотка, хотя глаза смотрели серьёзно. — Ты же сама сказала — хорошие работники должны быть сыты. А плохим работникам нечего делать в мастерской, верно?

      Теила замерла, глядя то на бутерброд, то на лица двух парней, стоящих перед ней. — Я... — начала девушка и вдруг улыбнулась — робко, неуверенно, но искренне. — Спасибо. Но я правда не голодна.

      — А я говорю — ешь, — Герман шагнул к ней и почти силой вложил бутерброд в её руки. — И не спорь. Мы своих не бросаем.       — Своих? — переспросила молодая, сжимая в пальцах хлеб.

      — Своих, — подтвердил напарник, кивая на жёлтую звезду на груди, а потом — на такую же, всё ещё приколотую к собственной куртке. — У нас тут, похоже, целый клуб. Только членские взносы почему-то всегда в виде нарядов на уборку.

      Еврейка рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было столько облегчения, будто всю неделю ждала разрешения выдохнуть. — Вы странные, — сказала она, пряча бутерброд в карман, видимо, чтобы съесть позже, когда никто не увидит. — Мне говорили, что вы...

      — Что мы наглые, невоспитанные и вечно влипаем в истории? — подсказал младший с ухмылкой. — Так и есть. Только мы ещё и голодные, так что если Кребс спросит — мы всё съели, поняла? Оба.

      — Оба, — повторила Апфельбаум, кивая уже увереннее. — Я поняла. — Посмотрела на них ещё секунду, потом развернулась и быстро пошла по коридору, сливаясь с серыми стенами. Только тёмные кудри мелькнули в полумраке и пропали.

      Герман закрыл дверь и прислонился к ней спиной, выдыхая. — Вот это поворот, — глядит на оставшийся бутерброд. — Кребс нас кормит. Мир не перевернулся?

      — А может, не такой уж и плохой наш гауптштурмфюрер?— начал Гихард, но товарищ перебил, качая головой.

      — Не обольщайся. — недовольно фыркнул полный. — Он нас кормит, только чтобы мы работали. И чтобы завтра снова могли работать. Не больше.       — Знаю, — художник взял бутерброд, отломил половину и протянул товарищу. — Но всё равно. Эта девчонка рисковала. Сама со звездой, а таскает нам еду. Если бы кто увидел...

      — Но не увидел, — Герман откусил от своей половины, зажмурился от удовольствия. — Слушай, это колбаса настоящая! Я такой с прошлого года не ел.

      — А я вообще никогда, — признался Гих, с наслаждением жуя крошечный кусочек во рту, растягивая наслаждение. — Вкусно. Слушай, а давай ей потом поможем? Не знаю, она же на первом курсе, одна тут. Маленькая совсем.       — Поможем, — кивнул Гер, доедая половинку за второй укус. — Как с уборкой закончим, посмотрим. Только осторожно. Сам понимаешь, лишнее внимание ей ни к чему.

      — Понимаю, — юноша слизнул с пальцев остатки сыра и снова взглянул на часы. — Ладно, давай доделывать. А то начальник придёт, а у нас тут не блестит.       — Идёт, — с неохотой друг поднялся, разминая ноги, и вдруг хитро прищурился, вспомнив, как Ги поглядывал на девушку. — Слушай, а может, ты в благодарность ей портрет нарисуешь, а я передам.       — Портрет? — Гихард задумался, глядя на дверь, за которой скрылась новая знакомая. — Может быть. Если захочет. Только пусть сначала привыкнет. Видно же, что она боится всего, да вся.

      — Все мы боимся, — тихо сказал Гер, берясь за швабру. — Просто кто-то больше, а кто-то меньше.       Парнишка ничего не ответил, лишь взял тряпку, опустил в ведро и принялся оттирать очередное масляное пятно, но в голове уже складывался рисунок: тёмные кудри, жёлтая звезда, и руки, сжимающие хлеб так, будто это самое дорогое, что у неё есть.