Глава 10: За чертой восточных ворот

      В коридоре первого этажа не было почти никого, редкость, но сейчас это не важно, Герман старался не бежать, быстрый шаг выдавал в нём тревогу. Только он завернул за угол, к общежитию, как нервы не выдержали, побежал к койке друга, вставая на неё, протянувшись к решётке вентиляции, не задумываясь, что такую возьню слышно за версту, как пытается найти тот уголочек, где они прятали всякие запретные вещи в маленьком мешке, укладывая этот тайник в трубу.

      — Что ты делаешь? — послышался знакомый, порой раздражающий визг блондинки. Рядом с Фридой скромно стояла Теила, с осторожностью выглядывая из-за двери, смотря на Германа. Светлая — стерва, конечно, но что-то у неё в душе есть человеческое, парень понял это давно, когда та тайно сдружилась с еврейкой, помогая ей на дежурстве в столовой. — Где Гихард, мы не видели его два дня, что с н м?

      Этот вопрос заставил ноги Гера подкоситься, что чуть не упал на бетонный пол. Дрожащими пальцами вытащил мешок, тяжело выдохнув, сел на матрас, пружины жалобно скрипнули под ним. Сжал мешок в руках, чувствуя, как пальцы немеют. Внутри лежали безделушки, которые они с напарником собирали: потрёпанная записная книжка со стихами и рисунками, старая монета, найденная у железной дороги, когда они оказывались за пределами завода, чтобы убирать прилежащие территории, пара самодельных шахматных фигурок из всякого хлама и старой, потрёпанной верёвке, потёртые перочинные ножики, их либо теряли, либо пленные рабочие подбрасывали, иголки, нитки. Ничего ценного для посторонних, но для них — целый карманный мир.

      — Его больше нет, — слова прозвучали глухо, словно из-под земли, даже не поднял глаз на девушек продолжая смотреть в пол.

      Апфельбаум тихо охнула, прижав ладонь ко рту. Зрачки в карих глазах расширились, в них животный ужас, который она научилась скрывать в этом месте, но сейчас не смогла сделать шаг вперёд, будто хотела подойти, обнять, утешить, но замерла. Лицо Мюллер побледнело, губы сжались в тонкую линию, её обычная маска высокомерной арийки дала трещину, лишь на секунду. В памяти Бергера всё ещё стоял тот момент: скальпель, холодный блеск металла, последний прерывистый вздох друга, когда грубо перерезал чужое горло, пока тот спал. Ведь Гихард просил, умолял, потому что знал, что лучше обычной смерти может быть только одно — быстрая смерть.

      — Что значит "нет"? — спросила блондинка севшим голосом. — Что ты сделал, Герман? Где он был, что у вас произошло? — Подошла ближе и внезапно схватила знакомого за плечо. — Смотри на меня, когда говоришь!       Полный поднял голову. Зелёные, обычно весёлые глаза сейчас были пустыми, красными, с тёмными кругами под ними. Выглядел так, будто переехал грузовик, а потом заставили идти дальше. — Я его убил, — сознался Герман. — Перерезал ему горло, там, в больничном крыле, потому... — голос сорвался, — потому что я трус. Самый настоящий трус.

      Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. Теила всхлипнула, закрывая лицо руками. Фрида смотрела на него несколько долгих секунд, потом её хватка на плече ослабла.

      — Что ты сделал?.. — голос девушки оказался совсем тихим, смотрела на него так, будто видела впервые. Тонкие пальцы, только что сжимающие плечо, безвольно упали на колени.

      Герман не отвечал, продолжал смотреть в пол, на серый пятнистый бетон, испещрённый трещинами. Мешочек в руках, вдруг, показался неподъёмным. Внутри виднелся маленький свёрток с чёрствыми сухарями, припрятанный на чёрный день, да какой-то грубо вырезанный кусочек жестяной банки из-под тушёнки.

      — Пришли на завод с проверкой, может знаете, но вряд ли, такие подробности обычно не рассказывают, кому не надо. Гихард тогда отвлёк их на себя, а я испугался, сдал его. И они... — Полный сглотнул ком в горле, который мешал дышать. — Они выкололи ему глаза, потом бросили в лазарет, потому что уже ни на что не годен.       Теила тихо всхлипнула, почти что беззвучно, вытирая капли слёз рукавом своей помятой рубашки. Она не произносила ни слова, только смотрела на Германа с таким выражением, от которого у него самого разрывалось сердце. В тёмных глазах не было осуждения, только боль, сострадание, из-за чего становилось только хуже.

      Фрида сидела неподвижно. Она старалась взять себя в руки так, как учили: не показывать слабость, не плакать, держать спину прямой. — Ты убил своего лучшего друга, — сказала ледяным тоном. — Человека, который доверял тебе, прикрывал тебя. — то голоса дрогнул, но только на мгновение. — А теперь ты сидишь здесь и жалеешь себя!

      — Фрида... — тихо позвала чёрноволосая девушка, касаясь чужого локтя.

      — Нет! — Блондинка резко встала, едва не опрокинув табуретку. — Ты понимаешь, что ты наделал? Ты сдал своего товарища! Из-за тебя его пытали, теперь он мёртв! А ты...

      — Я знаю, — перебил её Бергер, наконец подняв голову, и Фрида замолчала, увидев его лицо, в комнате снова повисла тишина       Парень открыл глаза, неожиданно заметив свёрнутый квадратиком лист, потянулся к нему, разворачивал, похоже это было письмо, судя по адресату, Гихарду? Друг не говорил, что получал какие-то вести. Читая строчки, Гер понял, что это письмо от отца товарища. Ведя глазами по буквам, снова чуть не сорвался на эмоции, этот сволочь, знал, что сын не вернётся, открыто говоря, мол, дома уже не ждут. Подросток сжимал лист так сильно, что бумага затрещала по сгибам. Почерк был твёрдым, аккуратным, писал так же, как сын рисовал карикатуры: уверенно, с нажимом. Но содержание...

      — Что там? — тихо спросила Теила, всё ещё не решаясь подойти ближе.

      Тот по прежнему не отвечал. Смотрел на строчки, в голове пульсировало одно: "Дома тебя давно не ждут". Как будто Гихард был для него мёртв уже тогда, когда ещё дышал, смеялся, рисуя очередную шаржированную Фриду с огромными зубами и свирепым взглядом, когда они вдвоём на спор залезали на крышу цеха, чтобы встретить закат.       — Он знал, — едва слышно выдохнул Герман, срываясь на хрип. — Отец написал ему: "Ты выбрал не ту дорогу, сын. Не возвращайся, дома тебя не ждут. Ты навеки опозорил мой род".

      Фрида застыла. Гнев в голубых глазах начал тускнеть, уступая место чему-то другому — недоумению? Или, может быть, тошнотворному узнаванию? Собственные родители девушки писали ей раз в месяц. Сухие, правильные письма о долге перед фюрером и родиной. Ни одного "как ты?" или короткое "мы скучаем". — Покажи, — потребовала она, протягивая руку.

      Еврейка вдруг тихо сказала: — Может он пошёл отвлекать, потому что ему было всё равно?

      Полный поднял на неё мутный взгляд. — Что?

      — Подумай, — Апфельбаум теребила край своей блузы, проглатывая слёзы. — Судя по дате, он получил это письмо, когда ещё был жив, и знал, что домой ему дороги нет, идёт против всего, во что растили, а тут ещё и эти листовки... Он не боялся, потому что ему нечего было терять. — Замолчала, будто испугалась собственной смелости. Фрида смерила подругу острым взглядом, но ничего не сказала.

      Гер опустил письмо на колени, поверх мешка. Пальцы огладили край бумаги, словно это могло вернуть друга. — Тиф и туберкулёз гуляют по заводу. — пробормотал парень. — Потому что я ему сказал, пришёл как-то проведать, он был ещё в отключке, мне медсестра шепнула на ухо: "Не задерживайся, тут заразно", а он лежал, без глаз, с повязкой из бинтов, с таким равнодушным, нет-нет, даже умиротворённым лицом, Ты представляешь? Потому что знал: либо болезнь, либо пьяный врач с ножницами. Говорил: "Если не ты, то кто-то другой, хотя бы сделаешь это быстро, не больно". Потом заснул, я ждал, пока он уснёт.       — Ты не должен был, — прошептала Мюллер, уже не слышно прежней стали, села на матрас. Медленно, словно у неё подкосились ноги, обычно прямая спина ссутулилась.

      Теила всхлипнула, закрывая лицо руками. — Что теперь будет? — спросила из-под ладоней, глухо и испуганно. — Ты говорил про фронт. Нас всех? Меня тоже? Я же... — опустила руки и ткнула пальцем в жёлтую звезду. — Я не гожусь для них, зачем им еврейка на фронте?

      Герман и Фрида переглянулись, встретились взглядами и оба поняли, о чём молчит знакомая. Не отправят на фронт, а отправят в другое место. Туда, где дым валит из труб, куда приходят поезда с людьми и откуда никто не возвращается.       — Возьми меня с собой, — вдруг сказала девушка, глядя прямо на Германа. В обычно мягких и робких глазах, теперь горело что-то твёрдое, почти отчаянное. — Пожалуйста. Я не хочу туда, куда они меня отправят.       Парень сжал челюсти. — Есть тут поезд с танками, но там не проехать незаметно, если нас поймают...

      — Нас всё равно убьют, — тихо сказала Мюллер, сама удивившись своим словам. — Тебя — за дезертирство. Теилу — за происхождение. А меня... — она криво усмехнулась. — За то, что я знала и не донесла. Выбирай: будешь убегать один — удавишься потом от чувства вины, или возьмёшь нас с собой и мы все сдохнем по дороге. — запнулась в конце. — Либо выживем, что маловероятно.

      — Мы будем тихими, — пообещала другая. — Как мышки. Ни звука. — Апфельбаум протянула руку и накрыла другую ладонь своей. Холодные, тонкие пальцы дрожали.       Герман смотрел на еврейку, потом на светловолосую, на письмо, мешок. В груди всё сжималось от тошнотворного страха, и ещё чего-то, маленького, слабого, такого же отчаянного. — Сегодня ночью, в два часа, у восточных ворот, там дыра в заборе, видел на прошлой неделе. — Встал, сунув письмо в карман брюк. — Не опаздывайте, да не вздумайте кому-то говорить.

      Фрида усмехнулась, но как-то по-новому, без обычной язвительности. — Арийка до последнего. Даже если это значит, что придётся бежать с еврейкой и убийцей.

      Теила тихо сказала почти неслышно: — Я приду. Обязательно приду, у меня больше никого нет.

***

      Ночь опустилась на территорию ТСГ тяжёлым, непроглядной пеленой. Небо затянуло тучами: ни луны, ни звёзд не видно. Только прожекторы у главных ворот бросали желтоватые пятна света на мокрую после вечернего дождя дорогу. Где-то вдали, за заводскими корпусами, работал поезд протяжно, тоскливо, как будто живое существо.

      Герман выбрался через окно общежития на первом этаже. Стукнулся коленом о трубу, выругался сквозь зубы, но лез дальше. Мешок с вещами Гихарда висел за спиной, тяжесть, от которой не избавиться. В груди колотилось сердце, так сильно, что казалось, стук слышно на весь двор. До забора он добрался первым, спрятался за грудой старых поддонов, присел на корточки. Время тянулось мучительно медленно. Каждый шорох: шаги охраны, неизвестный скрип, лязг затвора. Пальцы сами собой сжимались в кулаки, заставляя ногти впиваться в шершавые ладони.

      Фрида вышла из тени корпуса, где находилась столовая, бесшумно, как кошка. На ней было тёмное пальто, неровно перешитое, чужое, слишком большое для худой девушки. Волосы спрятаны под какой-то платок. Судорожно оглядывалась по сторонам, подходя к Герману, садясь рядом, даже не поздоровавшись. — Чудо, что меня не заметили, — прошептала девушка. — Соседка по комнате вертелась, пока я не сказала, что иду в уборную.       — Теила ещё не пришла, — ответил парень, шёпот прозвучал глухо, как из бочки.

      Арийка ничего не сказала, только сжала губы и уставилась в темноту, туда, откуда должна прийти подруга. Секунды растягивались в минуты, а ветер шевелил грязные бумажки на земле, разгоняя холод по спине, не смотря на наступающую весну.

      Вдруг послышались шаги, быстрые и лёгкие, почти неслышные. Из-за угла склада вылетела Апфельбаум. В одной руке она сжимала небольшой холщовый мешок, тяжело дыша, то ли от бега, то ли от страха. — Я не могла выйти раньше, — выдохнула пришедшая, падая рядом на колени. — Надзирательница ходила по коридору, я спряталась в кладовке с вениками. Сидела там... — тихо всхлипнула. — Думала, не дождусь.

      — До утра мы уже должны быть далеко, — сказал Герман, но прозвучало это не так уверенно, как хотелось. — Идите за мной, только тихо, чтобы не услышал никто.

      Тропинка петляла между бараками и штабелями досок. Парень вёл их не по дороге, а через кусты, грязь, туда, где неделю назад заметил ржавый прогнивший лист в заборе, которым заделали дыру в заборе. Тогда он курил в одиночестве, глядя в темноту, не думая, что эта дыра станет единственным шансом.       — Герман... — прошептала Теила, когда они остановились у пролома. — А там никого нет? Даже часовых?

      — Сейчас у них смена, — ответил Гер, отодвигая заплатку, стараясь не греметь тонким металлом, после, пригибаясь и просовывая голову в дыру. Края забора больно царапали спину. — Должны были уйти ещё пятнадцать минут назад. — Пролез первым, оказавшись по ту сторону, за территорией, где начинался серый, ничейный пустырь с редкими кустами и запахом мазута. Протянул руку обратно. — Фрида, давай.       Та пролезла ловко, даже не зацепившись. — Теила, быстрее.

      Девушка замерла на мгновение, глядя на дыру. Карие глаза заблестели в темноте, от слёз, которые появились тонкой плёнкой из-за страха. Потом она аккуратно протиснулась следом, зацепившись за острый край железа.

      — Тш-ш-ш, — прошептал Герман, придерживая девушку за плечи. — Всё хорошо, хо-ро-шо, мы снаружи.

      Они стояли втроём в полной темноте ночи, никто не смел двигаться. Откуда-то доносились неизвестные голоса, наверное патруль, где-то эхом залаяла собака.

      — Ты знаешь, куда идти? — шёпотом спросила светловолосая, повернув голову к парню.

      — К железнодорожной станции, там отправляют грузовой поезд на Аушвиц, он отходит в три ночи, тогда у нас есть ещё час, должны успеть.

      Подростки двинулись вперёд, прячась в тени. В окнах, на территории завода почти не горел свет. Только где-то вдалеке, на востоке, небо розовело алыми отблесками, далёкий пожар, такой привычный, что на него никто не обращал внимания.

      Бергер шёл первым, то и дело оглядываясь. Фрида чуть позади, светлые волосы были спрятаны под тёмным платком, и в полумраке она казалась старше.

      Теила замыкала шествие, и каждый раз, когда её нога наступала на рассохшуюся брусчатку, она вздрагивала от собственного шага. — А что в Аушвице? — вдруг очень тихо спросила Апфельбаум. — Я слышала, что это лагерь...       — Не думай об этом, — резко бросил Герман, не оборачиваясь. — Нам нужно просто добраться до другого поезда, а там видно будет.

      — Советского? — удивилась Мюллер. — Ты с ума сошёл? Нас расстреляют свои же, если узнают, или отправят куда подальше.       — У нас нет выбора, — зло отрезал полный. — Либо туда, либо в могилу или ты передумала?

      Дальше шли молча, ночь поглощала троих — немца, арийку и еврейку, бегущих непонятно куда, зачем. Тишина давила на плечи тяжёлым одеялом. Каждый шорох казался выстрелом, каждая тень — патрульным, который вот-вот окликнет их и приставит дуло к затылку.

      — Притормози, — наконец выдохнула она, когда они завернули за угол полуразрушенного сарая. — Мне нужно... чёрт, Герман, мне нужно всё обдумать.       — Некогда обдумывать, — отрезал он, не сбавляя шага. — Нас хватятся не позже чем через пару часов.

      — А если этот поезд уже ушёл? — голос младшей сорвался на жалкий писк. — Если мы опоздаем?

      Герман остановился, будто налетел на невидимую стену. Развернулся, и даже в темноте было видно, как неестественно блестят зелёные глаза: от недосыпа, слёз, животного страха, который он пытался задавить внутри, даже злости. — Тогда будем прятаться под забором до следующего состава, если такой вообще будет или пока нас не найдут, и не сгребут трупы в одну навозную яму! Тебе легче от этого? Мне лично — нет!       — Не срывайся на ней, — твёрдо сказала Фрида, отодвигая подругу за свою спину. — Она ничего плохого не спросила.

      — Извини, — выдохнул парень, потирая лицо ладонями, тяжело выдыхая. — Извини, я просто на нервах... — он не закончил свою мысль

      Теила лишь кивнула, сжимая кулачки так, что побелели костяшки. Она не плакала уже не было сил на такое, казалось бы, банальное действие.

      Двинулись дальше, но теперь медленнее, стараясь ступать бесшумно. Запах угля и мазута становился всё ощутимее, железнодорожные линии были уже близко.

      — Герман, — позвала Фрида почти шёпотом. — После того, как мы сядем на этот поезд, что будет дальше? Ты сам-то понимаешь, что мы вообще делаем? Мы не просто сбегаем куда-то, а переходим на сторону к врагу. Понимаешь?       Полный молчал несколько секунд, перешагивая через ржавые рельсы, ведущие в тупик. — Переходим к врагу? — удивлённо повторил он, не оборачиваясь. — А кто мой враг? Тот, кто изуродовал и выколол глаза моему другу за то, что он думал иначе? Или тот, кто стреляет в таких, как мы, потому что родились не в той стране? — резко остановился и повернулся к ней. — Я больше не знаю, где правда, только хочу жить. Хочу, чтобы люди, не важно какие, но чтобы они жили в мире, — кивнул в сторону темноволосой девушки, — Она и ты, даже если бесишь меня своей преданностью к фюреру.

      Беглецы ступали осторожно, почти не дыша. Каждый шаг давался с трудом, ноги увязали в щебёнке, и мелкие камни то и дело выскальзывали из-под подошв, пугая предательским громким хрустом. Теила вцепилась в локоть Фриды, потому что в темноте то дело спотыкалась. Подруга не отстранялась, шла ровно, стиснув зубы, только изредка бросала взгляд назад, проверяя, не идёт ли кто следом. Бергер шёл самым первым, низко пригнувшись, почти касаясь руками коленей, иногда поднимал голову, вглядываясь вперёд, туда, где в ночной дымке начинала угадываться станция. Запах угля, мазута и ржавого металла становился всё гуще и сильнее, верный признак, что компания приближается к железнодорожным путям.

      Вдалеке, на самой границе видимости, тускло горел одинокий фонарь, раскачиваясь на ветру, жёлтый, больной свет то разгорался, то почти угасал, вырывая из темноты либо кусок мокрого асфальта, порой край платформы, заросшей чахлой, сухой травой. Платформа казалась вымершей: ни души, ни звука. Только порывы ветра гуляли по ней, шурша обрывками газет и позвякивая где-то вдалеке цепями.       — Никого, — выдохнула девушка, и в голосе прозвучало не только облегчение, но и первобытный страх. Тишина в такое время намного опаснее любой громкой суеты, которая означала жизнь, а это мёртвая, ватная тишина, не иначе как западня.

      — Тихо, — жёстко осадил Герман, не оборачиваясь, остановился, вглядываясь в темноту. — Не нравится мне это, слишком уж спокойно для такого времени и в такой час.

      Фрида подошла ближе, вставая рядом, пальцы невольно сжались в кулаки. — Платформа пустая, — сказала она шёпотом. — Но это не значит, что там нет часовых или солдат. Они могут быть в здании, может в тех кустах, где угодно.       — Вижу, — коротко ответил Бергер. — Но выбора особо нет. — Ребята переждали несколько секунд. Далеко за полем, гулко ухнула сова, потом снова стало тихо, до звона в ушах. — Идём. Быстро и тихо. Не останавливаться, — скомандовал парень и первым шагнул вперёд, скользя тенью вдоль забора.

      Они пересекли открытое пространство рывком — сначала Герман, за ним, держась за руку, Теила, следом Фрида, которая то и дело оглядывалась через плечо. Сердца колотились так, что, казалось, их стук разносится на всю округу. Они пересекли последние метры до состава, скользя вдоль платформ, пригибаясь, почти ползком. Воздух здесь был густым, пропитанным маслом, железом и прелой тканью брезента. Парень первым добрался до нужного вагона, в том самом месте, где брезент оторвался от борта, образовав тёмный, манящий проход. Он сунул руку внутрь — пусто. Пространство между бортом платформы и холодным боком танка было достаточно большим, чтобы втиснуться втроём. — Залезайте, — скомандовал он, помогая девушкам подняться, но Фрида забралась сама, оттолкнув руку помощи. Бергер вскарабкался последним, и в тот же миг брезент упал на место, закрыв от внешнего мира плотной, пахнущей пылью тьмой. — Тихо, — прошептал старший, хотя никто не думал шуметь.       Подростки сидели, прижавшись друг к другу, в холодной темноте, слушая, как где-то вдалеке свистит паровоз, да стучат колёса других составов.

      Апфельбаум вдруг всхлипнула, совсем тихо, почти беззвучно. — Мы сделали это, — прошептала она. — Мы на месте.

      — Пока нет, — ответил парень, слова в темноте прозвучали глухо, как из-под земли. — Поезд ещё не тронулся. Не факт, что никто не зайдёт проверить груз. Сидим и молчим, как рыбы, пока не приедем.

      Мюллер ничего не сказала, только сжала челюсть и прикрыла глаза, в темноте пытаясь унять бешеный стук сердца.

      Оставалось только ждать.