Княгиня двух кровей

Царское Село, лето 1794 года Стоял тёплый вечер. В покоях императрицы горели свечи, и их ровный свет ложился на тяжёлые портьеры, на начищенный паркет, на лицо старой женщины, склонившейся над маленьким свёртком. Екатерина держала младенца на руках и смотрела на него с той тихой, почти домашней серьёзностью, которую редко кто видел. Девочка не плакала. Она лежала, сморщив красное личико, и хмурилась во сне, словно уже сейчас чувствовала, какая судьба ей уготована. Маленькая, сжавшаяся в комок жизнь, которая вопреки всему уцепилась за этот мир. — Ты знаешь, Гришенька, — сказала Екатерина, не поднимая головы. — Ведь она мне её сама поручила. Перед смертью. Уже не говорила, только смотрела. И я поняла. Потёмкин, сидевший на низком кресле, молчал. Его огромная фигура в полумраке казалась частью мебели, привычной и неизменной. — Дочь лейб-гвардии капитана, — продолжала императрица. — Отец убит под Очаковым. Я тогда же подписала указ о возведении его в княжеское достоинство, да не успела вручить — граната. Так что девочка — княжна, по справедливости. Мать — урождённая Милославская, последняя из рода. И те, и другие — родня Романовым, Гришенька. Нарышкины — от царицы Натальи Кирилловны, бабки Петра. Милославские — от царицы Марии Ильиничны, первой жены Алексея Михайловича. Эта кровь дважды приливает к трону. Если оставить её на попечении родни, через десять лет её используют в интригах. А если взять ко двору без имени, затеряется в толпе фрейлин — и даром такая родословная. — Ты уже решила, — сказал Потёмкин. — Решила, — Екатерина подняла взгляд. — Но есть одна тонкость, Гришенька. Если она будет княжной — рано или поздно найдётся какой-нибудь опекун из дальних Нарышкиных или Милославских, который начнёт тянуть одеяло на себя. А я не допущу, чтобы её растерзали в опекунских советах. Потёмкин нахмурился: — Но по закону… девочка без отца, без матери. Кто-то должен быть её формальным опекуном. — Никто, — отрезала Екатерина. — Поэтому она не будет княжной. Она будет княгиней. С сегодняшнего дня и навсегда. Моей княгиней. Это значит, что она никому не подотчётна, кроме меня и того, кто сядет на трон после меня. Потёмкин усмехнулся, качнул головой: — Княгиня? Ей же нет и месяца. — Титул — не возраст, Гришенька. Титул — это воля. Я самодержица, и если я повелеваю называть младенца княгиней — так и будет. Пусть привыкают. При моём дворе отныне не будет княжон Нарышкиных-Милославских. Её автономность — вот что важнее всего. Она не сирота под надзором. Она — самостоятельная фигура, и защищает её корона. А то, что она дважды родня Романовым, пусть напоминает всем, чья кровь в ней течёт. Потёмкин помолчал, потом спросил: — А если кто-то из родни попробует судиться? — Пусть попробуют, — усмехнулась императрица. — Я им быстро напомню, что такое воля монарха. Она переложила младенца к плечу и улыбнулась краем губ. — Недавно мне показали внука. Николая. Крепкий мальчик, родился в июне. В нём, знаешь, есть что-то настойчивое. Не то что в Александре — тот весь в облаках. А этот упёртый. Моя порода. — Ты хочешь… — начал Потёмкин и осекся. — Хочу, — Екатерина посмотрела ему прямо в глаза. — Эта девочка будет наречённой невестой великого князя Николая Павловича. Их кровь и так близка, но брак сделает её ещё ближе. Когда они вырастут — обвенчаем. А пока пусть растут вместе. Как брат и сестра. Но она будет знать, кто она есть. И он будет знать. Потёмкин медленно кивнул. — Ты прибираешь к рукам всё, что может стать оружием. И Нарышкиных, и Милославских. И внука, который ещё в пелёнках. — А что мне остаётся? — Екатерина устало откинулась на спинку кресла. — Павел ненавидит всё, что я строила. Александр слишком мягок. Константин — солдафон. А Николай — надежда. И этой девочке я дам место, какого она никогда бы не получила ни от кого другого. Она будет великой княгиней. Женой императора. И никто не посмеет её тронуть. — А если она вырастет некрасивой? — спросил Потёмкин с той прямотой, какую позволял себе только с нею. Екатерина усмехнулась. — Тогда она будет умной. Я за этим прослежу. Она перевела взгляд на спящего младенца, и лицо её вдруг стало простым, почти домашним. — Бедная Анастасия, — сказала она тихо. — Как она боялась оставить её одну. А я ей обещала, сама не зная что. Теперь знаю. Потёмкин накрыл своей огромной рукой её руку, лежащую на атласном свёртке. — Ты всегда знаешь, — сказал он. — Даже когда кажется, что не знаешь. Екатерина вздохнула. — Распорядись, Гришенька. Чтобы детскую приготовили рядом с моими покоями. Чтобы кормилицу выбрали самую надёжную. И чтобы никто не говорил об этом ребёнке как о сироте. Она теперь моя. Моя и Романовых. Она помолчала, глядя в окно, где сгущались сумерки, и добавила совсем тихо: — Назовём её Натальей. В честь Натальи Кирилловны, бабки Петра Великого. Пусть эта кровь напоминает Романовым, откуда они сами пришли. Младенец во сне вздохнул, и императрица медленно поднялась, неся девочку к выходу. Потёмкин остался сидеть, глядя ей вслед. «Княгиня Наталья Кирилловна Нарышкина-Милославская, дважды родня Романовым», — мысленно повторил он. Имя выбрано не случайно: Наталья Кирилловна — царица, мать Петра. А двойная кровь к трону — это не просто древность, это почти право. Екатерина давала девочке больше, чем защиту. Она давала ей легитимность. А титул без опекуна — такого ещё не бывало. Но кто посмеет перечить императрице? Гатчина, декабрь 1794 года Зимний вечер опустился на Гатчинский дворец рано. За окнами кабинета мела позёмка, свечи в тяжёлых канделябрах бросали на стены шаткие тени. Павел Петрович сидел за столом, разбирая бумаги, присланные из Царского Села. Среди них был и тот самый конверт с надписью, выведенной твёрдой, властной рукой его матери: «О судьбе младенца Натальи Нарышкиной-Милославской». Он читал уже в третий раз, и лицо его становилось всё мрачнее. Екатерина, как всегда, всё решила заранее. Девочка будет расти под опекой Романовых, станет наречённой невестой маленького Николая — и ни слова ни о нём, Павле, ни о Марии. Будто они не родители, будто их согласия не требуется. А самое безумное — титул: «княгиня» для младенца. Мать сознательно выводит ребёнка из-под любой родовой опеки, делает её прямой креатурой трона. И всё это под предлогом двойного родства с Романовыми, которое должно освятить её дерзость. — Не дождёшься, — сказал он тихо, складывая письмо. — Не в этот раз. Он поднялся, одёрнул мундир и вышел в коридор, направляясь к покоям жены. В Гатчине всё было по-военному чётко: часы, караулы, доклады. Но сейчас он не замечал ни часовых, ни привычного запаха казёнщины. Он думал о девочке, которую его мать уже записала в свои династические игры. Мария Фёдоровна сидела в своей гостиной, окружённая детьми. На ковре, уютно потрескивающем в свете камина, Александр и Константин возились с деревянными солдатиками. Кормилица держала на руках маленького Николая, который только что заснул. При виде мужа Мария отложила вязание и вопросительно подняла брови. Павел молча протянул ей письмо. Она прочитала, и лицо её, всегда спокойное, чуть омрачилось. — Она хочет сделать её наречённой невестой Николеньки, — сказала Мария, бросив взгляд на спящего младенца. — И называет её княгиней. Это безумие. — Не безумие, — ответил Павел, принимаясь ходить по комнате. — Расчёт. Холодный, жестокий расчёт. Она хочет прибрать к рукам ещё одну кровь, ещё одну линию. Нарышкины и Милославские — не просто боярские роды. Это сила, которую можно обратить против нас. А титул княгини без опекуна — это чтобы никто, даже мы, не мог взять над девочкой законную власть. — Павел, — мягко сказала Мария, — она императрица. Но ты отец. И мы сами можем решить судьбу этого ребёнка. Он остановился, посмотрел на неё. В глазах его горел тот самый огонь, который она так любила и так боялась. — Ты права, — сказал он, подходя ближе. — Я не позволю повторить историю. Послушай, Мари. Я думал об этом много дней. Эта девочка лежит в детской, рядом с покоями моей матери, как забытая вещь. Придворные шепчутся: сирота, подкидыш, а теперь ещё и «княгиня» неслыханная. А у неё есть имя, есть состояние, есть два древних рода за спиной. Она может стать оружием — или защитой. — И что ты предлагаешь? — спросила Мария. — Я хочу, чтобы она росла с нашими детьми. Как наша дочь. Я не буду оспаривать её титул — мать дала его, и это уже не отнять. Но я дам ей то, чего мать не даст никогда: настоящий дом. Мария не ответила сразу. Она смотрела на играющих мальчиков, на спящего Николая, на огонь в камине. Взвешивала. — У нас нет дочери, — сказала она наконец. — Я всегда хотела дочь. — Вот видишь, — Павел сел рядом, взял её руку. — Она ни в чём не виновата. Её мать умерла, отец погиб. Моя мать использовала бы её как пешку. А я хочу дать ей семью. — Императрица может быть недовольна, — тихо сказала Мария. — Пусть, — ответил Павел. — Я не хочу, чтобы мои дети росли так, как рос я. Отнятый у матери, воспитанный чужими людьми. Я не хочу, чтобы Николай, когда вырастет, узнал, что ему предназначали какую-то девочку, словно он вещь. И я не хочу, чтобы она выросла с мыслью, что её судьба — быть инструментом. Мария сжала его руку. — Ты прав, — сказала она. — Мы возьмём её. Но без шума. Без лишних церемоний. Она будет воспитываться вместе с нашими сыновьями, но отдельно. И мы не будем называть её княгиней — для нас она просто Наташа. Пусть при дворе остаётся княгиня, а дома будет дочерью. — Хорошо, — кивнул Павел. — Но я хочу, чтобы она росла в любви. Не как сирота. Как дочь. Мария позвала служанку и велела принести младенца. Через несколько минут молодая женщина вошла с маленьким свёртком на руках. Наталья не спала — смотрела серьёзно, без плача, словно чувствовала, что сейчас решается её судьба. Мария взяла девочку на руки, прижала к груди. Павел подошёл, заглянул в крошечное лицо. — Здравствуй, Наташа, — сказал он тихо. — Теперь ты дома. Ребёнок сжал его палец, и у Павла перехватило горло. — Она сильная, — сказала Мария, улыбаясь. — Видно, что не из пугливых. — Как её мать, — ответил Павел. — Анастасия была смелой женщиной. Он выпрямился, позвал сыновей. Александр и Константин подошли, оставив свою крепость. Павел присел перед ними на корточки. — У вас будет сестра, — сказал он. — Её зовут Наташа. Вы будете её защищать. Обещаете? Александр, которому шёл четвёртый год, кивнул важно, по-взрослому. Константин, вечно неуклюжий, нахмурился: — А она умеет в солдатиков играть? — Научится, — улыбнулась Мария. Константин подошёл к младенцу, тронул его за крошечную ручку. — Ладно, — сказал он. — Пусть живёт. Павел положил руку на плечо сыну, и они все стояли вокруг колыбели, глядя на девочку, которая теперь навсегда стала частью их семьи. За окном выл ветер, свечи догорали, но в гостиной было тепло и тихо. Павел знал, что его мать будет в ярости, когда узнает, что «княгиню без опеки» перевезли в Гатчину. Но ему было всё равно. В этот вечер, в этот час, они были вместе. И это было главным.