Часть 5

V

      Она видит его впервые на десятый день. Утро начинается как обычно: чай от Иды, медленный завтрак, долгая прогулка по улицам, спускающимся к морю. Но в этот раз Люмин решает пойти дальше, чем обычно. Она обходит бухту и идёт вдоль берега, туда, где скалы становятся выше, а тропинка уже почти исчезает, превращаясь в узкий карниз над самой водой. Она идёт осторожно, ступая по камням, держась рукой за шершавую стену скалы. Ветер здесь сильнее, он дует прямо с моря, солёный и влажный, и треплет её волосы так, что они лезут в глаза. Люмин смеётся — впервые за долгое время она смеётся просто так, без причины, от того, что ветер такой сильный, а она такая маленькая на фоне этих скал, и это почему-то забавно. Тропинка выводит её к небольшой плоской площадке, нависающей над водой. Здесь скала образует естественный уступ, поросший жёсткой травой и низкими кустиками с мелкими белыми цветами. И здесь, на краю этого уступа, сидит человек. Сначала Люмин видит только спину — светлая рубашка, тёмные волосы, по бокам заплетённые в косичку и окрашенные в бирюзовый, которые ветер развевает так же, как её собственные. Потом она замечает скрипку, инструмент лежит на его плече, смычок движется плавно, почти лениво, и звуки, которые он извлекает, такие чистые, такие высокие, что, кажется, они рождаются не из струн, а из самого воздуха. Люмин замирает. Мелодия льётся медленная, тягучая, немного грустная, но не безысходная. В ней есть что-то от моря, такая же широкая, такая же глубокая, такая же переменчивая. Иногда она становится почти прозрачной, как утренний туман над водой, иногда сгущается, становится плотной, почти осязаемой. Люмин стоит, боясь пошевелиться, боясь дышать слишком громко. Она не знает, что это за музыка, никогда не слышала ничего подобного. В ней нет той выверенности, которая бывает у концертных исполнителей, нет идеальной чистоты. Но в ней есть что-то другое — живое, дышащее, настоящее. Это не исполнение, это разговор. Скрипка говорит с ветром, с морем, с небом, и ветер отвечает ей, меняя направление, усиливаясь, стихая, подхватывая самые высокие ноты и унося их куда-то вдаль. Музыка затихает так же медленно, как начиналась, звук становится тише, тоньше, пока не превращается в одну высокую ноту, которая дрожит в воздухе, не решаясь уйти, а потом обрывается. Тишина, которая наступает после, кажется оглушающей. — Ты умеешь слушать, — голос звучит легко, почти небрежно, и когда он поворачивается, Люмин видит его лицо. Он молод, или кажется молодым, потому что в его глазах есть что-то такое, что делает возраст неважным. Волосы у него темные, без отлива, и они падают на лицо неровной чёлкой, так что одна прядь постоянно лезет в глаза. Глаза — бирюзовые, светлые, почти прозрачные, как вода в бухте в полдень. В них нет той настороженности, с которой люди обычно смотрят на незнакомцев. В них есть любопытство, открытое, детское, и ещё что-то, какая-то лёгкость, будто он весь состоит из ветра. — Я не хотела мешать, — говорит Люмин, и голос её звучит хрипло, она не говорила вслух почти ничего последние дни. — Ты не мешала, — он опускает скрипку, кладёт её рядом с собой на траву и смотрит на Люмин с улыбкой. — Ты слушала. Это не одно и то же. Она не знает, что ответить. Стоит на краю, чувствуя, как ветер треплет её платье, и смотрит на него, на этого странного юношу со скрипкой, который сидит на краю обрыва и говорит такие странные вещи. — Я Венти, — представляется он, и в его голосе столько солнечного света, что Люмин невольно улыбается в ответ. — Люмин. — Люмин, — повторяет он, и её имя в его устах звучит иначе, мягче, длиннее, будто он пробует его на вкус. — Красивое. Как и ты. Она смущается. Это глупо, смущаться от таких простых слов после всего, что было, но она смущается, чувствует, как теплеют щёки, и отводит взгляд. — Ты здесь живёшь? — спрашивает она, чтобы что-то сказать. — Здесь — да, — он обводит рукой пространство: скалы, небо, море. — Я везде живу. Но это место — моё любимое. Сюда редко кто приходит. Ты первая за долгое время. — Я не знала, что здесь кто-то бывает. Я просто гуляла. — И забрела в моё королевство, — он смеётся, и смех у него такой же, как и всё в нём — лёгкий, звенящий, похожий на ветер, который гоняет волны. — Я не против. Хочешь, сыграю ещё? Люмин кивает. Она садится на траву, не слишком близко, но и не слишком далеко, так, чтобы видеть его руки на грифе, его лицо, когда он играет. Венти снова поднимает скрипку, и на этот раз мелодия другая — быстрая, живая, танцующая. Она прыгает по струнам, как солнечные зайчики по воде, кружится, взлетает, падает, и Люмин чувствует, как её тело начинает двигаться в такт — незаметно сначала, потом всё сильнее, пока она не начинает покачиваться в такт музыке, забыв о том, где находится и кто она. Венти играет, и его глаза закрыты. Он не смотрит на струны — ему не нужно. Его пальцы движутся сами, и кажется, что не он управляет музыкой, а музыка управляет им, ведёт его за собой, и он просто следует, доверчивый и свободный. Когда последняя нота замирает в воздухе, Люмин аплодирует — негромко, стесняясь своей спонтанности. Венти открывает глаза, смотрит на неё и улыбается. — Тебе нравится. Это не вопрос. Это утверждение. — Очень, — говорит она, и это честно. — Я никогда не слышала ничего подобного. — Потому что это не для сцены, — он опускает скрипку на колени и смотрит на море. — Это для моря. Для ветра. Для того, кто случайно забредёт. Они сидят молча. Люмин смотрит на воду, на чаек, на облака, которые уже начали разгоняться, открывая голубое небо. Венти смотрит на неё — она чувствует его взгляд, но не поворачивается. — Ты приехала издалека, — говорит он. Опять не вопрос. — Откуда ты знаешь? — Ты не похожа на тех, кто здесь живёт. В тебе есть что-то... другое. Как будто ты несёшь что-то тяжёлое и пришла сюда, чтобы оставить это у моря. Люмин смотрит на него, удивлённая. Он говорит так просто, но попадает в самую точку — в то, что она сама не могла сформулировать. — Может быть, — отвечает она тихо. — Может быть, поэтому я здесь. Венти кивает, будто она сказала что-то само собой разумеющееся. — Море умеет забирать, — говорит он. — Нужно только дать ему время.