Глава 1. Стеклянный кокон

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в плотине. Сначала — звуки. Монотонный гул, похожий на работу кондиционера. Тихий, ритмичный, бесконечный. Потом — свет. Белый, ровный, без теней, проникающий сквозь закрытые веки. Он был везде: не жёсткий, не режущий, а какой-то… стерильный. Как в операционной. Или в витрине. Рика попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила. Тело не слушалось. Она чувствовала холод — не резкий, а тягучий, пробирающийся под кожу, в мышцы, в кости. И запах. Сладковатый, приторный, знакомый. Пахло так в подвале Номуры — химией, чистотой, смертью. Она заставила себя открыть глаза. Потолок был белым, идеально гладким, без единой трещины. Свет исходил от панелей, вмонтированных в него, — мягкий, рассеянный, без намёка на источник. Она повернула голову — шея слушалась плохо, с болью, словно пролежала в одном положении много часов. Или дней. Вокруг была тишина. И стекло. Она лежала в прозрачном параллелепипеде, достаточно большом, чтобы вытянуться, но недостаточно, чтобы сесть. Стекло было толстым, безупречно чистым, без единого отпечатка. Капсула. Витрина. Она узнала эту конструкцию. Такие же стояли в студии Номуры, в подвале, на выставке в Роппонги. Паника пришла не сразу. Сначала — холодное осознание, потом — удушающая волна, ударившая в горло. Она рванулась, ударила ладонями по стеклу. Звук был глухим, вязким. Стекло не дрогнуло. Она ударила снова, сильнее, закричала — голос сорвался на хрип, отразился от стен, вернулся к ней же, чужой, искажённый. — Не трать силы. Это бронированное стекло. Его не разбить. Голос был спокойным, почти ласковым. Рика замерла. Она знала этот голос. Харуко. Женщина появилась из-за капсулы — Рика не слышала её шагов. Она была в белом халате, таком же стерильном, как свет вокруг. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым. Шрам на левой щеке казался серебряным в этом неестественном освещении. — Вы очнулись раньше, чем я ожидала, — сказала Харуко, склоняясь над капсулой. — Это хорошо. Значит, вы сильная. Я всегда знала, что вы сильная. — Где я? — голос Рики был хриплым, чужим. — В безопасности. В месте, где вас никто не найдёт. Где вы будете жить вечно. Харуко провела рукой по стеклу, как по лицу любимого человека. — Вы не представляете, как долго я ждала этого момента. Вы — самая ценная бабочка в моей коллекции. Самая красивая. Самая упрямая. Самая живая. — Вы больны, — прошептала Рика. — Вы такая же, как он. — Номура? — Харуко усмехнулась. — Номура был ребёнком. Он хотел славы, признания, аплодисментов. Он создавал бабочек, чтобы их показывать. А я… я создаю их, чтобы они жили. Вечно. В красоте. В покое. Она отошла от капсулы, и Рика увидела то, что не заметила сразу. Вокруг были другие капсулы. Десятки. Они стояли ровными рядами, как могильные плиты в стеклянном склепе. В каждой — девушка. Некоторые были молодыми, совсем юными. Некоторые — старше. Все в одинаковых белых платьях, с закрытыми глазами, с лицами, застывшими в неестественном спокойствии. — Юми, — выдохнула Рика, узнав знакомые черты в капсуле через три ряда. — Она вернулась ко мне, — спокойно сказала Харуко. — Как и все. Вы думали, что спасли их, но вы только одолжили их у меня. Они всегда были моими. — Миюки? Айя? — Все здесь. И многие другие. Те, кого вы не знали. Те, кто ждал своего часа годами. Рика переводила взгляд с одной капсулы на другую, и сердце её колотилось так сильно, что, казалось, стекло должно было треснуть. И вдруг она замерла. В капсуле в конце ряда, в самой дальней, под особым освещением, лежала женщина. Её лицо было спокойным, руки сложены на груди, волосы аккуратно уложены. Она выглядела как спящая принцесса из старых сказок, которые мать читала им в детстве. — Юки, — прошептала Рика. Голос её был таким тихим, что, казалось, она говорит сама с собой. — Да, — сказала Харуко, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на гордость. — Ваша сестра. Моя первая бабочка. Она ждала вас пятнадцать лет. — Она жива, — Рика смотрела на грудь сестры, ища движение. И она увидела. Едва заметное, медленное, но дыхание было. Юки была жива. — Она всегда была жива, — сказала Харуко. — Та девушка, которую вы похоронили, была не она. Я подменила тело. Ваша сестра была слишком ценна, чтобы умирать. — Вы… — Рика не могла подобрать слов. Ярость, надежда, страх, ненависть — всё смешалось внутри, и она не могла дышать. — Вы держали её здесь пятнадцать лет? — Я заботилась о ней. — Голос Харуко стал мягче, почти нежным. — Она была слаба, когда я забрала её. Сломана. Я восстановила её тело, вылечила раны, дала покой. Она не страдает. Она спит. И она прекрасна. — Вы её похитили. Вы сделали из неё… — Я сделала из неё вечность. — Харуко подошла к капсуле Юки, коснулась стекла кончиками пальцев. — Посмотрите на неё. Она не стареет, не болеет, не знает боли. Она будет такой всегда. И вы будете такой же. Вы обе будете со мной. — Я убью вас, — сказала Рика. Голос её был спокойным, но в этом спокойствии было больше ярости, чем в крике. — Клянусь, я убью вас. Харуко обернулась. В её глазах не было страха — только печаль. — Вы не понимаете, — сказала она. — Вы не в тюрьме. Вы в раю. Здесь нет боли, нет времени, нет смерти. Только красота. Только покой. Вы будете благодарны мне. Со временем. Она нажала кнопку на пульте, который держала в руке. Свет в капсуле Рики изменился — стал мягче, теплее, и веки снова потяжелели. — Нет, — прошептала Рика, пытаясь бороться со сном, но тело не слушалось. — Не надо… — Отдыхайте, детектив, — сказала Харуко, и её голос доносился откуда-то издалека, как сквозь воду. — Завтра мы начнём ваше превращение. Свет померк. Сознание угасло. И в последний момент, перед тем как провалиться в темноту, Рика увидела лицо Юки. Её глаза были открыты. Они смотрели прямо на неё. И в них, впервые за пятнадцать лет, было что-то живое. Она проснулась от тихого голоса. Кто-то звал её по имени. — Рика-сан. Рика-сан, вы меня слышите? Она открыла глаза. В капсуле было темно — свет погас, и только слабое мерцание шло от панелей в потолке. Она повернула голову и увидела лицо. Девушка стояла по ту сторону стекла, прижавшись лбом к его холодной поверхности. Юми. — Юми, — прошептала Рика. — Вы… вы в сознании. — Я притворялась, — голос Юми был тихим, испуганным, но живым. — Я проснулась, когда она ушла. Я не знала, где я, а потом увидела вас. Вы должны выбраться. — Как? Я не могу открыть это. — Я знаю код. Я видела, как она набирала. Она думает, что я сплю. Но я помню. Юми оглянулась, прислушалась. В подземном зале было тихо, только мерно гудели вентиляторы. — Слушайте меня, — сказала Юми. — Через час смена охраны. Я открою вашу капсулу, и вы пойдёте к выходу. — А вы? А другие? — Я не могу. Если я открою больше одной, они заметят. А вы… вы должны вывести отсюда всех. Вы должны рассказать, где мы. — Я не оставлю вас. — Вы должны. — В голосе Юми появилась твёрдость, которой Рика не слышала раньше. — Вы нужны нам живой. Вы единственная, кто может победить её. Рика смотрела на девушку, на её бледное лицо, на глаза, в которых горел огонь, и понимала: она права. — Хорошо, — сказала она. — Я выйду. И я вернусь. Юми кивнула, и в её глазах блеснули слёзы. — Я знаю, — сказала она. — Вы всегда возвращаетесь. Они ждали. Тишина была плотной, давящей. Рика слушала своё сердце, которое отсчитывало секунды. Где-то наверху, над землёй, было солнце, был ветер, была жизнь. А здесь, внизу, был стеклянный склеп, где бабочки ждали, когда их выпустят. Через час Юми нажала на панель управления, и крышка капсулы открылась с тихим шипением. Рика села, ноги затекли, голова кружилась, но она заставила себя встать. — Идите, — прошептала Юми. — Быстро. Рика шагнула из капсулы, оглянулась. В конце ряда, в своей витрине, лежала Юки. Глаза её были закрыты. Рика хотела подойти, но Юми схватила её за руку. — Не сейчас. Если вы начнёте её освобождать, они заметят. Идите. Ради неё. Ради всех. Рика кивнула. Она не обернулась, когда пошла к выходу. Слышала только собственное дыхание и мерный гул вентиляции. За спиной оставались стеклянные гробы, в которых спали живые девушки. И сестра, которую она потеряла пятнадцать лет назад, а теперь нашла. Она шла по коридору, освещённому тусклыми лампами, и чувствовала, как силы возвращаются. Ярость питала её, холодная, чистая ярость. В конце коридора была дверь. Рика толкнула её и вышла в ночь. Снаружи было темно. Небо было усыпано звёздами, каких она не видела в Токио никогда — здесь не было неона, не было огней, только бесконечная чернота и серебряные точки. Она стояла на склоне холма, покрытого высокой травой, и внизу, в долине, виднелось море. Остров. Она была на острове. Телефона не было. Денег не было. Ничего, кроме белого платья, в котором она лежала в капсуле, и ярости, которая горела внутри. Она пошла вниз, к морю. Ноги скользили по мокрой траве, ветер трепал волосы, но она не останавливалась. Где-то там, в темноте, должна быть лодка, катер, что-то, на чём можно уплыть. Она найдёт. Она должна найти. Вдалеке, на горизонте, показался свет. Не луна, не звезда — фонарь. Она пошла на него, и через полчаса вышла к маленькой бухте. У пирса качалась старая рыбацкая лодка. Рядом, на камне, сидел старик с удочкой. — Вы кто? — спросил он, когда Рика подошла. Голос его был спокойным, будто появление женщины в белом платье посреди ночи было самым обычным делом. — Мне нужно в Токио, — сказала Рика. — Пожалуйста. Это вопрос жизни и смерти. Старик посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Садитесь. Я отвезу. Но расскажете мне по дороге, что случилось. Рика села в лодку. Старик отвязал канат, завёл мотор, и они вышли в открытое море. Вода была чёрной, маслянистой, и только звёзды отражались в ней, рассыпаясь на тысячи осколков. Она рассказала ему не всё. Но достаточно, чтобы старик нахмурился и прибавил газу. Когда вдали показались огни материка, Рика достала из кармана платья маленький предмет, который незаметно взяла, проходя мимо капсулы сестры. Фотография. Старая, выцветшая, на которой две девочки обнимались на фоне моря. Юки и она. Счастливые, живые, настоящие. Она сжала фотографию в руке и посмотрела на горизонт. — Я вернусь, — сказала она тихо. — Я вернусь за тобой. И в ответ, где-то в глубине острова, в стеклянном склепе, где спали бабочки, чьё-то сердце забилось быстрее. Чьи-то глаза открылись. И кто-то, кто не говорил пятнадцать лет, прошептал в темноту: — Я жду.