Глава 26

«После спасения Эмми друзья единогласно решили, что следует сменить место стоянки. Всем хотелось отдохнуть, и неожиданное появление нового отряда Ловчих стало бы, мягко говоря, таким себе сюрпризом». Ночь стояла тихая и безветренная. Лишь где-то в глубине леса шумел невидимый ручей, перебираясь через корни, да раз в несколько мгновений потрескивали угли в угасающем костре. Отряд расположился лагерем на небольшом холме — вокруг всё было спокойно, но только не в душах друзей. Сара и Эмми сиделя рядом, что-то негромко обсуждая. Бывшая Ловчая держалась скромно, стараясь быть как можно менее заметной, будто боялась привлечь к себе лишнее внимание. Остальные же обустраивали ночлег или пытались найти хоть минуту тишины для себя. Изумруд сидела в отдалении от остальных, опершись локтями о колени. Лунный свет отражался в её глазах холодным серебром, а мысли — беспокойные, глухие, ядовитые — не давали покоя. Почему все так легко приняли Эмми? Почему она — жертва? А разве они забыли, сколько людей погибло из-за таких, как она?.. Изумруд стиснула зубы, чувствуя, как в груди поднимается злость, которую она уже не могла удерживать в себе. Встав, она тихо направилась туда, где дежурил Винсент. Оборотень сидел, опершись спиной о дерево, глаза его светились в темноте — он прислушивался к лесу, к каждому шороху. Услышав её шаги, он поднял голову. — Винс, — тихо сказала Изумруд, подойдя ближе. Он кивнул, не отрывая взгляда от леса. — Можно с тобой поговорить? — Голос её был напряжён. — Конечно. — Я просто… — Девушка прикусила губу, прежде чем продолжить. — Я не понимаю. Как ты можешь спокойно смотреть на всё это? На то, что она рядом с нами? Как будто ничего не было. Она же одна из них. Убийца. Винс не ответил сразу. Он повёл ухом, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом сказал: — Ты права. Она одна из них. Изумруд удивлённо посмотрела на него, будто надеялась услышать именно это. Но он продолжил: — Точно так же, как я — чудовище. Волк повернул к ней голову, и в свете луны взгляд его был суровым и пронзительным. — Сколько раз меня называли тварью? Сколько раз я видел, как люди прячут детей и организуют облавы, как только заметят кого-то из таких, как я в окрестностях деревень? Даже после того, как я спасал, защищал… им всё равно. Они видят только чудовище. Клыки и когти. Он замолчал на миг. Где-то вдалеке хрустнула ветка, но волк даже не вздрогнул. — Но мальчишка, Ханс. Он привязался ко мне, и взглянул на меня. Не как враг, как ребёнок. И увидел не кровожадную тварь, грызущую глотки в полнолуние, а нечто большее. Он увидел мою истинную суть, то, кто я есть на самом деле. И это… — он тяжело выдохнул, — это изменило всё. Изумруд отвела взгляд. Она не хотела слышать этого. Это не подтверждало её правоту. Это ломало её убеждённость. — Но она… она могла сопротивляться, могла бы… что-то сделать. — В её голосе прозвучала отчаянная попытка уцепиться за гнев. — Она не ребёнок. — А ты уверена, что каждый, кого сломали, обязан был быть героем? — мягко спросил Винс. — Некоторые просто не выдерживают. сдаются, покоряются. А кто-то не властен над обстоятельствами будь он хоть тысячу раз героем. Иногда они сильнее нас. И это не делает их злыми. Это делает их живыми. —Но Эмми, она не могла ничего сделать, — волк по звериному фыркнул. —Но она всё равно пыталась. Девушка отвернулась. Губы её дрожали — от злости, обиды, может, от бессилия. — Так вот ты какой, Винс… — прошептала она. — Даже ты на её стороне. — Я не на её стороне, — тихо сказал он. — Я на стороне тех, кто страдал. Увы, мне слишком хорошо известно, как это — когда в тебе не хотят видеть человека. Он что-то добавил, но Изумруд уже не слушала. Она сделала шаг назад, потом ещё. Затем стремительно скользнула прочь, исчезая в тенях. Винс остался лежать в тишине, глядя ей вслед, будто уже знал — путь, на который она свернула, не приведёт к добру. Изумруд Медленно, словно тень, скрылась среди деревьев. В сердце поселилась пустота. То, что раньше её грело — доверие, братство, дружба — теперь казалось ей иллюзией. Никто не понимал. Все изменились. Или, может быть, она сама менялась, но не в ту сторону. А может, это они слепы? Может, только она видит всё ясно?.. На следующее утро Рассвет был тихим, едва уловимым. Солнечные лучи только начинали проникать сквозь листву, мягко окрашивая туман, стелющийся по земле. Лагерь ещё спал, но Винсент бодрствовал. Не потому что хотел — просто не мог заснуть. Он лежал у края стоянки, в полутьме, один, с нахмуренным взглядом, устремлённым вдаль. Оборотень слышал пение птиц. Чувствовал свежесть утренней травы под лапами. Но даже это умиротворение не могло заглушить то, что грызло его изнутри. Что-то происходило с Изумруд. Сначала — едва заметно. Отстранённый взгляд. Её молчание у костра. Порой она словно не слышала, что ей говорят. Но потом пришла Эмми… и в Изумруд что-то треснуло. Словно отравленный гвоздь был вбит в её сердце. «Я знаю, что такое ненависть», — угрюмо подумал волк. — «Я видел, как в людях что-то ломается, как незаметно они становятся кем-то другим. Я не знаю, что она чувствует, но я чувствую… её боль. И ещё что-то. Какую-то опасную тишину внутри неё». Он знал, что сам никогда не достучится до Изумруд. Но Миллес… Тот, кто был ей небезразличен... Винсент обернулся. Охотник сидел неподалёку, перематывая бинты на боку. Несмотря на усталость, его глаза были живыми, а на губах играла хоть и ели заметная, но привычная улыбка. Он не раз спасал их всех — и, возможно, мог спасти ещё раз. Оборотень подошёл к нему. — Ты чего с утра? — спросил Миллес, не поднимая глаз. — Неужто унюхал беду? — В каком-то смысле, — тихо ответил волк. — Это касается Изумруд. Теперь охотник посмотрел на него. В его взгляде была настороженность и лёгкое раздражение — как у человека, которого только что разбудили не по делу. — Да что с ней может быть? Ну ворчит, ходит как в воду опущенная, — так это привычное дело. Может, просто устала таскаться по лесам. Не все же привыкли спать на подстилке из хвои и листьев, как ты или я. Винсент не усмехнулся, как обычно. Он только медленно покачал головой. — Ты не понимаешь. Что-то внутри неё меняется. Не просто усталость, не только обида. Она… как будто гаснет. Или хуже — загорается чем-то другим. Тем, что может сжечь всё вокруг. Миллес нахмурился. — Прямо поэтично заговорил. Ты уверен? — Я чувствую. Я знаю, как это начинается. Ты думаешь, мне не доводилось наблюдать, как внутри человека появляется тьма, которую никто не замечает? Сначала ты молчишь. Потом злишься. Потом хочешь причинить боль. А потом уже не понимаешь — это ты или кто-то другой говорит за тебя. — И ты думаешь, с ней именно это? — тихо спросил охотник. — Думаю, она сама боится себя. Но гордость не даёт сказать. А ещё — ты. Твоё ранение. Эмми. Всё это — как нож в сердце. И она раз за разом вонзает его. Молча. А мы делаем вид, что ничего не замечаем. Миллес опустил голову, задумавшись. Несколько мгновений он просто сидел, глядя в землю. Потом глубоко вздохнул и встал. — Может, ты и прав. Может, всё это — просто наваждение. А может, и правда беда. Хорошо, — мотнул головой охотник. —Я поговорю с ней. Постараюсь узнать, что гложет её. Он повернулся и положил руку на бок волка. — Спасибо, зверь. — Не за что, охотник, — хрипло выдохнул Винсент. Миллес двинулся к Изумруд, которая сидела в стороне, безучастно глядя перед собой. А волк остался позади, глядя ей вслед с тем же тяжёлым чувством, с каким смотрел бы на пламя, угрожающее вот-вот вырваться из-под контроля. Они сидели вдвоём на краю лагеря. Утро окончательно вступило в свои права, лес был залит мягким светом, но воздух между ними был густым, как перед бурей. Миллес долго молчал, подбирая слова. Он знал — случайный тон, не то слово, не та пауза — и она уйдёт, отринет любую помощь, может быть, навсегда. — Изумруд, — сказал он наконец, глядя прямо перед собой. — Ты… изменилась. С тех пор как появилась Эмми. Да и ещё раньше. Я... хочу понять. Что с тобой происходит? Зеленоглазая девушка тоже смотрела вперёд, но её взгляд был отрешённым, словно она не слушала вовсе. Лицо её оставалось абсолютно бесстрастным. — Это всё, что ты хотел спросить? — холодно отозвалась она. Охотник повернулся к ней: — Мне не всё равно. Ты важна. Я… мы все это видим, Изумруд. Ты отдаляешься. Как будто строишь стену между собой и остальными. И даже мной. Она усмехнулась. Горько, устало. — А ты думаешь, она не нужна? Эта стена? Она — всё, что у меня осталось. — Зачем она тебе? — Чтобы не чувствовать. Не разочаровываться снова… — тихо прошептала она, а потом подняла глаза, впервые встретившись с ним взглядом. — Скажи мне, Миллес. Только честно. Как ты относишься к Эмми? Миллес моргнул. Он не ожидал этого вопроса. — Ну… она ранила меня, — тихо заговорил охотник. —Чуть не убила. Но теперь все мы узнали правду, она была не в себе. Она не выбирала этого. Не контролировала себя. Я... не держу на неё зла. Не на неё. Он замолчал. А потом добавил с глухой ненавистью в голосе: — Но на того, кто сделал её такой — да. На этого мага. Ему я не прощу никогда. Изумруд не ответила. Она резко отвернулась. Небо было чистым, пели птицы — а внутри неё всё оборвалось. Он не держит зла. Он прощает. Он её понимает. Её. Не меня. Слова Миллеса, сказанные с добротой, которую он, наверное, считал благородной, были для девушки, как нож в сердце. Она не знала, что в её сознании уже давно поселились ростки чужой, злой воли. Что шёпот в голове не её. Что ненависть и ревность, нарастающие день ото дня — навязываются ей извне. Ей казалось, что это она чувствует. Она думает. Она разочаровывается. — Понятно, — глухо выдохнула Изумруд. — Значит, ты не винишь её. Только злого волшебника. Это… очень по-рыцарски. Миллес нахмурился. — Что ты хочешь этим сказать? — Ничего, — она поднялась. — Просто спасибо. За честность. Он вскочил вслед за ней, но она уже сделала шаг назад. И ещё один. — Изумруд, подожди… Послушай! — Не надо. Ты уже всё сказал. Она ушла быстро, почти не дыша. Только оказавшись в тени деревьев, позволила себе выдохнуть. Не заплакать. Не закричать. Только сжать зубы до боли. Где-то внутри неё что-то треснуло. Как лёд весной. Только треск этот предвещал вовсе не потепление. Где-то там, в сердце, что-то угасло. Впервые она ощутила, как приятно не чувствовать вовсе. Не верить. Не ждать. Не любить. Там, где раньше было тепло, теперь осталась пустота. И бездна, распахнувшая пасть, сделала ещё один шаг вперёд.