Свидание десятое "С Новым Годом"

Она лежала на кровати в своей комнате в Астрее и смотрела в потолок. В который раз. За окном темнело — декабрьские сумерки наступали рано, и гирлянды, которые она успела перевесить в комнату астреи после того вечера, уже зажглись сами собой, жёлтым, тёплым светом напоминая о диване, пледе и его пальцах в её волосах. Она перевернулась на живот. Уткнулась лицом в подушку. Перевернулась на спину. Снова на бок. Подушка казалась то слишком жёсткой, то слишком мягкой. Одеяло — то горячим, то холодным. Она не могла найти места. Мысли скакали. Вот он стоит у камина в первый вечер — свет падает на его лицо, и он говорит «приезжай, когда будешь готова». А вот поле — пшеница и васильки, и он пытается попасть из лука, и его стрела улетает в небо, и она смеётся так, как не смеялась годами. Вот библиотека — тишина, свечи, его шёпот «ты боишься, что я привяжусь к тебе?». А вот музей — его рука на её талии, и он говорит «да» на вопрос, её ли он парень. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Вот яхта — волны, брызги, его нос в её волосах, когда она не видит. Вот карта — красные крестики и чёрные рисунки, кошки с коронами и эклеры, и он говорит «на тебя бы я надел корону собственноручно». Вот Бостон — ночи, проведённые с телефоном в руке, его «Лондон без тебя тоже холодный» и «я буду ждать». Вот аэропорт — и его молчание, и обида, и потом его рука на её колене, и чувство, что стыд исчез. Она зарылась лицом в подушку, застонала. А потом — гора. Рассвет. Звёзды. И его голос: «Ты мне нравишься, Лихт. Я не тот человек, который говорит "люблю" так сразу. Любовь — куда более сложное чувство. Которое я бы хотел познать с тобой». Она снова перевернулась, сжимая подушку в руках. Я хочу познать любовь с тобой. Она не ответила. Сказала, что ей нужно подумать. Попросила отвезти её в Астрею. И он повёз — молча, не касаясь её, даже не глядя в её сторону. Только на прощание она добавила почти шёпотом: «Десятое свидание за мной». Он кивнул. Не улыбнулся. Просто кивнул. И она уже неделю не могла найти себе места. — Ты чего стонешь? — голос Давида раздался из-за двери, и она подскочила. — Не стону, — сказала она в подушку. — Стонешь. Я слышал. — Дверь приоткрылась, и Давид просунул голову. — Ты там жива вообще? — Жива. — А выглядишь как утопленница. Она приподнялась на локтях и посмотрела на него. Давид стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и ухмылялся — той ухмылкой, которая означала «я тебя раскусил, просто молчу». — Чего тебе? — спросила она. — Напомнить, что через неделю Новый год, — сказал он. — И что ты до сих пор не решила, что делать с десятым свиданием. — Откуда ты знаешь? — Ты мне сама рассказывала. Подробно. С истерикой. Три дня назад. — Он пожал плечами. — И ещё ты уже неделю ходишь как потерянная и вздыхаешь в пустоту. Я считаю, это достаточный повод для беспокойства. Она закатила глаза и снова упала на кровать. — Я не истерила. — Ты кидалась подушкой. В меня. Кричала, что он «не хочет брать на себя ответственность». — Давид усмехнулся. — Это была истерика. Она ничего не сказала. Потому что он был прав. Но признаваться не хотела. Давид сделал шаг в комнату, сел на край кровати, на безопасном расстоянии от её ног. — Слушай, я, конечно, не психолог, но, кажется, проблема не в свидании. — Он посмотрел на неё. — Ты боишься, что после него всё закончится. Или не закончится. И ты не знаешь, что хуже. Она промолчала. — Но вот что я тебе скажу, — добавил Давид, и его голос стал серьёзнее. — Как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Она подняла голову. — Это ты сейчас о чём? — О том, что ты тянешь с последним свиданием, потому что боишься его. Или потому что боишься, что оно будет последним. — Он ухмыльнулся. — Или потому что хочешь, чтобы оно было не последним. И думаешь, что если сейчас его придумаешь — то он останется с тобой на весь следующий год? Она почувствовала, как к щекам приливает жар. — Я не… — Врёшь, — сказал Давид спокойно. — Но это нормально. Я бы тоже врал на твоём месте. Он помолчал, потом добавил: — Он тебе признался, да? На горе? Она замерла. — Откуда ты… — Ты вернулась сама не своя. Я не спрашивал, но ты говорила во сне. Что-то про «хочу познать любовь». — Давид пожал плечами. — Не психолог, но логика есть. Она закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Он сказал, что я ему нравлюсь, — прошептала она. — Что он хочет познать любовь со мной. А я не ответила. Сказала, что мне нужно подумать. И теперь не знаю, что делать. — А что тут думать? — Давид посмотрел на неё с лёгким недоумением. — Ты его любишь? — Я… не знаю. — Знаешь, — сказал он просто. — Просто боишься признаться. Даже себе. Она не ответила. Потому что он был прав. Опять. — Придумывай уже своё свидание, Лихт, — сказал Давид, вставая. — Или не придумывай. Но если он тебе правда нужен — не тяни. А то Новый год придёт, а ты всё будешь лежать на кровати и вспоминать, как он на тебя смотрел. — Он направился к двери, уже на пороге обернулся. — И он говорил про любовь? Серьёзно? — Серьёзно. Давид присвистнул. — Ну, тогда ты точно дура, если не знаешь, что ответить. — Он усмехнулся. — Но я тебя понимаю. Страшно. Особенно когда всё по-настоящему. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Она осталась одна. Смотрела в потолок, чувствуя, как его слова застревают в голове — «как Новый год встретишь, так его и проведёшь». Если я встречу его с Малеком — он останется со мной на весь год? Она не знала, правда ли это. Но хотела верить. Она снова перевернулась на бок. Снова на спину. Снова на живот. Мысли всё так же скакали. Он у камина. Он в поле. Он в библиотеке. Он на яхте. Его рука на её колене. Его шёпот «моя принцесса». Его слова на горе: «я хочу познать любовь с тобой». Она закрыла глаза и выдохнула. Десятое свидание, — подумала она. — Последнее. Моё. Она ещё не знала, что придумает. Но знала точно — оно будет таким, чтобы он запомнил. Чтобы он остался. Чтобы не было никакого «выбора за тобой». Потому что она уже сделала свой выбор. И он был не заканчивать. А начинать. Сначала. С нуля. Или не с нуля — а с того момента, когда они стояли на горе, и ночь встречалась с утром. Новый год. Через неделю. Она встретит его с Малеком. И пусть весь следующий год будет таким же — тёплым, как гирлянды, и светлым, как рассвет на горе. Она не знала, что придумает. Но знала — придумает. Обязательно.

***

Она сидела на кровати, перебирая пальцами край пледа, и смотрела на телефон уже десять минут. Сообщение было написано, стёрто, написано снова, стёрто опять. В голове крутились слова, которые она хотела сказать, но они все звучали либо слишком нервно, либо слишком пафосно. В итоге она просто написала: Одри: «Привет. Я подумала» Отправила. Сердце колотилось где-то в горле. Ответ пришёл через пять минут. Малек: «Здравствуй.» Одно слово. Сухое. Официальное. Без «привет», без её имени, без привычной тёплой нотки. Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Одри: «Я хотела объяснить. Насчёт того, что сказала на горе. Мне правда нужно было подумать» Малек: «Я понял. Ты имеешь право.» Она уставилась в экран. Ты имеешь право. Как будто она — пациентка, которой он даёт разрешение на чувства. Как будто он уже всё решил за них обоих. Одри: «Это не значит, что я не хочу.» Малек: «Я не спрашивал.» Она сжала телефон так, что побелели костяшки. Холодно. Слишком холодно. Она знала этот тон — он закрывался, чтобы не надеяться. Чтобы не ждать. Чтобы не сделать больно себе, если она скажет «нет». Но она не говорила «нет». Она просто просила время. Одри: «Ты серьёзно сейчас будешь дуться, как обиженный подросток?» Ответ пришёл не сразу. Малек: «Я не дуюсь. Я даю тебе пространство.» Одри: «Я не просила пространства! Я просила времени подумать. Это разные вещи» Малек: «Для меня — нет.» Она почувствовала, как внутри закипает — не злость даже, а что-то другое, горячее, почти отчаянное. Он не понимает. Он не хочет понимать. Он решил, что всё кончено, и теперь закрывается, чтобы не было больно. Или чтобы сделать больно ей. — Ну уж нет, — прошептала она вслух. Пальцы залетали по экрану. Она не думала, не редактировала, не перечитывала. Просто нажала «отправить». Одри: «Ой всё, блять, завались и слушай, профессор. Дуться будешь в другой жизни, а сейчас руки в ноги и на десятое свидание. Через неделю. На площади Трафальгарской. В полночь. Без опозданий.» Она выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри стало легче. Словно она скинула груз, который тащила на себе всю неделю. Телефон завибрировал почти сразу. Малек: «Это приказ?» Она усмехнулась. Почувствовала, как в груди теплеет — он перестал быть холодным. Он перестал закрываться. Одри: «Это обещание. Будешь?» Пауза. Длинная, томительная. Она смотрела на экран и чувствовала, как время тянется. Малек: «Буду.» Одно слово. Но оно было тёплым. Живым. Тем, каким она его знала. Малек: «И, Одри.» Одри: «Что?» Малек: «Ты прекрасна, когда злишься.» Она засмеялась — громко, в пустой комнате, чувствуя, как внутри разливается облегчение. В дверях тут же показался Давид. — Ты чего орёшь? — спросил он, заглядывая. — Ничего, — ответила она, всё ещё улыбаясь. — Я назначила ему свидание. — И как он? — Согласился. Давид хмыкнул, кивнул и скрылся за дверью. — Ну, хоть так, — донеслось из коридора. Она осталась одна, с телефоном в руке, с его последним сообщением на экране. «Ты прекрасна, когда злишься.» — Я всегда прекрасна, — прошептала она в пустоту. — Ты просто ещё не понял. Она отложила телефон, откинулась на подушки и улыбнулась в потолок. Через неделю — Новый год. И десятое свидание. И он будет там. Как штык.

***

Она стояла у края площади, вжавшись спиной в холодный камень колонны, и смотрела на толпу. Трафальгарская площадь в новогоднюю ночь была безумной — тысячи людей, смех, крики, музыка, гирлянды, переливающиеся всеми цветами. Огромная ёлка в центре сияла золотом и красным, на катке кто-то падал, кто-то смеялся, и отовсюду доносились обрывки разговоров на всех языках мира. Она не видела его. Одри перевела дыхание, закуталась плотнее в шарф и снова окинула взглядом площадь. Снег падал — крупный, пушистый, настоящий новогодний снег, которого в Лондоне почти не бывает. Он ложился на плечи прохожим, на ветки ёлки, на её ресницы. Она моргнула, стряхивая снежинки. Где он? Она проверила телефон. Сообщений не было. Последнее, что он написал — «Буду», и это было четыре дня назад. Без уточнений, без «во сколько», без «где именно». Она сказала «на площади», он сказал «буду». И всё. Она снова вдохнула — глубоко, как учила своих пациентов. Снег пах свежестью и чем-то сладким — может быть, глинтвейном, может быть, просто её собственной надеждой. Внутри всё дрожало. Не от холода — она была укутана как капуста, в термобельё, свитер, пуховик, шапку, шарф, перчатки. От того, что она собиралась сделать. От того, что собиралась сказать. Я хочу его. Мысль пришла неожиданно — простая, ясная, как зимнее небо. Она хотела его. Не как профессора, не как загадочного незнакомца, не как эксперимент. Как мужчину. Который держал её за руку на горе. Который называл её «принцесса». Который сказал «я хочу познать любовь с тобой». Она хотела его. Всего. Без остатка. Без защиты. Без анализа. Я влюблена в него, — поняла она. — По уши. Страх всё ещё был — липкий, колючий, он сидел где-то под рёбрами и напоминал о том, что могло пойти не так. Но он был меньше, чем раньше. Намного меньше. Потому что она, наконец, призналась себе. Она снова окинула взглядом толпу. Люди смеялись, обнимались, целовались под ёлкой. Кто-то запускал фейерверк, и огни отражались в снегу, делая площадь похожей на рождественскую открытку. Осталось самое сложное. Сказать ему. Она не знала, как. Не знала, с чего начать, какие слова выбрать. Она могла бы сказать «я тебя люблю», и это было бы правдой. Могла бы сказать «я хочу быть с тобой», и это тоже была бы правда. Могла бы просто поцеловать его и надеяться, что он поймёт. Если он не поцелует меня первым, — подумала она. — Я сделаю это сама. Она начала искать его снова. Вглядываться в лица, в силуэты, в тени под гирляндами. Где же ты? И вдруг — между смеющимися людьми, между снежинками и огнями, между старым и новым годом — она увидела его. Малек стоял у края катка, в тёмном пальто, с поднятым воротником, и смотрел прямо на неё. Снег падал на его волосы, на плечи, на ресницы. Он не двигался. Просто стоял и ждал, пока она его заметит. Она выдохнула — медленно, как учила своих пациентов. И пошла к нему. Сквозь толпу, сквозь снег, сквозь собственный страх — к нему, в новый год, который начинался прямо сейчас.

***

Она почти добежала до него, когда он сделал шаг навстречу. — Ты пришёл, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. — Я обещал, — ответил он. Снег лежал на его ресницах, и он моргнул, стряхивая его. — Я всегда прихожу, когда ты зовёшь. Она хотела сказать что-то острое, как обычно, но слова застряли в горле. Он стоял перед ней — такой близкий, такой настоящий, и в его глазах не было холода. Только лёгкая, почти робкая надежда, которую он пытался скрыть. — Я… — начала она и замолчала. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Я слушаю. Она открыла рот, но слова не шли. В голове всё смешалось — его пальцы в её волосах, его шёпот на горе, его «я хочу познать любовь с тобой». Она хотела сказать главное, но язык заплетался. — Я думала, что не смогу, — выдохнула она. — Что я не готова. Что страшно. Что если я скажу — всё рухнет. Но я не могу больше. Она замолчала, глядя в его глаза. Он молчал. Ждал. — Ты мне нравишься, — сказала она, и это было не то. Не то, что она хотела. — Очень. Больше, чем я думала. И я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что хочу, чтобы ты был рядом. Что я… Слова застряли. Люблю. Она хотела сказать «люблю», но страх перекрыл горло, и она только стояла, глядя на него, чувствуя, как внутри всё рушится. Он ничего не ответил. Просто смотрел на неё. Лицо — непроницаемое. Глаза — тёмные, как зимнее небо. И она подумала: всё. Я всё испортила. Он не понял. Или понял, но ему это не нужно. Где-то вдалеке часы начали бить. Раз. Два. Она опустила глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от разочарования. Зря. Я пришла сюда зря. Три. Четыре. Она уже хотела отступить, уйти, спрятаться в толпе, где её никто не найдёт. Пять. Шесть. И вдруг — его руки легли на её талию. Тёплые, даже через пальто. Они притянули её к себе, и она почувствовала его дыхание у своего лица. Семь. Восемь. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — так, как смотрел на горе, когда звёзды встречались с рассветом. И в его глазах не было холода. Только что-то огромное, тёплое, живое. Девять. Десять. — Я тоже, — сказал он, и его голос дрожал. — Я тоже, Одри. До беспаметства Одиннадцать. Она не успела ответить. Двенадцать. Он поцеловал её. Под бой курантов. Под снег. Под огни гирлянд, которые осыпали площадь золотом. Под крики толпы, которая радовалась новому году. Его губы были холодными — он стоял на морозе, пока она искала его глазами, — но внутри было горячо, почти обжигающе. Она вцепилась в его пальто, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как мир исчезает, оставляя только его — его запах, его тепло, его руки на её талии, которые прижимали её к нему, не давая упасть. Он отстранился, когда часы пробили последний удар. — С Новым годом, моя принцесса, — прошептал он, и его дыхание коснулось её губ. Она стояла, чувствуя, как снег падает на её раскрасневшиеся щёки, как сердце колотится где-то в горле, как внутри разливается что-то огромное, живое, настоящее. — С Новым годом, — ответила она. — Я люблю тебя, Малек. — призналамь она даже не смотря на то, что эти слова были слишком громкими. Она все равно сказала их. Он улыбнулся — той улыбкой, которая была только для неё, для этой ночи, для начала их новой жизни. — Я знаю, — сказал он. — И я тебя. До луны и обратно. Она хотела сказать что-то ещё, но он снова поцеловал её — и слова стали не нужны.

***

Они целовались на площади под бой курантов, и мир вокруг перестал существовать. Она чувствовала его руки на своей талии, его губы на своих губах, его дыхание — такое же сбивчивое, как у неё. Вокруг кричали, смеялись, поздравляли друг друга, но она ничего не слышала. Только его. Только их. Только этот момент, который длился вечность. Он отстранился, когда часы пробили последний удар. Его лоб коснулся её лба, и она чувствовала, как он дышит — тяжело, прерывисто. — Нам нужно уехать, — сказал он, и голос был хриплым, почти чужим. — Куда? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Ко мне. Сейчас. Она кивнула. Он сжал её руку и повёл через толпу — быстро, почти бегом, лавируя между людьми. Она едва поспевала за ним, но не хотела останавливаться. Потому что знала — если остановится, то не сможет продолжать. Он поймал такси почти сразу. Назвал адрес, и машина тронулась. Они сели на заднее сиденье, и водитель включил музыку — тихую, ненавязчивую. Одри сидела рядом с Малеком, и их плечи касались друг друга. Она чувствовала его дыхание, его запах, его тепло — и внутри всё горело. Он взял её за руку. Сжал пальцы — крепко, почти до боли. Она посмотрела на него. Он смотрел в окно, но она видела, как двигается его кадык, когда он сглатывает. Как сжата челюсть. Как его пальцы почти прожигают её ладонь. Он не целовал её. Не прижимал к себе. Просто держал за руку — и этого было достаточно, чтобы она чувствовала, как воздух в машине становится плотным, почти осязаемым. Она тоже не двигалась. Потому что если бы она пошевелилась — если бы прикоснулась к нему ещё раз — она бы не смогла остановиться. А в такси, с водителем, который иногда поглядывал в зеркало заднего вида, это было бы слишком. Но когда машина остановилась на светофоре, он повернулся к ней. Посмотрел в глаза. И — медленно, почти невесомо — поцеловал её в уголок губ. Как будто проверял, на месте ли она. Как будто не мог не прикоснуться. Она прикрыла глаза, чувствуя, как её сердце пропускает удар. — Ещё немного, — прошептал он ей в губы. — Совсем немного. Она кивнула. Снова. Потому что слова застряли в горле. Машина остановилась у его дома. Он расплатился, даже не глядя на сдачу, вышел первым, подал ей руку — и когда их пальцы снова соприкоснулись, она почувствовала, как его рука дрожит. Они вышли из машины, и холод ударил в лицо — свежий, колючий. Но она не чувствовала его. Только его руку, которая сжимала её ладонь. Только его шаги, быстрые, почти бегущие. Они вошли в подъезд. Он потянулся к лифту, но она остановила его. — Лестница, — сказала она, и в голосе не было сомнения. — Так быстрее. Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло удивление — и что-то ещё, тёмное, горячее. Он кивнул и потянул её за руку к лестнице. Они почти бежали по ступенькам, и она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он не отпускал её руку. Вёл за собой, вверх, и на каждом пролёте он останавливался — на секунду, на две — чтобы притянуть её к себе и поцеловать. Торопливо, глубоко, как будто боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. На третьем пролёте он прижал её к стене, и его руки были в её волосах, а губы — на её губах. Она вцепилась в его пальто, чувствуя, как его тело прижимается к ней, как его дыхание становится глубже. — Мы не дойдём, — прошептала она между поцелуями. — Дойдём, — ответил он, отстраняясь. — Я доведу. Он снова взял её за руку — и они побежали дальше. Коридор. Длинный, с высокими дверями и мягким светом. Она не помнила, как он выглядит. Только как он прижимает её к стене, наваливаясь всем телом, и как его руки жадно скользят по её спине. Она вцепилась в его пальто, стягивая его с плеч, а он потянулся к пуговицам её пуховика — неловко, почти отчаянно. — Ключи, — выдохнула она в его губы. — Где-то здесь, — пробормотал он, шаря по карманам, но не отрываясь от неё. Его губы скользили по её шее, и она чувствовала, как по телу разливается дрожь. — Малек, — прошептала она, хватая его за руку. — Ключи. Открой дверь. Он посмотрел на неё — и в его глазах было всё. Желание, голод, страх, что она исчезнет, и облегчение, что она не исчезла. — Ты права, — сказал он, доставая ключи. Дверь не слушалась. Он пытался открыть её одной рукой, второй прижимая Одри к себе. Она чувствовала, как он заводится от этой неловкости, от её тихого смешка у его плеча. — Не помогаешь, — выдохнул он, когда замок щёлкнул. — Я тебя отвлекаю, — ответила она, и в голосе была улыбка. — Отвлекаешь, — согласился он, распахивая дверь. Они влетели в квартиру, не снимая обуви, и он захлопнул дверь ногой, прижимая её к стене прихожей. Свет не горел — только уличные огни пробивались сквозь окна, освещая комнату приглушённым золотом. Его руки в её волосах. Его губы на её губах. Его дыхание — её дыхание — одно на двоих. — Я хочу тебя, — сказал он, отстраняясь на мгновение, и голос был низким, почти рычащим. — Всю. Сейчас. — Я тоже, — ответила она, притягивая его обратно. — Так что не останавливайся. Он не остановился.