Свидание девятое "горы"

Она проснулась от тепла. Не от света — гирлянды всё ещё горели, но их жёлтое свечение стало бледным на фоне утра, пробивающегося сквозь шторы. Не от звука — за окном было тихо, только снег, наверное, всё ещё падал, укрывая город белым одеялом. А от тепла. От того, что кто-то обнимал её, и эти объятия были такими правильными, такими уютными, что не хотелось открывать глаза. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и её голова покоилась не на подушке — на чьём-то плече. Чья-то рука обвивала её талию, тёплая, тяжёлая, уверенная. Чьи-то пальцы лежали на её спине, чуть выше поясницы, и дышали вместе с ней — поднимались, опускались, поднимались, опускались. Малек. Она не открывала глаза, но знала — это он. По запаху, по дыханию, по тому, как её тело расслаблено и спокойно, как не было ни с кем и никогда. Я уснула, — поняла она. — Я уснула на нём. На диване. Посреди мультфильма. Стыд пришёл не сразу — сначала было только тепло и чувство защищённости, которое она не испытывала со времён, когда была маленькой и верила, что взрослые могут всё. А потом пришёл стыд. Горячий, колючий, заставивший её внутренне сжаться. Он, наверное, не спал всю ночь. Я, наверное, храпела. У меня, наверное, слюна текла. Она замерла, прислушиваясь к себе. Дыхание Малека было ровным, спокойным — он спал. Или делал вид. Она не знала. Но решила не рисковать. Лучше притвориться, что всё ещё спит, дождаться, пока он сам встанет, а потом «проснуться» как ни в чём не бывало. Она выровняла дыхание, расслабила мышцы лица, сделала вид, что она — сама невинность, спящая красавица, которую не тревожили всю ночь. Ничего не произошло. Минута. Другая. А потом она почувствовала, как его пальцы — те, что лежали на её спине — начали двигаться. Медленно, лениво, как будто он перебирал струны. Вверх, к лопаткам. Вниз, к пояснице. По кругу, по спирали. Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Спи, — приказала она себе. — Ты спишь. Ты ничего не чувствуешь. Его рука скользнула выше, к её затылку. Пальцы запутались в волосах — осторожно, почти невесомо — и начали перебирать пряди. От корней до самых кончиков, которые рассыпались по его плечу и диванной подушке. Она чувствовала каждое прикосновение. Каждый миллиметр его пальцев на своей коже. Его дыхание изменилось — стало чуть глубже, чуть осознаннее. Он не спал. Он не спал уже давно. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он тихо, и его голос — хриплый со сна, низкий, вибрирующий — прокатился по её спине, по позвоночнику, по каждому нервному окончанию. Она не пошевелилась. — Твои ресницы дрожат, — добавил он. — Спящие так не моргают. Она замерла ещё сильнее, но было поздно. — И ты задерживаешь дыхание, когда притворяешься. Это заметно. Она сдалась. Открыла глаза. Первое, что она увидела — его грудь. Светло-серая ткань свитера, которую она мяла всю ночь. Потом подбородок. Потом губы — чуть приоткрытые, с лёгкой усмешкой. Потом глаза. Тёмные, внимательные, с крошечными отблесками гирлянд, которые всё ещё горели на стенах. — Доброе утро, — сказал он, и в голосе не было насмешки. Было что-то другое — тёплое, почти нежное. — Моя принцесса. Она почувствовала, как щёки заливает жаром. От макушки до ключиц. До кончиков пальцев, которые лежали на его груди и, кажется, прожигали ткань свитера. — Я не принцесса, — прошептала она осипшим голосом. — А кто? — спросил он, и его пальцы снова запутались в её волосах. — Самозванка? Аферистка? С карими глазами? Она не сдержала улыбки. Предательской, глупой, слишком широкой для спросонья. — Ты издеваешься. — Немного, — признался он. — Но не злись. Ты выглядишь мило, когда краснеешь. — Я не краснею. — Краснеешь. И это тоже заметно. Она хотела вывернуться, сесть, сделать вид, что ничего не произошло, что она не спала всю ночь на его плече, не дышала его запахом, не чувствовала, как его сердце бьётся под её щекой. Но он не отпускал. Его рука на талии сжалась чуть крепче, прижимая её обратно. — Ещё рано, — сказал он. — Лежи. — Мне нужно… — Ничего тебе не нужно. Снег идёт. Воскресенье. Никто никуда не спешит. Она опустила голову обратно на его плечо. Закрыла глаза. Гирлянды всё ещё горели за её закрытыми веками — жёлтые, тёплые, немигающие. За окном было бело. — Ты смотрел на меня всю ночь? — спросила она тихо. — Не всю, — ответил он. — Я тоже спал. Иногда. — Врёшь. — Проверь. Она не стала проверять. Просто лежала, чувствуя, как его пальцы гладят её волосы, как его дыхание касается её макушки, как где-то далеко, на кухне, тикают часы, которые она забыла завести. — Малек, — сказала она через минуту. — Мм? — Спасибо, что не ушёл. Он не ответил. Но его рука на её талии прижала её чуть крепче, и это было громче любых слов.

***

Она не помнила, когда они встали с дивана. Кажется, просто наступил момент, когда за окном стало совсем светло, а где-то в животе заурчало, напоминая, что вчерашний ужин состоял из чипсов, мармеладных мишек и какао. Малек помог ей собраться — подал плед, который упал на пол, поправил гирлянды, которые она чуть не сбила локтем. Она смотрела на него — заспанного, в помятой одежде, с лёгкой щетиной, которая появилась за ночь, — и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее. Он здесь. Он остался. Он не ушёл. В прихожей он надел пальто — то самое, тёмно-синее, которое вчера было в снежинках. Сегодня снега не было, только белый налёт на крышах и редкие хлопья, которые ветер сдувал с веток. Она надела куртку, замотала шарф и взяла ключи. — Готова? — спросил он. — Да. Они вышли, и холод ударил в лицо — свежий, колючий, пахнущий зимой и чистотой. Снег скрипел под ногами, и воздух был таким прозрачным, что каждый выдох превращался в облачко пара. Малек открыл перед ней дверцу машины. Она села, пристегнулась. Он сел за руль, завёл двигатель, и они выехали со двора.

***

В машине было тепло. Печка работала на полную, и Одри расстегнула куртку, чувствуя, как по телу разливается приятная истома. Она смотрела в окно на белый город — на заснеженные крыши, на деревья в инее, на редких прохожих, которые кутались в шарфы и спешили по своим делам. Малек молчал. Не той сухой, напряжённой тишиной, которая бывает, когда люди ссорятся или не знают, о чём говорить. А другой — уютной, домашней. Как будто слова были не нужны. Как будто они уже сказали всё важное вчера — пледами, пальцами, сплетёнными на диване, и его шёпотом «я здесь». Она не знала, что он чувствует. Но его профиль был спокойным, расслабленным — без той жёсткой собранности, которая обычно появлялась, когда он вёл машину. Он тоже был в своём мире. В их мире. Они остановились на светофоре. Красный свет отражался в мокром асфальте, и снежинки кружились в свете фар, как маленькие звёзды. Она не заметила, как его рука соскользнула с руля и легла ей на колено. Просто. Осторожно. Без вопроса, без разрешения. Ладонь — тёплая, тяжёлая — накрыла её ногу чуть выше колена, и она почувствовала тепло даже через джинсы. Она не отдёрнулась. Не замерла. Не сделала вид, что ничего не произошло. Просто — положила свою руку сверху. Пальцы легли на его пальцы, и она почувствовала, как он чуть сжал её колено в ответ. Светофор горел красным. Снег падал на лобовое стекло и таял, превращаясь в мелкие капли. В машине было тихо — только печка шумела и где-то далеко сигналила машина. Она смотрела в окно, но ничего не видела. Чувствовала только его руку на своей ноге. И свою — на его. Внизу живота свернулось что-то тёплое, лёгкое, почти невесомое. Не то, чего она боялась. Не то, от чего хотелось спрятаться. Просто — животный отклик тела на близость, на тепло, на то, что между ними больше не было дистанции. Не думай об этом, — сказала она себе. — Просто будь здесь. И она была. Не анализировала. Не защищалась. Не искала скрытые смыслы. Просто сидела в его машине, чувствуя его руку на своём колене, и смотрела, как снег падает на стекло. Зелёный свет отразился в её глазах. Малек убрал руку — только чтобы переключить передачу — и она на секунду ощутила холод там, где только что было тепло. А потом его ладонь вернулась. На то же место. С тем же весом. Она выдохнула — медленно, незаметно. Ей больше не было стыдно. Не за то, что она уснула на нём. Не за то, что они обнимались всю ночь. Не за то, что она поймала себя на мысли, что хочет, чтобы этот путь никогда не заканчивался. Стыд остался вчера — на диване, под пледом, где она впервые за долгое время позволила себе быть слабой. А сегодня была только дорога. И снег. И его рука на её колене. И чувство, что всё правильно. Даже если они оба молчали.

***

Сообщение от Малека пришло через два дня. Она уже начала нервничать — не показывала вида, но внутри всё кипело. Вдруг тот вечер на диване был ошибкой? Вдруг он передумал? Вдруг решил, что «принцесса» — это слишком, и теперь будет отмалчиваться ещё неделю, а потом напишет что-нибудь сухое про «правила» и «эксперимент»? Телефон завибрировал, когда она сидела на кухне Астреи и пила кофе. Давид что-то рассказывал про вчерашний патруль, но она не слушала. Открыла чат. Малек: «Выезжаем в субботу. Рано утром. Одевайся тепло. Термобельё обязательно. Удобная обувь — та, в которой можно много ходить. И не спрашивай куда.» Она уставилась в экран. — Что там? — спросил Давид, жуя тост. — Ничего, — ответила она автоматически. — Он пишет, чтобы я оделась в термобельё. Давид хмыкнул. — Ты едешь в Арктику? — Не знаю. Он не сказал. Она дописала: Одри: «Термобельё — серьёзно?» Малек: «Серьёзно. На улице минус. Не хочу, чтобы ты замёрзла.» Одри: «Ты обо мне заботишься?» Малек: «Наблюдаю за температурным режимом.» Она усмехнулась. Наблюдатель хренов. А потом новое сообщение — чуть ниже, как будто он вспомнил что-то важное и решил добавить, пока она не ушла. Малек: «И, Одри.» Малек: «Это последнее свидание, которое придумываю я.» Она прочитала эту фразу три раза. Последнее. Значит, осталось одно — её. И всё. Эксперимент закончится. Или начнётся что-то другое. Что-то в этой фразе было не так. Не окончание — а многоточие. Не точка — а знак вопроса. Одри: «Последнее — в смысле девятое? Или последнее вообще?» Она отправила и замерла. Пальцы дрожали, хотя она не понимала почему. Ответ пришёл не сразу. Минута. Две. Три. Малек: «Последнее, которое придумываю я.» Малек: «А дальше — выбор за тобой.» Она перечитала. Потом ещё раз. Выбор за ней. Что это значит? Хочет ли он закончить эксперимент? Или хочет, чтобы она решила — продолжать или нет? Или это намёк на что-то другое — то, о чём они не говорили вслух, но что висело в воздухе каждый раз, когда он смотрел на неё вполоборота, когда его пальцы задерживались на её руке дольше, чем нужно, когда он называл её «моя принцесса» и перебирал её волосы, пока она спала. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри разрасталась тревога — не та, липкая, из прошлого, а другая, новая, острая. Ей было страшно. Не за себя. Не за него. А за то, что после этого свидания всё может измениться. И она не знает, готова ли к этому. Одри: «Что ты имеешь в виду? Какое «выбор за тобой»? Малек?» Малек: «Ты всё поймёшь. Когда увидишь.» Она хотела написать ещё — что-то резкое, требовательное, чтобы он перестал говорить загадками, чтобы объяснил нормально. Но пальцы замерли над экраном. Потому что она знала его. Если он сказал «увидишь» — значит, словами не объяснить. Только показать. Одри: «Ты меня пугаешь» Малек: «Не бойся. Просто будь готова.» Малек: «К чему угодно.» Она сжала телефон в руке, чувствуя, как внутри пульсирует что-то огромное, живое, испуганное и одновременно жадное до этого страха. «Выбор за тобой». Чёрт возьми. Что он задумал? — Ты чего побледнела? — спросил Давид, заглядывая ей через плечо. — Ничего, — ответила она, убирая телефон в карман. — Просто… последнее свидание. — Ну и слава богу, — сказал Давид, не понимая. — Замучилась уже по этим свиданиям бегать. Она не ответила. Потому что бегать она не замучилась. А вот бояться — да. Но не того, что они заканчиваются. А того, что после начнётся что-то, к чему она не готова. Или готова. Но боится признаться даже себе. Одри: «Во сколько и где быть?» Малек: «За тобой заедут в шесть утра. Не опаздывай.» Одри: «Я никогда не опаздываю.» Малек: «Знаю. Просто напоминаю.» Она отложила телефон, чувствуя, как внутри разрастается странное, щемящее чувство — смесь предвкушения и тревоги. Термобельё. Тёплая одежда. Минус на улице. Раннее утро. И его слова: «выбор за тобой». Куда мы едем? Ответа не было. Но она знала — будет что-то, что она запомнит навсегда. Потому что все их свидания были такими. И последнее, которое он придумывал, не могло стать исключением.

***

Внедорожник ждал у ворот Астреи ровно в шесть утра. Тёмный, большой, с шипастой резиной и следами снега на колёсных арках. Одри не спросила, откуда он у Малека — плевать. В конце концов, у него загородный дом, яхта, личный водитель. Внедорожник для зимней поездки — логично. Она села на пассажирское сиденье, пристегнулась. На ней было термобельё, толстый свитер, пуховик, шапка, шарф, перчатки — она выглядела как капуста, но мёрзнуть не планировала. — Готова? — спросил он. — Да. Он завёл двигатель, и машина плавно выехала со двора.

***

Они ехали почти в полной тишине. За окном светало — небо было серым, снежным, и фонари на трассе гасли один за другим, уступая место утреннему сумраку. Малек вёл уверенно, держа руку на рычаге переключения передач, иногда поглядывая в зеркала. На нём была тёмная куртка и, кажется, тоже термобельё под ней. Одри смотрела в окно на убегающие назад поля, леса, редкие деревни. Внутри всё кипело. Вопрос, который не давал покоя последние два дня, подступал к горлу, и она не могла его больше сдерживать. — Почему ты назвал его последним? — спросила она, не поворачивая головы. Малек не ответил сразу. Проехал ещё с полкилометра, перестроился в другой ряд, обогнал фуру. — Потому что оно последнее, — сказал он наконец. — Из тех, что придумываю я. — А потом? — А потом будет твоё. Десятое. Если ты захочешь. Она повернулась к нему. Его профиль был спокойным, но челюсть чуть напряжена, а пальцы на руле сжаты чуть сильнее, чем нужно. — Что значит «если захочу»? — То и значит, — ответил он. — Я хочу кое-что показать тебе сегодня. Место. Которое много для меня значит. И только после этого ты должна будешь решить — будет ли десятое свидание. Или нет. Она уставилась на него, чувствуя, как внутри поднимается глухая, иррациональная злость. Он хочет прекратить. Он хочет, чтобы я решила — продолжать или нет. Он перекладывает ответственность на меня, чтобы потом не отвечать. — То есть ты просто везёшь меня куда-то, показываешь какой-то свой секретный уголок, а потом я должна сказать — давай встретимся ещё раз или нет? — Примерно так. — И если я скажу «нет»? Он промолчал. Секунду. Другую. Потом сказал тихо: — Тогда не будет. Она отвернулась к окну, чувствуя, как внутри закипает. Не будет. Всё закончится. Девять свиданий, два месяца переписки, ночь на диване, его пальцы в моих волосах, «моя принцесса» — и всё закончится, потому что он не хочет брать на себя ответственность. — Ты злишься, — сказал он. — Не злюсь. — Врёшь. — Не учи меня уму, Малек, я психолог. Он ничего не сказал. Просто сжал руль крепче и продолжил вести машину. Тишина стала другой — не уютной, как утром, когда они ехали в Астрею, а тяжёлой, колючей. Они проехали ещё несколько километров. Снег пошёл сильнее — крупные хлопья бились в лобовое стекло, и дворники работали на максимуме. Малек положил руку на её колено. Обычный жест — тот, который уже стал привычным после той поездки из её квартиры. Тот, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Она дёрнулась. Неосознанно. Просто — её тело отреагировало раньше, чем мозг успел подумать. Она отдёрнула колено, и его ладонь повисла в воздухе — не успевшая опуститься, уже отвергнутая. Она увидела, как он поджал губы. Как его рука медленно вернулась на рычаг переключения передач. Как его лицо стало непроницаемым — не тем, спокойным, из кабинета, а другим, закрытым, почти виноватым. Он растерян. Он подавлен. Он не знает, что сделал не так. А она злилась. Злилась на него за то, что он не может сказать прямо. Злилась на себя за то, что дёрнулась. Злилась на эту ситуацию, в которой она ничего не понимала. Он хочет прекратить. Он устал. Ему надоел этот эксперимент, и он просто хочет красиво выйти из игры, чтобы я сама сказала «нет» и он не чувствовал себя виноватым. Она не сказала этого вслух. Сжала зубы, отвернулась к окну и смотрела, как снег падает на белые поля. Малек больше не пытался её коснуться. Они ехали в тишине — не той, уютной, из прошлого раза, а другой, тяжёлой, как свинцовое одеяло. Каждый километр давил на плечи, и Одри казалось, что они удаляются друг от друга, даже находясь в одной машине. Она не знала, куда они едут. И уже не была уверена, что хочет знать.

***

Машин остановилась у подножия. Одри даже не заметила, когда они съехали с трассы на грунтовку, а потом и вовсе на заснеженную лесную дорогу. Глушитель чиркнул по сугробу, и Малек заглушил двигатель. — Выходи, — сказал он. Она вылезла из машины, и холод ударил в лицо — не лондонский, влажный, а настоящий, зимний, сухой и колючий. Снег скрипел под ногами, и где-то высоко над головой, сквозь сосновые лапы, пробивался первый, ещё робкий свет. — Мы в Шотландии? — спросила она, оглядываясь. — Дальше. — Малек уже шёл вперёд, не глядя на неё. — Пешком недалеко. Она хотела спросить, куда именно, но передумала. Всё равно не ответит. Застегнула куртку, поправила шарф и пошла следом. Тропа была узкой — едва заметной под свежим снегом. Малек шёл первым, проваливаясь по щиколотку, иногда оглядываясь, чтобы проверить, не отстала ли она. Но не ждал. Не протягивал руку. Просто проверял. Она злилась. Злилась на него за «выбор за тобой». Злилась на себя за то, что дёрнулась от его прикосновения. Злилась на эту холодную красоту вокруг, которая должна была быть романтичной, но казалась насмешкой. — Куда мы идём? — спросила она в спину. — Увидишь. — Перестань. Перестань говорить «увидишь»! Я не хочу больше гадать. Я не хочу выяснять, что ты имел в виду под «выбор за тобой». Если ты хочешь закончить — скажи прямо. Не надо этих театральных жестов. Он остановился. Не обернулся — просто замер, стоя спиной к ней. Снег падал ему на плечи, на шапку, на воротник куртки. — Я не хочу заканчивать, — сказал он тихо. — Тогда что? Что ты хочешь? Он повернулся. Его лицо было красным от холода, а глаза — тёмными, уставшими, такими же, как в тот вечер, когда он держал её на диване. — Я хочу, чтобы ты увидела это место. А потом — чтобы ты сама решила, хочешь ли продолжать. Без моего влияния. Без давления. Просто — хочешь или нет. — Это и есть давление, Малек! — Она не заметила, как повысила голос. — Ты везёшь меня чёрт знает куда, в горы, на рассвете, говоришь загадками и ждёшь, что я приму решение. Как будто от этого зависит всё! — От этого зависит всё, — сказал он. Она замерла. Он не отвел взгляд. — Для меня — зависит, — добавил он тише. Она хотела что-то сказать — резкое, обжигающее, как обычно, — но слова застряли в горле. Внутри пульсировала злость, обида, страх и ещё что-то, чего она не могла назвать. Она шагнула назад, не глядя, куда ступает. Снег под ногой провалился. Камень покачнулся. Она не поняла, что произошло — просто мир накренился, и она почувствовала, как теряет равновесие. Внизу, под склоном, ничего не было — только белая пустота, ветки, камни и холод. Её руку перехватили. Резко, больно, до хруста в плече. Малек держал её за запястье, упираясь ногами в склон, и его лицо было белым — не от холода. Он втащил её обратно на тропу, прижал к себе, обхватил обеими руками так, что она не могла пошевелиться. — Ты дурочка, — прошептал он ей в ухо, и голос дрожал. — Господи, какая же ты… Одри, ты меня в могилу сведешь. Она не сопротивлялась. Стояла, прижатая к его груди, чувствуя, как колотится его сердце — так же сильно, как её собственное. — Я просто хотел сделать красиво, — сказал он, и его губы коснулись её виска. — Хотел, чтобы у тебя был выбор. Не от меня. От тебя самой. — Сделать красиво… что? — прошептала она. — Увидишь. Он не отпустил её. Взял за руку — крепко, как нашкодившего ребёнка, — и повёл вперёд. Тропа стала шире, деревья расступились, и они вышли на скальный выступ. Она ахнула. С одной стороны небо горело — розовое, оранжевое, золотое. Солнце ещё не показалось, но его свет уже разлился по горизонту, окрашивая снег в тёплые, живые цвета. А с другой — звёзды. Они ещё не ушли, висели над чёрными силуэтами гор, яркие, острые, как осколки льда. Одри повернулась к нему. Малек стоял рядом, всё ещё держа её за руку, и смотрел не на рассвет — на неё. — Здесь можно увидеть и утро, и ночь одновременно, — сказал он. — Я хотел, чтобы ты это увидела. — Почему? — Потому что это я. И ты. Мы — когда вместе. И ночь, и рассвет. И темнота, и свет. — Он сжал её пальцы. — И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Но решать не мне. Она смотрела на звёзды, на рассвет, на его профиль. Внутри всё дрожало — от холода, от страха, от того, что она больше не могла врать себе. — И… — добавил он мнновение погодя. — Я не просто не хочу, чтобы это заканчивалось. Мой эксперемент… в какой-то степени оправдал себя. — его рука мягко коснулась пальцев Одри и он поднял ее руку, не отрывая взгляда от ее глаза. Его губы коснулись кожи девушки. Холодные, сухие, чуть потрескавшиеся, но мягкие. — Потому что ты мне нравишься, Лихт. Я не тот человек, который говорит «люблю» так сразу. Любовь куда более мложное чувство. Которое я бы хотел познать с тобой. Что ты скажешь? У Одри земля, кажется, ушла из-под ног во второй раз за день. Она икнула и уставилась на него широко раскрытыми глазами. — Я… И тут ее как током прошибло. В другой ситуации она наверное ответила бы подругому. Но не сейчас. Не тогда, когда на днее ее самообладания еще бушевала злость. Не тогда, когда он в очередной раз перевернул все ее воспритие мира с ног на голову. — Мне нужно подумать. — честно ответила Одри. — Отвези меня в Астрею пожалуйста. Малек кивнул, отпуская ее руку и отворачиваясь к рассвету. — Как скажешь. — в его голосе прорезалось разочарование. — Но… десятое свидание за мной. — добавила она почти шепотом, убирая руки за спину и смотря туда же, куда и Малек. На рассвет.