Часть 5

Большой зал встретил их удушливой волной тепла, запахом запеченного мяса и гулом сотен голосов. Четыре длинных стола тянулись через всё помещение, и над каждым колыхались тяжелые факультетские знамёна. Адриан шел в колонне первокурсников, не поднимая головы. Подвешенные в воздухе свечи лениво плавали под самым потолком, который сегодня послушно копировал хмурое, затянутое тучами грозовое небо. — Когда я назову ваше имя, вы наденете Шляпу и сядете на табурет, — сухо объявила профессор Макгонагалл, разворачивая длинный свиток пергамента. Малышня вокруг Адриана зашевелилась, вытягивая шеи. Маркус Флинт и Грэхем Монтегю встали чуть позади него, по обе стороны, как две нескладные угрюмые глыбы. После лодочного причала они больше не пытались толкаться. — Флинт, Маркус! — выкрикнула декан Гриффиндора. Маркус коротко глянул на Адриана, шмыгнул носом и быстрым шагом подошел к табурету. Шляпа едва коснулась его растрепанных волос, как тут же заорала на весь зал: — СЛИЗЕРИН! Зеленый стол сдержанно зааплодировал. Флинт стащил фетровый край, бросил быстрый взгляд назад, на Пьюси, и пошел занимать место. Через пару минут очередь дошла и до Грэхема. Шляпа думала над ним чуть дольше, секунд десять, оценивая тяжелое упрямство Монтегю, прежде чем отправить его вслед за Флинтом. Грэхем уселся рядом с Маркусом, и оба они, не сговариваясь, уставились на оставшуюся толпу первокурсников. Точнее, на одного конкретного человека. В зале становилось тише. Имена сменялись одно за другим. Адриан чувствовал, как дар окончательно успокоился, запертый глубоко под ребрами после недавней вспышки. Выучка деда Кассиуса работала. Лицо Адриана оставалось каменным и бледным, кулаки были спокойно опущены. Профессор Макгонагалл опустила глаза к пергаменту, собираясь назвать следующее имя, и вдруг запнулась. Она моргнула, вглядываясь в ровные строчки, словно не веря собственным глазам. Свиток в её руках едва заметно дрогнул. — Пьюси... Адриан, — наконец произнесла она. Голос профессора прозвучал как-то слишком глухо и неестественно. В ту же секунду Большой зал постепенно накрыло звенящей тишиной, словно кто-то наложил на помещение чары немоты. Шум за столом Слизерина оборвался на полуслове. Старшекурсники, только что лениво обсуждавшие квиддич, замерли с открытыми ртами. Чистокровные притихли первыми. В их домах фамилию Пьюси уже несколько лет поминали исключительно в прошедшем времени. Все были уверены, что Пьюсь кончились, на севере доживает свои дни один единственный сумасшедший старик, с чьей смертью под проклятых малефиков навсегда исчезнет. И вдруг — мальчик. Одиннадцатилетний пацан, живой и прямой, спокойно идущий к табурету. В этой тишине со стороны преподавательского стола раздался громкий, судорожный всхлип, перешедший в глухой, надрывный кашель. Директор Дамблдор, который до этого момента с мягкой улыбкой пил чай из фарфоровой чашки, подавился. Он со стуком опустил блюдце на стол, расплескивая жидкость по скатерти, и яростно закашлялся, прижимая к губам платок. Профессор Снейп, сидевший по правую руку от него, резко повернул голову сначала к директору, а затем впился тяжелым, черным взглядом в подошедшего к табурету Адриана. Дамблдор его не ждал. Альбус Дамблдор вообще никого не ждал из этого проклятого дома. Люди из Министерства могли сколько угодно проверять списки, а сам директор — лично просматривать отчеты, но магия замка подчинялась другим законам. Древнее самопишущее перо-артефакт фиксировало рождение каждого мага в Британии. Человеческий фактор здесь отсутствовал. Перо просто вывело имя Адриана на пергаменте в тот самый день, когда ему исполнилось одиннадцать, и сова унесла письмо на север, мимо всех министерских запретов и директорских проверок. И теперь этот ребенок стоял в самом центре Большого зала. Адриан сел на табурет. Макгонагалл, всё еще бледная от удивления, деревянными пальцами опустила Шляпу ему на голову. Черный фетр упал на глаза, отсекая свет свечей и сотни ошарашенных взглядов. «О-о-о...» — раздался в его мыслях сухой, шуршащий голос Шляпы. «Какая тяжелая встреча. Какая старая, нехорошая кровь. Тебя здесь очень сильно не ждали, мальчик. Столько запертого яда под ребрами... Твой дед хорошо поработал над твоей выправкой. Ты не умеешь просить, ты умеешь только забирать и удерживать свое». Адриан молчал, сжав зубы. Он привычно выстраивал внутреннюю границу между собой и этим куском волшебной ткани, не позволяя артефакту лезть глубже, чем нужно. «Закрываешься? Разумно», — Шляпа тихо хмыкнула в его сознании. «Тебе не нужен шум. Тебе нужна точка опоры, чтобы этот яд не выжег тебя изнутри. И на этом факультете тебя поймут правильно. Пусть будет...» — СЛИЗЕРИН! — выкрикнула она во весь зал. Адриан снял Шляпу, аккуратно положил её на табурет и ровным шагом пошел к зеленому знамении. За столом Слизерина никто не орал и не хлопал — чистокровные провожали его настороженными, оценивающими взглядами. Маркус Флинт и Грэхем Монтегю молча подвинулись, освобождая для него место ровно посередине между ними. Адриан сел, расправив мантию. Он поднял глаза на преподавательский стол. Дамблдор уже перестал кашлять и теперь смотрел на него поверх своих очков-половинок — пристально, остро и без привычного благодушного прищура. Начинался совсем другой Хогвартс.

***

Золотые блюда Большого зала ломились от еды, но за столом Слизерина звяканье вилок казалось приглушенным. Шум у соседей — гриффиндорцев и хаффлпаффцев — стоял столбом, а здесь воздух словно загустел. Адриан сидел, вжав голову в плечи, и во все глаза смотрел в свою тарелку. Ему было хреново. В «Вороньем Утёсе» самым громким звуком был крик чаек над обрывом и сухой кашель деда Кассиуса. Из людей он за всю жизнь видел только самого деда да старого домовика. А тут... Сотни чужих, пахнущих потом, едой и дурацкими духами детей. Все орут, звенят посудой, смеются. Мальчик изо всех сил сжимал кулаки под столом, чтобы просто не сбежать обратно к лодкам. Он чувствовал себя диким зверем, которого поймали и выставили на ярмарке. С конца стола, где сбились в кучу полукровки первокурсники, донесся громкий, непонимающий шепот. Какой-то парень с растрепанными волосами заглядывал через плечи соседей: — Пьюси? А это кто вообще? Чего все как пришибленные сидят? Сидевший рядом с ним чистокровный третьекурсник резко дернул его за рукав мантии, едва не перевернув кубок с соком. — Молчи, придурок, за умного сойдешь, — процедил он сквозь зубы, косясь на макушку Адриана. — Рот закрой и не ори на весь зал. — Да чего я сказал-то? — парень обиженно надулся, но голос приглушил. — Ну фамилия и фамилия. Расфуфыренные все какие-то... Эй, мне кто-нибудь объяснит что-нибудь? — Последний Пьюси же на войне сдох, разве нет? — подал голос бледный мальчик напротив, судорожно сжимая в руке вилку. — Мой отец говорил, их род всё. Ну ни хрена себе... Откуда этот взялся? — Тихо ты! — старшекурсник нахмурился, вжимая голову в плечи. — Старик Кассиус жив. На севере сидит, малефик проклятый. Видать, припрятал щенка в своей дыре, чтоб Министерство не добралось. Глянь на него, он же дикий какой-то, как бирюк из леса. Ни на кого не смотрит. Шепотки ползли по столу, как змеи по сухой траве. Полукровки недоуменно переглядывались, ловя обрывки страшных сказок о северных колдунах, которые насылали порчу одним взглядом. Чистокровные же поглядывали на Адриана с интересом. Для них появление этого пацана означало только одно — старая сила, которую все похоронили, сидит с ними за одним столом. Маркус Флинт, услышав краем уха шушуканье, зло зыркнул в конец стола и еще сильнее выставил острый локоть, закрывая Адриана. Грэхем Монтегю молча пододвинул к Пьюси тарелку с куском пирога. Без слов. Просто заметил, что тот от растерянности даже вилку взять боится. Адриан мельком глянул на пирог, потом на Монтегю. Дикий, затравленный взгляд из-под отросшей челки. Грэхем лишь спокойно кивнул — мол, ешь, никто тебя тут не тронет. Адриан сглотнул сухую слюну и потянулся к еде. Ему было дико, но эти двое рядом, по крайней мере, создавали хоть какую-то видимость безопасности в этом орущем человеческом море. Визгливый голос прилетел откуда-то из-за спины, с конца чужого стола, где сидели старшекурсники. Кто-то прыснул, заметив, как Адриан испуганно вздрагивает от каждого звона позолоченных тарелок: — Гляньте на него, реально как сыч из дупла. Бледный, как покойник. Рожа такая, будто его в подвале держали... У Адриана внутри всё вспыхнуло. Весь этот бесконечный, душный день, вонь вокзала, швабра, лодки, вопли, призраки — всё это разом ударило в голову. Дикий волчонок просто не выдержал чужого тыканья. Выучка деда Кассиуса полетела к чертям, уступив место чистой злости. Адриан резко обернулся, его глаза лихорадочно блеснули из-под челки. — На свою рожу сначала полюбуйся, словно пчелы искусали! — зло выдохнул он прямо в лицо прыщавому парню, который только что ржал громче всех. Проклятье сорвалась с поводка моментально. Ему не нужны были палочки или сложные пассы — оно просто зацепилась за злые детские слова и ударило наотмашь. Парень даже дохихикать не успел. Он вдруг охнул, выронил вилку и схватился руками за лицо. Прямо на глазах его щеки, нос и губы начали стремительно наливаться багровой, уродливой опухолью. Кожа надувалась со страшной скоростью, превращаясь в бугристые, свисающие мешки, словно его действительно только что искусал целый рой разъяренных могильных пчел. Глаза несчастного превратились в две узкие щелочки, из которых потекли слезы, а верхняя губа раздулась так, что он мог только невнятно мычать. В радиусе пяти стульев воцарилась тишина. Адриан сам испугался своего выкрика. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле, а во рту снова стало солоно от прокушенной губы. Он судорожно зажал рот ладонью, вспоминая, как дед Кассиус бил его по рукам, когда магия вырывалась без спроса, и заставлял глотать яд обратно. Пацан сжался в комок, ожидая, что сейчас его свяжут, вышвырнут или начнут бить. Но никто не шелохнулся. Опухший парень, глухо мыча от боли и страха, выскочил из-за стола и, спотыкаясь, побежал к выходу из зала — видимо, в больничное крыло. Остальные слизеринцы сидели как вкопанные, бледные и притихшие. Они смотрели на одиннадцатилетнего дикого бирюка с настоящим, первобытным ужасом. Маркус Флинт медленно закрыл открытый от удивления рот и молча придвинулся к Адриану еще плотнее, загораживая его спиной от преподавательского стола, чтобы никто из учителей не успел понять, кто именно это сделал. Грэхем Монтегю вцепился в плечо Адриана, силой усаживая его обратно на скамью, и негромко, но твердо буркнул: — Ешь. Ни на кого не смотри. Флинт, закрой его. Они оба поняли: этот дикий пацан проклинает на чистых эмоциях. И если сейчас к нему полезет кто-то еще, Большой зал превратится в лазарет.