Глава 1. Дочь Вепря

Я думала, мне одной так тяжко досталось, когда стояла тогда под нацеленными стрелами у ворот родной деревни, ожидая смерти от руки неведомого варяга. Мне казалось, на всем белом свете нет девки несчастнее, неприкаяннее меня, извергнутой из рода, отсеченной от родного корня. Оказалось — нет. И месяца не минуло, как меня, глупую, с неохотой дозволили к отроческому труду, когда из лесу вышла она. Стояли крепкие зимние дни. Мы со Славомиром как раз счищали наметенный за ночь снег у конюшни. Я махала деревянной лопатой так, что пар валил от плечей, всё тщилась показать брату вождя, что не зря ем дружинный хлеб. Славомир посмеивался, глядя на мое усердие, но не обидно. Тут старая Арва на крыльце подняла голову и хрипло гавкнула. Ей со двора, из-за частокола, глухо ответил дозорный пес. Заскрипела малая калитка в тяжелых воротах. Славомир оперся на черенок лопаты, светлые брови взлетели вверх. Из гридницы, заслышав чужие шаги, потянулись кмети — кто с топориком, кто просто запахивая кожух. Я тоже замерла, смахнув пот со лба. Она вошла во двор, еле волоча ноги на подбитых лосиным камусом лыжах. Худая, узкокостная, как жердь, в мужицком полушубке не по росту, подвязанном простой веревкой. За спиной — хороший, тугой охотничий лук да тул со стрелами, а на волокуше позади нее лежала мерзлая туша крупной рыси. Лицо у девки было серое, обветренное до трещин, губы бескровные. А вот глаза… Ой, щур, спаси меня, щур! Глаза горели из-под надвинутой шапки темным, злющим огнем, и столько в них было невыплаканной, смертной, застывшей тоски, что у меня мороз пошел по коже, злее зимнего ветра. Она дошла до середины двора, не глядя ни на рослых парней, ни на перешептывающихся мальчишек-детских. Скинула лыжи. — Кто здесь Мстивой Ломаный? — спросила она. Голос сорвался, заскрипел, как несмазанная уключина. Кмети расступились. На крыльцо мерным, тяжелым шагом вышел воевода. В неизменной своей чермной рубахе, спокойный и непроницаемый. Он остановился, глядя на девку сверху вниз. — Я, — ровно ответил варяг. Девка стянула задубевшую рукавицу. Онемевшими пальцами отстегнула от пояса нож. Ножны были старые, кожаные, с приметным медным тиснением — кабаньей головой. Она шагнула к крыльцу и протянула нож воеводе рукоятью вперед. — Отец велел передать. Ратибор из рода Вепря. Сказывал, ты его помнишь, господине. Я увидела, как у воеводы вдруг мелко, судорогой дрогнули желваки на скулах. Отроки этого не приметили бы, но я привыкла следить за его лицом со страхом, оттого и углядела. Он не взял ножа. Только опустил руки и спросил так тихо, что в морозном воздухе слова прозвучали как треск льда: — Где Ратибор? — В золе, — зло и коротко, как топором отрубила, ответила девка. Грудь ее прерывисто вздымалась. — Датчане мимо нашей деревни шли. Я в лесу соболевала, с братьями… братья крик услыхали, к ним выскочили. Без доспеха, с одними рогатинами. А мне отец велел уходить, покуда датчане спины им рубили. Забавой меня звать. Больше у меня никого нет. Примешь, воевода, или мне обратно в сугроб идти? Воцарилась мертвая тишина. Даже старый Хаген, вышедший на крыльцо следом за вождем, скорбно опустил седую голову. Ратибор… верно, славный был кметь, раз служил с Мстивоем еще в те времена, когда вождь сам был молод. А теперь вот — в золе. Я прикусила губу, чувствуя, как у самой наворачиваются слезы. Как же так можно… отца, братьев — в золе оставить, а самой уйти? Но кто-то другой, рассудительный во мне, тут же одернул: а что бы она сделала, тонкокостая? Легла бы рядом, на потеху викингам? Отец спас то единственное, что мог — дочь. Воевода долго смотрел на нее. Ни жалости, ни сочувствия в его глазах не было — вожди не жалеют так, как жалеем мы, бабы. Их жалость иная, тяжелая, как мельничный жернов. Он медленно спустился по ступеням. Шагнул к ней и сам, своими руками, снял с ее плеча тяжелый тул. — Я помню Ратибора, — сказал Мстивой. — Иди в избу, Забава дочь Вепря. Здесь твой дом. Девка коротко кивнула. И тут сила, державшая ее на ногах, видно, разом иссякла. Она качнулась, закрывая глаза, и непременно рухнула бы в утоптанный снег, если бы Славомир не оказался рядом быстрее всех. Он подхватил ее под локти, легко, словно в ней и весу не было. — Зима, — кивнул мне воевода. — Отведи ее к Велете. Пусть поест и спит. Я отбросила лопату и кинулась к Забаве. Поднырнула под ее плечо, перехватывая у Славомира. От нее пахло дымом, хвоей и запекшейся кровью той рыси, что стыла на волокуше. Пока я вела ее по всходу в нашу девичью горницу, она молчала, только тяжело опиралась на меня. В горнице было натоплено, Велета как раз расчесывала свои пушистые кудри. Увидев нас, она ойкнула, всплеснула руками и кинулась расстилать одеяло на свободной лавке. Я усадила Забаву, принялась распутывать замерзшие узлы на ее полушубке. — Давай помогу, — пробормотала я, видя, как ее пальцы не гнутся. — Сама, — хрипло огрызнулась Забава, отдергивая руку. Взгляд у нее был затравленный, как у волчонка, попавшего в чужую стаю. — Я не из стекла. Не разобьюсь. Она стянула полушубок, под которым оказалась простая, вытертая льняная рубаха. Худая — одни ключицы торчат, да жилы на шее натянуты. Но руки крепкие, привычные к тетиве. Она окинула взглядом уютную горницу, пестрые одеяла, перепуганную, нежную Велету, и наконец — меня, в моих мужских портах и с моим дедушкиным оберегом на шее. Криво, горько усмехнулась. — Хоромы… — прошептала она, и вдруг отвернулась к стене. Плечи ее мелко задрожали, но она не издала ни звука. Ни единого всхлипа. Я стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и не знала, что делать. Обнять? Оттолкнет ведь. Я тихонько прикрыла ее овчинным тулупом, сунула ей в изголовье нагретый у очага кирпич, обернутый тряпицей, и потянула Велету за рукав прочь из горницы. Пусть отплачет свое в тишине. Мы спустились в гридницу. Кмети сидели хмурые, говорили вполголоса. Ярун забрал тушу рыси — свежевать. — Хорошо стрелу положила, — сказал мой побратим, разглядывая добычу. — Прямо в глаз. Шкуру не попортила. Добрая охотница будет. А я слушала его и думала. Вот нас и стало трое девок в Нета-дуне. Велета — ясная звездочка, сестренка вождя, для которой любой кметь горы свернет. Я — дура упрямая, что с мечом пыжится мужам уподобиться. И эта… Забава. Горькая, резкая, пришибленная горем, но меткая, как та стрела, что она рыси в глаз вогнала. Что-то мне подсказывало, что спокойной жизни нам с ней не видать.