Глава 2. Пой, тетива

Долго ли, коротко ли, а стали мы с Забавой притираться друг к дружке. Поначалу она дичилась, словно подранок. Собаки наши, Арва да дозорные псы, и те к ней подходить опасались — чуяли надломленную, темную силу. Велета, добрая душа, всё тщилась ее обогреть: то ленту цветную протянет, то пирожок послаще пододвинет. Забава брала, кивала сухо, но в глаза не смотрела. А уж на меня, когда я после дворовых упражнений вваливалась в горницу, потная, со сбитыми костяшками, и вовсе поглядывала с кривой усмешкой. «Железа много, — говорила эта усмешка, — а толку?». Однажды вечером, когда за крепкими стенами Нета-дуна завывала февральская вьюга, мы остались в горнице вдвоем. Велета уснула рано, умаявшись с пряжей. Я сидела у светца, наматывая новую оплетку на рукоять своего деревянного меча. Забава устроилась на полу, скрестив по-галатски длинные ноги. На коленях у нее лежал ее лук. Я не раз к нему присматривалась. Это не был тяжелый боевой лук, из каких бьют кмети, пробивая кольчугу со ста шагов. Нет, лук был охотничий, легкий, из гибкого светлого дерева, оклеенный берестой так искусно, что швов не сыскать. Забава плавила над свечой воск и бережно, сантиметр за сантиметром, втирала его в тетиву. — Славное оружие, — не выдержала я, откладывая свой меч. — У нас такие редко режут. Можжевельник? — Ива, — хрипловато отозвалась она. Не подняла глаз, только пальцы замерли на мгновение. — Мне брат мой сделал. Старший. Она вдруг натянула тетиву, чуть отведя руку, и отпустила. В тишине горницы раздался тонкий, жалобный и одновременно грозный звон. — Пой, тетива, пой, — тихо, нараспев произнесла Забава, словно заклинание творила. — И взял мой лук тепло его рук… Стой, тишина, за мной. Упругость взял оленьих жил. Сторонись, зверь, берегись, враг… Она опустила лук на колени, и напевность ушла из ее голоса, сменившись глухой, ровной усталостью. — Брат учил меня: собирай мысли, призывай даль. Не ради зла бей, а ровно в цель. И я била. Мой лук нас кормил, Зима. Лисы, бобры, олени… Лес мне домом был. Брат мной гордился перед другими охотниками. Я бы всю жизнь так жила, большего не просила. А потом мы нашли в лесу гостя. Она замолчала. Воск капнул ей на палец, но Забава даже не поморщилась. — Какого гостя? — шепотом спросила я. Кто-то другой внутри меня уже замер в дурном предчувствии. — Незваного, — лицо ее закаменело. — Сумерки уже падали. Он лежал на звериной тропе, изрубленный почти до костей. Изнемогший от потери крови. Чужак. Из тех бледных воинов, что приходят из-за великого моря. Датчанин. Но видно было по стати — вождь. Ой, щур, спаси меня, щур! Я едва не подалась назад. Датчанин! Те самые, что выжгли ее деревню! — Отец мой сразу за топор схватился, — бесцветным голосом рассказывала Забава. — Хотел добить там же, чтоб землю нашу не топтал. А я… я не дала. На нож отцовский грудью бросилась. Девка глупая. Я его в лесной заимке спрятала и выхаживала. Травы собирала, раны гноившиеся чистила. А он лежал, смотрел на меня… По-нашему едва лопотал, всё своим чудным словам меня учил. А взгляд у него был такой, что я сама не заметила, как сгорела. Полюбила его, Зима, до помрачения. И когда весна в полную силу вошла, мы в мое село вернулись. Мужем и женой. Она зажмурилась. Я видела, как побелели ее костяшки, стиснувшие ивовую рукоять. Ввести лютого врага-чужака в отчий дом! — И как же отец? — выдохнула я. — А что отец? Смирился. Дни бежали быстро. Брат мой названым братом его признал. Весь род его принял как сына, он ведь и плотничать умел, и слово держал. Мы просто жили. Радовались. Только старый волхв наш всё бросал кости в огонь да шептал, что беда придет издалека. Но кто его слушал? Забава сглотнула. Тень от светца легла на ее впалые щеки, сделав лицо похожим на череп. — Летом, в первую же луну, я проснулась ночью — а его рядом нет. Я ждала. Я лес прочесала, все ноги в кровь сбила, зовя его. След простыл. Я думала — зверь задрал, думала, в болоте сгинул мой любимый. Оплакала. Золу наших с ним лесных костров листопадом засыпало. А потом… Она вдруг вскинула голову, и в глазах ее полыхнуло такое бешеное, черное пламя, что я невольно сжалась. — Отец послал нас с братьями на дальнюю заимку. А когда мы назад шли… мы его встретили. Он вел за собой отряд бойцов. Мой муж. Моя любовь, Зима. Он вел викингов к нашему тыну. Он ведь всё вызнал, пока с нами жил: где дозоры стоят, сколько у нас руды, где серебро прячут. Мы в лапнике залегли и слышали их разговор. Они шли и смеялись. Делили наше золото. Делили моих сестер. Хвастались, как предадут всё безжалостному огню. Я прикрыла рот рукой, чтобы не закричать. — Братья не выдержали. С рогатинами на их мечи кинулись. Их было трое против двух десятков. А отец крикнул мне: «Уходи!». Но я не ушла сразу. Я встала за сосной. Наложила стрелу. И сказала себе: дрогнет рука — всем нам смерть. Сама ведь судьба нас свела на этой тропе. И я пустила стрелу… прямехонько ему в горло. Видела, как он захрипел, за горло схватился и в снег пал. — Ты убила его? — спросила я одними губами. Забава страшно, криво усмехнулась. — Насмерть. А потом они на нас кинулись. Братьев там же посекли. Отца… А я бежала, Зима. Я бежала, потому что стрел в туле больше не было. Добежала до леса, села под елку. Достала нож и косы себе отхватила. Она с силой провела рукой по своим волосам, обрубленным неровными кусками. — Хранит мой лук тепло братниных рук, — безжизненно закончила она. — А мне лишь горькая соль родной земли осталась. Дом мой спалили. И косы мои… всё там, в золе, врагам досталось. Я сама всё своими руками в дом принесла. Одно пепелище. Она отложила лук, свернулась на лавке калачиком, спиной ко мне, и натянула тулуп на голову. Я сидела в полутьме, и ком стоял в горле. Я-то, дура, всё плакалась на судьбу, всё Того, кого я всегда жду, высматривала в каждом встречном-поперечном. А что, если встретишь его — а он волком в овечьей шкуре обернется? Что, если предаст так, что родная земля кровью умоется? Я подошла к Забаве. Трогать ее не стала — знала, что укусит, оттолкнет. Просто поправила сползший край тулупа. — Спи, сестра, — тихо сказала я. И кто-то другой, сидящий во мне, вдруг замолчал, перестав насмешничать над чужим горем. Я поняла: в этой девке силы было поболе, чем в иных кметях, что мечами на дворе бахвалились. И если когда-нибудь нам придется встать плечом к плечу в сече — я спину ей доверю, не раздумывая.