Глава 18. Рухнувшая береза и полосатый парус

(Забава) Блуд, сидевший рядом, мгновенно схватился за копье. Больше никто на палубе не пошевелился. — Слышали? — выдохнула Зима, глядя на кормщика. Плотица нахмурился, переступая деревянной ногой. — Ветер воет, — мрачно отрезал он. — Ночь перед Самхейном. Из-за грани и не такое почудится. Сидите смирно. — Это рог Гренделя! — Зимка уже вытаскивала из кошеля кольчугу. — Я пойду туда. — Вот что, девка… — Плотица сжег ее взглядом. — Воевода строго-настрого запретил тебя отпускать! Я тебя в брюхе лодьи запру, если дернешься! Тут я шагнула вперед, закидывая за спину колчан. — Про меня он ничего не говорил, — дерзко бросила я, глядя кормщику прямо в глаза. — Сядь, Забава! — рявкнул Плотица. — Я приказываю! — Я не твой кметь, Плотица. И не кметь вообще, — я усмехнулась холодно и зло. — Меня лешие лучше знают, чем ты свои снасти. Я иду. Пока мы препирались, Зима уже стояла в кольчуге, с привязанным за спину мечом и лыжами в руках. Глаза ее горели лихорадочным, непреклонным огнем. — Я пойду, Плотица, — сказала она так жестко, что кормщик осекся. — Он там. И я слышала, как он звал меня. Ты меня не удержишь. Плотица тяжело вздохнул, обвел взглядом нас двоих и Блуда, который уже стоял рядом с нами, хмурый и собранный. — Ладно, — сдался кормщик. — Дружиной туда не попрешь, шуму наделаем. Идите втроем. Вы на лыжах ходите тише рыси. Если засада — сразу трубите. Перун храни вас. Мы скользнули в ночь. Лес стонал. Мы шли по следу лыж Гренделя и воеводы, и вскоре луна, вынырнув из туч, осветила поляну. Зимка первая бросилась вперед и упала на колени. В кровавом снегу лежал Грендель. Мертвый. Он ушел, защищая вождя, и на лице его застыл покой. Но Мстивоя нигде не было. Только кровавый след тянулся в сторону деревни. И тут из-за кустов бесшумно выткался огромный волк-собака. Молчан! А следом за ним — Ярун. Живой, оружный. Времени на долгие объятия не было. Ярун рассказал, что новогородцы Оладьи захватили деревню, а бабы успели уйти в лес. Мы вчетвером бросились к околице. Когда мы выползли на край обрыва, ветер рвал снег, заметая глаза. Я посмотрела вниз, на Злую Березу, что возвышалась за околицей… и у меня перехватило дыхание. К стволу был привязан нагой человек. Мстивой. Новогородец Оладья стоял перед ним, смеялся, а пленный Нежата, сгорбившись, выливал на вождя ледяную воду из ведер. Нарушался последний гейс воеводы. Зимка рядом со мной издала звук, похожий на скулеж раненого зверя. Она рванулась было вперед, но я железной хваткой вцепилась ей в плечо, вдавливая в снег. — Стой, дура! — прошипела я. — Убьют обоих! План созрел мгновенно. Мы с Блудом и Яруном вытащили луки. Зимка скользнула тенями к дозорному Вихорко. Один взмах ее ножа — и крик захлебнулся. Ярун в два прыжка оказался у березы, рубя путы. Мстивой рухнул на снег. — Уходим! — рявкнул Блуд. Оладья обернулся, взревел, поднимая своих ватажников. И тогда мы втроем открыли стрельбу. Я била на звук, на тени, сливаясь со свистом ветра. Блуд разил без промаха. Ярун кричал, уводя погоню в сторону болота. Зимка подхватила бесчувственного Мстивоя, взвалила его тяжелую руку себе на шею и потащила в снежную круговерть. — Уводи его, Зима! — крикнула я ей вслед, пуская очередную стрелу в щит новогородца. — Мы их задержим! (Зима) Я тащила его сквозь бурю. Я не помню, как мы шли. Он был вдвое тяжелее меня, его тело окоченело, кровь застыла на страшных ранах. — Моя была бы… в жемчужной кике ходила бы… — бредел он в полузабытьи, и я сперва с болью подумала, что он говорит о Голубе. Но он простонал, едва разлепляя ледяные губы: — Кольчугу на белую грудь не вздевала бы… Мое сердце закричало. Он говорил обо мне. Он всё знал. Он всё чувствовал. Я дотащила его до старой елочки — моего тайного лесного шатра. Втащила внутрь. Зажгла плошку с жиром. Он лежал, бледный, как снег, и дыхание его едва угадывалось. Я сорвала с себя полушубок, кольчугу, изодрала низ рубахи, чтобы перевязать его раны. Надела ему на шею свое громовое колесо. Обложила его Молчаном, чтобы пес грел его своим жаром. Он приоткрыл глаза. Те самые глаза из моих снов. — Девка глупая… уходи… — Твоя буду! — выдохнула я. Выхватила нож, в один миг отхватила свою длинную русую косу по самый затылок и вложила ему в ладонь. — Дождись меня! Я бежала к морю так, как не бегала никогда в жизни. Я провалилась под лед, когда выскочила к кораблю. Кмети вытащили меня, растерли, и лодья, как разъяренный зверь, рванулась обратно в протоку. Мы успели. Когда Плотица и Блуд внесли его на корабль, он дышал. Прошло два дня. Оттепель пришла так же внезапно, как и метель. Новогородцев мы выбили из деревни, Ярун вернул вождю его Спату. А Злая Береза… буря не вывернула ее с корнем, но переломила пополам. Дерево рухнуло. Старое проклятие пало. Лодья вернулась в Нета-дун. Мстивой лежал в княжеской горнице. Он сильно пострадал, но страшная сила, дремавшая в нем, брала верх над смертью. Он шел на поправку. В соседней клети так же медленно, но верно возвращался к жизни Славомир. Я сидела на краю постели воеводы, меняя ему повязки. Мои остриженные волосы топорщились, но мне было всё равно. Мстивой открыл глаза. Он смотрел на меня долго, молча. В этом взгляде больше не было ни льда, ни глухой стены. Он смотрел так, как мужчина смотрит на свою женщину, вырвавшую его у самой Мары. Он с трудом поднял руку. Пальцы, всё еще хранившие слабость, коснулись моих неровно остриженных волос. — Девка глупая… — хрипло, с бесконечной, щемящей нежностью выдохнул он. Я не стала ничего говорить. Я просто наклонилась и прижалась лбом к его груди, слушая, как ровно и сильно бьется его живое сердце. Я не отойду от него больше ни на шаг. Он всё еще был вождь. Он был воевода. Но теперь он был моим. (Забава) Едва мы перевели дух, как дозорные закричали с вышки. В Нета-дун вошел корабль с полосатым парусом. Вольгаст Белозерский. Он сошел на берег хмурый, готовый ко всему — море штормило так, что он чудом успел проскочить. Удостоверившись, что Славомир жив, а Мстивой выкарабкался, Вольгаст не стал задерживаться. Лед вставал на реках. Ему нужно было уходить, чтобы не застрять здесь до самой весны. Я стояла у поварни, перебирая сушеные травы, когда он подошел. Огромный, пахнущий морозом и ветром. — Я ухожу, Забава, — сказал он просто. Я вытерла руки о передник. Посмотрела на него. — Уходишь, — эхом отозвалась я. — Пойдешь со мной? Вопрос прозвучал без обиняков. Прямо в лоб, как удар секиры. Мое сердце екнуло, но я, верная себе, вздернула подбородок и прищурилась: — Как кого ты меня зовешь, воевода? Охотников в Белоозере справных мало? Или портомоя понадобилась? Вольгаст не рассердился. В его светлых глазах заплясали теплые искорки. Он сделал шаг ко мне, так близко, что мне пришлось закинуть голову. — Как ты пожелаешь, дочь Ратибора, — низко, бархатно ответил он. — Тебе выбирать. Он протянул свои огромные руки, бережно взял мое лицо в ладони. И, наклонившись, поцеловал меня. Сначала в неровную макушку. Потом в лоб. А затем — мягко, осторожно, словно боясь сломать — в губы. От этого поцелуя у меня подогнулись колени. Вся моя колючая броня осыпалась к его ногам трухой. Он отстранился, глядя на меня с затаенной улыбкой. Я перевела дух. Фыркнула, стараясь скрыть смущение, и дернула плечом. — Ну… приплывем и поглядим, белозерец. Я забросила свой тощий пестерь за плечо и первой шагнула на мостки его лодьи. Где-то там, в княжеской горнице, Зимка выхаживала своего изрубленного Мстящего Воина. А я шла навстречу своему. Снег медленно засыпал двор Нета-дуна. Впереди была долгая зима, но мы обе знали: весна обязательно придет. И мы встретим ее живыми.