Глава 17. Дыхание Самхейна и родные берега

(Забава) Славомир восстанавливался тяжело. Кровь он терял так, что вся постель насквозь пропиталась, и даже Хаген дивился, как в этом теле еще теплится душа. Первые дни он бредил. Потом долго лежал, глядя в потолок, белый как холст. Теперь он мог сидеть, опираясь на подушки, но даже ложку до рта доносил с трудом. Мстивой приходил к нему каждый день. Садился рядом. Они почти не разговаривали, но я видела, как светлело лицо Славомира, когда старший брат клал свою тяжелую руку ему на плечо. А вот Зимку Мстивой к себе не подпускал. Но и не гнал больше. Он смотрел на нее… иначе. С затаенной, глубокой тоской человека, который видит перед собой живой огонек, но боится протянуть руки, чтобы не сжечь его своим пеплом. Он хоронил жену. И не хотел для Зимы того же. Я видела, как он сжимал челюсти, когда она проходила мимо, и понимала: он ждет, что его гейсы скоро возьмут свое. Запрет был нарушен. Смерть ходила где-то рядом. А больше в ту осень ничего не случалось. Трижды к нам из-за стен долетал по ночам дальний собачий вой, заунывный и жуткий, как над мертвецом. Наутро люди шептались, что Гелерт и Арва тотчас поджали хвосты и юркнули под лавку… Многие понимали: это было скверное предвестие для вождя. Сам воевода вёл себя как обычно. Только однажды я услыхала, как он негромко сказал возмущённому чем-то Плотице: — И не перечь мне, когда я говорю, что это не убыль. В последний осенний поход я напросилась с ними. Я подошла к Мстивою, когда он проверял уключины, и встала перед ним, уперев руки в бока. — Возьми меня, воевода. Сил нет в крепости сидеть. Доски уже скоро взглядом протру. Он посмотрел на меня. Далеко идти они не собирались — так, дозор перед зимой. — Пойдешь, — коротко кивнул он. Я хотела в море не только от скуки. В крепости всё напоминало мне о Вольгасте. О том, как он сидел рядом со мной на бревне. О его изуродованном, но таком честном лице. Я всё чаще ловила себя на мысли: а что, если он позовет меня с собой в Белоозеро? И понимала: поплыла бы. Хоть и мало его знала, хоть и страшилась этого нового, глубокого чувства. Но мне казалось, что мое место там. У его очага. Галатский Самхейн наступал в первый день грудня. В Самхейн распахивались ворота зимы, выпуская холод и смерть. В эту ночь время рвалось, открывая зловещие древние силы… Скверный день. До него оставалось всего несколько суток. Это был последний поход. Мы поставили мачту. Воевода вышел из ворот городка и стал спускаться к воде. Перебитые ноги вождя наверняка ныли в такую погоду. И едва только я об этом подумала, как он поскользнулся на обледенелой тропе и с размаху сел наземь, подвернув левую ногу. Плотица застонал: нет хуже приметы!.. Хорошие вожди не спотыкаются. И в особенности на левую ногу. Грендель и Твердята кинулись к нему, но варяг поднялся сам. Не спеша отряхнулся и обвёл нас глазами, и мне помстилась усмешка в его светлых глазах. — Смотри под ноги, пока совсем задницу не отшиб! — окликнул Плотица. Воины с облегчением засмеялись. Старый Хаген поймал его за руку и тихо сказал: — Вернись прежде Самхейна, Бренн. — Вернусь, — пообещал воевода. (Зима) Широкое Нево сумрачно колыхалось под низкими кромешными тучами. Скоро на чёрных волнах закачаются белые льдины. Я сидела под мачтой. Забава стояла у борта, щурясь от холодного ветра. Она была рядом, и от этого мне было спокойнее. Первым увидел корабль Блуд. — Парус! Полосатый парус! — Опять свей, наверное, — буркнул Плотица. — Или датчане, — спокойно ответил вождь. Целый день мы шли за чужим кораблем по ветру, но не догнали. К ночи повернули к берегу. Ребята развели костер. Я зачерпнула варево длинной ложкой: — Отведай, вождь. Мстивой принял ложку, кивнув, но на меня так и не посмотрел. Я отступила, чувствуя, как сжимается сердце. Утром мы снова пустились в погоню. Чужая лодья показалась почти сразу. — А ведь это Оладья, — сказал Плотица неожиданно. Вождь покосился: — Это свейский корабль. — Я сам вижу, что свейский, но на правиле та же рука, я-то не ошибусь! Вождь промолчал. Потом пробормотал: — Кабы знать ещё, при нём ли Нежата. Нежату, ласкового парня, который когда-то предал меня, Мстивой вырастил почти как сына. Оладья вполне мог держать его в плену. После полудня я начала узнавать берега. Я никогда не видела их с воды, но всё-таки узнавала. Мой дом. Моя родная протока. Сердце забилось о рёбра. Очередной шквал накрыл нас пеленой летучего снега. Когда вокруг посветлело, корабля не было. — Он за мысом, — предположил Блуд. Мы миновали мыс. Корабля не было. Зато явила себя наша протока! А ведь если не знать — ничей глаз её не приметил бы… — Оладья мог лечь за островом, сняв мачту, — сказал воевода. — Войдём в протоку, посмотрим. — Какая ещё протока? — спросил Грендель. Я указала рукой. Грендель недоверчиво покосился. — Она здесь жила, — ответил за меня побратим. У меня дрожали губы. Корабль вплывал в мой родной лес… Если у них Нежата, сообразила я вдруг, он мог вывести их к деревне! Это он показал им протоку. А ну как Оладья захочет в тёплую избу, где можно сытно поесть и девку за косу изловить?! За ворот хлынули муравьи. Я схватила бы лыжи и кинулась берегом на подмогу… Мы бросили якорь. — Если Нежата провёл их сюда, мог провести и к деревне, — сказал вождь. — Я брался защищать этих людей. Я Нежату не брошу. Он наклонился к трюмному лазу, где были спрятаны лыжи. Кого изберет? — Пошли меня, воевода, — взмолилась я, и голос сорвался. — Я бы скоро, я дома тут… — Чтоб девки вперёд мужей лезли хоробрствовать! — гневно начал Плотица, но вождь перебил: — Сам пойду. Спрыгнул в трюм и выкинул на палубу свои лыжи. Идти первыми — дело вождей. — Я с тобой, — поднялся Грендель. Они надели кольчуги под полушубки. Мстивой посмотрел на Плотицу, потом его взгляд на мгновение задержался на мне. В этом взгляде была бездна несказанного. Они ушли. (Забава) Мы ждали до сумерек. Зимка металась по палубе, не находя себе места. Она знала каждый куст на этом берегу. Там была ее семья. Небо то прояснялось, то затягивалось тучами. Но что-то темное, ледяное двигалось с моря. Нутром, кожей, звериным чутьём я ощущала опасность. Дыхание Самхейна. В эту ночь мертвые могут постучать в двери живых. Плотица велел переставить корабль носом к ветру и завести растяжки. Приказал вытащить полог. — Буря идет, — мрачно сказал кормщик. Зима подошла ко мне, кутаясь в плащ. Глаза ее были огромными, темными от страха. — Забава… а вдруг они там… в деревне… — прошептала она. — Твоя семья не из робких, — жестко ответила я, хотя у самой сердце было не на месте. — Да и воевода с Гренделем стоят дюжины простых кметей. Не паникуй раньше времени. Мы натянули полог. Ветер завыл в снастях, как своя свора голодных волков. И вдруг сквозь рев ветра и плеск воды, со стороны темного, заснеженного леса донесся звук. Протяжный, низкий стон рога. Рога, который Плотица дал Гренделю. Зимка вскочила, как ужаленная. Я выхватила лук. Стон повторился. И оборвался. Никто кроме нас с Зимой не слышал его.