Глава 2. Сломленная богиня

Выходной в Нисиномии мало чем отличается от будней, разве что плотность людей в торговых центрах становится выше, а ритм жизни чуть спокойнее. Солнце ласково припекало, асфальт дышал теплом — обычный субботний полдень. Я бесцельно шатался по знакомым улицам, мимо витрин магазинов и кафешек, лениво раздумывая, не купить ли новую кофемолку — старая начала барахлить, издавая звуки, подозрительно напоминающие предсмертные хрипы. А может, присмотреть какой-нибудь милый подарок для Ханако, прежде пригласить её на ужин — например, шарфик или изящную брошь. И вдруг я увидел её. Она стояла у фонарного столба всего в десяти шагах от меня, выделяясь среди горожан в отутюженных костюмах и модных платьях, как чернильное пятно на чистом белом листе. Исхудавшая, почти прозрачная, в потёртом пальто не по сезону, которое висело на её плечах, как на вешалке. Спутанные волосы, когда-то каштановые и живые, теперь водопадом струились до самого пояса, и среди них — я не поверил своим глазам! — предательски поблёскивали серебристые нити седины. Чёрт возьми, ей же нет и тридцати... На шее у неё болтался старый плёночный «Кэнон» с облупившимся корпусом, за плечами — видавший виды рюкзак на лямках, а тонкие пальцы сжимали потрёпанный блокнот, в котором она временами яростно строчила, что-то бормоча себе под нос. Порой она вскидывала камеру, словно пытаясь сделать кадр чего-то невидимого для остальных. Прохожие обходили её по широкой дуге, временами бросая брезгливые или сочувственные взгляды, явно принимая за городскую сумасшедшую. Я замер как вкопанный. Сердце пропустило удар, а потом застучало о рёбра с такой силой, будто хотело проломить их. Это лицо, такое родное, до боли знакомое. Несмотря на впалые щёки, землистый цвет и этот измождённый, болезненный вид, черты остались прежними — гордыми, резкими. Она была по-прежнему прекрасна — той аристократической, хищной красотой, которая когда-то заставляла меня трепетать и подчиняться любому её капризу. Но теперь её красота стала какой-то надломленной и нездешней, словно она была вырезана из тонкого, ломкого льда. — Харухи...? — прошептал я одними губами. Она не услышала. Но всё же повернулась в мою сторону, отчего моё дыхание невольно перехватило. Неужто узнает? Но нет, она смотрит сквозь меня, и от этого взгляда мне стало не по себе. В её глазах была лишь бесконечная, щемящая тоска и одновременно голодный, лихорадочный блеск. Она искала. Она продолжала отчаянно искать то, что во вселенной Сасаки не имело право существовать. Мир, такой логичный, нормальный и скучный, вдруг словно покрылся трещинами и рассыпался. Передо мной стояла женщина, для которой в этой «нормальности» не было места. Которая которая потеряла всё — свои силы, свиту, предназначение, — но, похоже, так и не смогла принять эту потерю. Харухи отвернулась и быстро зашагала в противоположную сторону, сутулясь в своём старом пальто и прижимая блокнот к груди. На долю секунды в голове промелькнула предательская мысль: «Уходи. У тебя работа, отчёты, у тебя ужин с Ханако, у тебя спокойная, предсказуемая жизнь». Я сделал шаг назад, но в памяти вновь всплыл её взгляд — полный бездонной тоски, ищущий в небе то, чего я сам её лишил. Я вспомнил ту Харухи, которая верила, что мир полон чудес, и Харухи, которую я только что увидел — тень, бродящую по городу со старым фотоаппаратом. Я сорвался с места. — Эй! Постой! — я бежал за ней, едва не сбивая с ног прохожих, которые недовольно оборачивались вслед. Харухи прибавила шагу, почти перешла на бег. Когда я наконец преградил ей путь, она остановилась с каким-то затравленным выражением на исхудалом лице. Карие глаза казались огромными, с глубокими тенями под ними, в них плескался страх — дикий, животный ужас существа, которое привыкло, что мир его отторгает. — Что вам нужно?! — выкрикнула она, втянув голову в плечи и прижимая блокнот к груди, словно величайшее сокровище. — Я ничего не нарушаю! Я просто гуляю! Я уйду, только не трогайте меня! Видимо, она приняла меня за очередного бдительного прохожего, который намерен прогнать её с глаз долой или вызвать полицию. Я открыл рот, но к горлу подкатил ком. Что мне сказать? «Привет, я тот самый парень, который продал твою судьбу за спокойный сон»? — Извините, я... — я запнулся, лихорадочно пытаясь подобрать слова. — Я просто... Она замерла, вглядываясь в моё лицо и прищурив глаза. — Голос знакомый... — прошептала она, и в её взгляде на миг промелькнула тень узнавания. — Мы не встречались раньше? — Да, — я шагнул ближе, чувствуя, как внутри всё рушится. — Харухи, это я. Кён. Команда SOS. Помнишь? Харухи застыла, задрожала мелкой дрожью. Лихорадочный блеск в её глазах сменился оцепенением, и я словно видел, как в её сознании скрежещут шестерёнки, пытаясь состыковать этот образ успешного офисного клерка с тем парнем в школьной форме. — Кён? — прошептала она тонко, почти неслышно. — Это... ты? Секунда тишины. А затем её лицо исказилось в гримасе чистой, концентрированной ярости, заставившей меня невольно попятиться. Она швырнула свой блокнот мне в грудь, бумаги разлетелись по асфальту — сотни схем, графиков и бессмысленных записей. — ТЫ! ГДЕ ТЫ БЫЛ?! — заорала она на всю улицу, отчего люди вокруг начали испуганно оглядываться. — Я ведь искала тебя! Я обошла всю чёртову Японию! Я обыскала каждый угол, я стучала в каждую дверь, я спрашивала каждого встречного, я... я думала, что сошла с ума! Что тебя никогда не было! Что я вас всех выдумала! Она бьёт меня кулаками в грудь — совсем слабо, без прежней силы, но каждый удар отдаётся в моей совести набатом. — Почему ты пропал?! Почему всё исчезло?! — её крик перешёл в надрывный вопль. — Почему... почему ты бросил меня одну в этой пустоте?! И тут силы покинули её. Словно перерезали нити, на которых она держалась все эти годы. Харухи рухнула на колени прямо на грязный асфальт, закрыв лицо костлявыми ладонями, и зарыдала — горько, отчаянно, как никогда не плакала та «богиня», которую я знал. Память услужливо подбросила воспоминание, которое я годами топил в университетских буднях и офисных отчётах. Последний год старшей школы. Кабинет нашего кружка, залитый заходящим солнцем, и Харухи — раскрасневшаяся, с горящими глазами, которая только что выдала очередную безумную идею — что-то связанное с незаконным проникновением на закрытый объект ради «поиска пришельцев». Я сорвался. Мы орали друг на друга так, что, казалось, дрожали стёкла во всей школе. Я высказал ей всё, что думал: и про её эгоизм, и про то, что мир не вращается вокруг её причуд, и про то, что мне надоело быть клоуном в её цирке, и что её фантазии — просто вздор. И в конце концов развернулся и ушёл, хлопнув дверью штаба так, что посыпалась штукатурка. Коидзуми нагнал меня на лестнице. Его извечная вежливая улыбка была на месте, но в глазах застыло нечто странное. — Ты ведь понимаешь, что сделал? — вкрадчиво спросил он, сложив руки за спиной. — Я сделал то, что должен был! — яростно выплюнул я, сжимая кулаки. — С меня довольно. Всё кончено. Юки больше не под прицелом этой Куё, Микуру может не дрожать перед Фудзиварой, а Харухи... у Харухи есть шанс прожить нормальную человеческую жизнь, не будучи бомбой замедленного действия. Я спас их всех от этого безумия. Ицки медленно подошёл поближе. — Спас? — он иронично усмехнулся. — По мне, так это больше похоже на капитуляцию. Но, безусловно, решать тебе. Ты же именно этого хотел? Покоя? Он помолчал, а потом добавил почти по-дружески: — Слушай, Кён. Она всё ещё в кабинете. Помирись с ней. Она по-прежнему Харухи Судзумия, пусть у неё и нет божественных сил. Не бросай её одну. Я заколебался. Что-то ёкнуло внутри, привычный импульс потянул меня в сторону комнаты кружка. Но я тут же вспомнил годы беготни, страх за Юки, вечные издевательства над Микуру... и гордость, подкреплённая чувством власти над своей судьбой, взяла верх. — Тебе-то какое дело, Коидзуми? — огрызнулся я. — Сделка закрыта. Судзумия больше не божество, и я не обязан бегать за ней хвостиком и исполнять её идиотские прихоти. Она теперь обычная девчонка. Пусть сама разбирается со своими проблемами. С лица Ицки мгновенно сползла его вечная приклеенная улыбка. Впервые я увидел его настоящим — и это было страшно. Он смотрел на меня с таким ледяным, кристально чистым презрением, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Что ж, твоё право, — ответил он подчёркнуто вежливо, но его тон резал не хуже скальпеля. — Только смотри, как бы ты сам об этом не пожалел... о том, что убил в себе человека раньше, чем успел повзрослеть. Я стоял над Харухи, и каждый её всхлип впивался в меня раскалённой иглой. Все эти годы я убеждал себя, что спас её, но это была ложь, за которой я прятал собственный страх и равнодушие. Коидзуми был прав: я действительно убил в себе человека и превратился в подонка. Вспомнился тот проклятый декабрь десять лет назад. Как Харухи не отходила от меня ни на шаг, пока я был в коме. Она никогда бы не бросила меня, никогда бы не променяла мою жизнь на свой комфорт. А я... я предал не богиню. Я предал девочку, которая трое суток просидела у моей койки, почти не смыкая глаз и надеясь, что я проснусь. И ради чего? Ради серых офисных будней, кофе и интрижки с Ханако, ради «нормальной» жизни, купленной ценой её персонального ада. Иуда по сравнению со мной был мелким карманником. — Прости меня, — прошептал я, хотя понимал, что не заслуживаю прощения.