Леон Кеннеди и наваждение

      Солнечный день стоял над городом. Яркий, по-летнему щедрый, без единого облака. Свет заливал улицы, рассыпался в бликах, отражался в окнах тёмной квартиры, освещая её. Леон сидел за столом, пил. Крепкий алкоголь обжигал горло, желудок был пуст, поэтому опьянение пришло быстро. На столешнице лежало не так много: стакан, виски, керамическая овца и брелок в виде медведя, который он снял с ключей. Мужчина тяжело выдохнул носом, рассматривая мутными глазами свои руки, потом две игрушки перед ним.       Какая глупость. Он взял медведя в руки, повертел, кинул обратно на стол. Налил в стакан ещё янтарной жидкости, выпил залпом. Поставил стакан на место. Икнул. Было плохо. Не оттого, что он сам привёл себя к странному выбору, который его никто не просил делать. Просто было плохо от влитого в себя. Надо было прекращать пить. Он снова взял бутылку, отхлебнул из горла. Лёг головой на стол, повернулся в левую сторону, где стояла маленькая овечка.       — Скажи мне, — проговорил Леон хрипло, сглатывая противную слюну, — что я делаю?       Овца молчала. Конечно, молчала. Она же керамическая. Неживая, ненастоящая, не дышит. Он тоже не дышал. Ждал чего-то. Глаза игрушки блеснули жёлтым светом, знакомым. Кеннеди снова икнул. Как же хочется блевать.       Кеннеди резко поднялся, качнулся, задевая ногой пустую бутылку, которая стояла на полу. Она упала. Он ухватился за край стола – перед глазами всё плыло, комната вращалась, а в горле поднималась горячая, кислая волна. Он двинулся к ванной на негнущихся ногах, задевая плечом косяки, хватаясь за стены. Зашёл в ванную, упал на колени перед унитазом, обхватил его как единственное спасение. Его рвало мучительно долго и мерзко. Пустой желудок сжимался, выбрасывая остатки виски и желчи. Леон сидел на кафельном полу, тяжело дыша, утирая рот тыльной стороной ладони. Потом ещё раз. И ещё. Пока не стало легче.       — Блядь, — выругался мужчина, вставая и тыкая кнопку слива, — сейчас сдохну.       Он подошёл к раковине, включил холодную воду, сунул голову под кран. Ледяные струи ударили в затылок, в виски, в закрытые глаза. Мужчина стоял так несколько минут, пока дыхание не выровнялось, а мысли появились в голове хотя бы мимоходом. Выключил воду ударом руки. Посмотрел на себя в зеркало. Красные глаза, мокрая чёлка, синяки под глазами. Восторг. Что первая, что вторая мечтали бы о таком «подарке».       Он вышел из ванной, прошлёпал босыми ногами в спальню, рухнул на кровать лицом вниз. Простыни пахли старостью и одиночеством. Он не стал поворачиваться, закрыл глаза и уснул.

***

      Пустота. Белая, бесконечная, без единого звука. Мужчина стоял посреди этой пустоты, под ногами – холодный белоснежный кафель. Рядом стоял стул, деревянный, неудобный, но он всё равно на него сел. Откинулся на спинку, смотрел в бездну потолка. Ничего. Это сон. Его сон. И если это такой дурацкий сон, пусть тут будет она.       Он закрыл глаза, открыл. Никого. Она не появилась. Пустота, стул, он сам.       — Моро, — позвал Леон, но голос утонул в белизне, не отразившись эхом.       Он ждал. Секунду. Две. Минуту. Ничего.       — Фелиция! — крикнул Кеннеди громче.       В ответ – такая же гнетущая тишина. Он положил локти на колени, зажал голову, пытаясь либо проснуться, либо не сойти с ума в этом белом аду. Было плохо. Чертовски плохо. Голова не кружилась, сознание было ясное, хоть и слегка потерянное. Но это было логично. Леон спал, а его голова рисовала ему странную абстракцию и гнетущее душу одиночество.       — Это мой сон, — проговорил он медленно и зло. — Почему ты не можешь прийти сюда сама, когда я этого хочу?       — Может, потому что недостаточно хочешь? — женский голос раздался с издёвкой.       Леон поднял голову: перед ним, в двух шагах, стояла француженка в белой майке и рваных джинсах. Только глаза перестали быть жёлтыми, янтарными, золотыми. Радужки были красными, яркими, кровавыми. Он протянул руку, касаясь её руки. Она стояла ровно, никак не отреагировав на прикосновение. Мужчина сжал её запястье с силой, дёрнул на себя, чтобы она оказалась ближе. Фелиция подошла, упёрлась ногами в его колено, смотрела спокойно, без эмоций, на него сверху вниз. Кеннеди смотрел в ответ.       — Ты не Моро, — сказал он, не отпуская её.       — Конечно, — она кивнула. — Я то, что ты сам хочешь видеть.       Мужчина потянул её сильнее на себя, заставляя сесть на свои колени. Женщина послушно села, он обхватил тело руками, прижимая к себе. Она не сопротивлялась, не двигалась, просто сидела, как кукла, которую усадили в нужную позу. Тёплая, но неживая. Чужая.       Не его Моро. Даже запах другой – пустой, обычный запах цветов. Каких – непонятно. Он прижимал её сильнее, просто из желания, чтобы хотя бы на секунду забыть, что это его сон. Чтобы на мгновение дать мозгу понять, что эта – настоящая, Фелиция в его объятиях добровольно и просто сидит, принимая его ласку. Леон заглянул в алые глаза. Обман не вышел, но, может, ещё чуть-чуть – и это сработает?       — Поцелуй меня, — он помедлил, глядя на пустое лицо. — В губы. Сейчас.       Шатенка смотрела на него, уголки рта чуть дрогнули. Она не придвинулась, но и не отпрянула. Лишь едва слышно усмехнулась, провела рукой по небритой щеке. Кеннеди прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, как реальная Фелиция касалась его. Было ли это так же фальшиво-нежно, или тогда её тепло было искренним, настоящим? Он хотел верить, что живая Моро, касавшаяся его лица, была откровенна.       — Ты хочешь трахнуть меня хотя бы во сне? Как в прошлый раз трахнул блондинку? — спросила она, голос знакомый, колючий, с акцентом. — Так предсказуемо.       — Ты про Эшли? — спросил он, открывая глаза и сглатывая.       — А про кого ещё? — она усмехнулась, голос был ледяной. — Стоило тебе оказаться в своей голове, сразу захотелось посадить меня на член. Может, тебя ещё и связать? Или я сама должна догадаться, чего тебе надо?       — Заткнись, — Леон сжал женщину сильнее, утыкаясь лицом в её плечо. — Ты не она. Она так не говорит.       — А как она говорит? — женщина чуть склонила голову набок. — Mon amour...       — Нет, — он вздрогнул, слыша эти слова вновь. — Замолчи.       — Je t'aime...       — Это было не мне, — сказал Кеннеди, поднимая голову и глядя в красные глаза. — Ты любишь не меня. Ты любишь его. Кого-то из них. Я знаю.       Она не ответила. Только наклонилась ближе, почти касаясь его губ своими. Он замер. Хотел отстраниться, но не смог. Руки сами сжали её талию, притягивая ближе.       — Поцелуй меня, — прошептал Леон, сдаваясь себе. — Хотя бы так. Хотя бы во сне.       Она едва коснулась его губ. Нежно, почти невесомо, будто боялась разбить. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой иллюзии тепла. Её запах. Её губы. Её руки, скользящие по его щекам. И в этот самый момент, когда Кеннеди уже поверил, когда уже почти забыл, что это не Моро, лицо исказилось.       Красные глаза почернели. Волосы стали темнее. Черты заострились, стали холоднее, острее. И перед ним сидела уже не Фелиция. Ада. Настоящая. Такая же, как в его памяти. Красивая, недоступная, с этой своей лёгкой, опасной улыбкой.       Она поцеловала его. Нежно и страстно. Так, как они когда-то целовались в первый раз. Язык скользнул в его рот, пальцы запутались в волосах, и он не мог дышать. Не мог думать. Не мог сопротивляться. Она – его любовь. Боль. Наваждение. Страдание. Мужчина закрыл глаза, позволяя себе поверить. Позволяя себе утонуть в этом больном поцелуе, в её руках, в её дыхании, которое смешивалось с его. Брюнетка отстранилась, провела пальцем по губам Леона. Встала. Медленно провела пальцем по шее, плечам. Зашла за спину. Он повернулся в другую сторону. Не хотел смотреть на неё. Но перед глазами снова была она. Моро.       — Понравилось?       — Блядь, — он устало выдохнул, провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. — Да это нечестно. Почему даже в моём сне ты это делаешь?       — Делаю что? — шатенка улыбнулась, щуря глаза и сжимая его плечи двумя руками.       — Напоминаешь мне о другой.       — Это твоя любовь, Кеннеди, — она сказала это, будто самый неоспоримый факт в мире. Без насмешки, без жалости. — Что плохого в том, что ты целовал женщину, которую любишь?       Шатенка провела большими пальцами по его ключицам, вверх, к шее, остановилась у пульса. Чувствовала, как он бьётся. Женщина приблизилась к уху, обдавая его дыханием.       — Может, стоит выбрать себя? — прошептала она, чуть касаясь губами мочки. — Или, если так хочется быть любимым, может, стоит выбрать самый простой и самый наименее болезненный путь?       — О чём ты? — Леон проигнорировал первые слова, поднял руки и опустил их на её, сжимая кисти.       — О блондинке, конечно, — шатенка коснулась носом виска, прижалась грудью к спине, сквозь тонкую ткань майки он чувствовал тепло – или то, что должно было быть теплом. — Может, вот он, верный выбор? Не больно, не страшно, не сложно. Она будет смотреть на тебя с обожанием, не задавать вопросов, не требовать ответов. Просто быть рядом.       — Прекрати, — он подался головой ближе к ней, желая ещё прикосновений. — Ты знаешь, что это смешно, и издеваешься.       Она тихо засмеялась. Поцеловала его в скулу, Леон повернулся, не отпуская её рук, и оказался с ней лицом к лицу. В красных глазах отражался его собственный страх – мелкий, дрожащий, жалкий. Мужчина хотел потянуть её на себя, чтобы Моро снова коснулась его, прижалась всем телом. Хотел закрыть глаза, вспомнить их реальные объятия, обмануть себя, чтобы почувствовать то, что казалось ему самым честным в их отношениях. Объятия. Он так хотел её обнять.       — Моро, я хочу… — начал голубоглазый, но не успел закончить.       — Трахнуть меня, я помню, — она перебила, и в голосе мелькнула знакомая колкость. — Это ты уже говорил. Во сне. Наяву. В своих мыслях. Сколько можно, Кеннеди?       — Нет, я хочу… — он сжал её запястья сильнее, притягивая ближе, чувствуя, как её дыхание смешивается с его.       Леон не договорил. Потому что мир вокруг задрожал, рассыпаясь на миллион белых искр. Её лицо поплыло, расплываясь пятном света и теней. Он попытался удержать, схватить, зафиксировать, но руки прошли сквозь пустоту, как сквозь дым её сигарет.       Мужчина с трудом открыл глаза. В комнате было темно. Вечер или ночь – непонятно. Просто темно. Был он. Один. Были ощущения боли, одиночества и собственной ничтожности. Почему Моро? Почему он хотел, чтобы там, в пьяном сонном бреду, была она? И почему так сильно хотелось прижать её к себе, вдохнуть запах волос и закрыть глаза, чтобы в мире пропало всё – и остались бы только они вдвоём?       Кеннеди встал. Тяжело. Голова болела, тело ломило, во рту была смесь из чего-то непонятного с чем-то противным. Мужчина прошёл к столу. Всё осталось, как и в тот момент, когда его потянуло блевать: стакан, бутылка, овца, медведь. Он краем глаза заметил телефон, который вот-вот упадёт со стола. Взял его в руки. Одно непрочитанное сообщение. Скорее всего, от Эшли. Леон открыл смс. И замер.

07/21/2005

Ада В. (16:23): Отель Washington Hilton 1919 Connecticut Ave NW. Приезжай, поболтаем.       Мужчина смотрел на экран и не верил своим глазам. Чувствовал, как через телефон прямо в грудь бьёт, а потом разваливается холодная, липкая тяжесть. Не страх. Не радость. Что-то иное. Мерзкое. То, что он не мог описать никакими словами. Ада звала. Прислала адрес, написала «приезжай».       Кеннеди опустился на стул, сжал телефон в руке. Овца снова блеснула ядовито-жёлтыми глазами, их было видно даже во тьме. Медведь грустно лежал на боку, опираясь на свой голубой бант. Бутылка виски была почти пуста, стакан с отпечатками пальцев. Леон провёл рукой по лицу, собирая мысли в ладонь. Мыслей не было от слова совсем.       Мужчина поднялся со стула, пополз в ванную приводить себя в порядок. Он будет там. Что скажет – неясно. Что будет – тоже. Он наскоро умылся, почистил зубы, сунул голову под холодную воду. Вытерся насухо, натянул чистую футболку, джинсы. В зеркало старался не смотреть – боялся увидеть того, кто не знает, чего хочет. Ключи, телефон, бумажник. Всё. Овца и медведь остались на столе молчать и ждать. Леон вышел в ночь, не зная, вернётся ли.

***

      Это была старая кафешка азиатской кухни, спрятанная в середине жилого квартала, между круглосуточным мини-маркетом и прачечной. Обшарпанные стены, плакаты с лапшой, тусклый свет, который периодически мигал раз в три минуты. Пахло на удивление вкусно – запах вьетнамской лапши раздавался ещё на улице, заманивая посетителей смесью приправ. Столиков было немного. За одним из них, друг напротив друга, сидели две женщины. Повар этого места, огромный добродушный мужчина с особым отношением к каждому, улыбался, глядя в их сторону: нечасто он встречал таких разных по внешнему виду женщин вместе. Ада Вонг любила это место. Поэтому и привела сюда Фелицию Моро.       Запах жареного чеснока, имбиря и звёздчатого аниса заполнял всё помещение, заставляя потом одежду пахнуть так же ещё несколько дней. На столе между двумя женщинами стояли палочки, тарелки с едой, пустая банка газировки и две надкусанные булочки бао. Брюнетка пила чай из треснувшей пиалы, шатенка тянула колу из новой, полной жестяной банки с ярко-розовой трубочкой.       — Знаешь, — Моро протянула, оглядывая забегаловку, — я всё же больше люблю кофейни.       — Чего ещё ожидать от француженки? — Вонг усмехнулась, делая маленький глоток.       — А от азиатки, которая привела француженку в кафе с азиатской лапшой? — Фелиция чуть вскинула брови, улыбаясь. — Это что-то вроде культурного обмена?       — Если периодически делимся одним мужчиной, — Ада поставила чашку, чуть наклонилась, улыбаясь, — почему бы так же не поделиться любимой культурой?       Француженка усмехнулась, опуская светло-карие глаза в пол. Потом снова подняла взгляд на чёрные очи собеседницы. Она чуть прикусила нижнюю губу и слегка тряхнула головой. Мужчина обычный, культура любимая. Так и запомним.       — Я бы не назвала это обменом, — Моро снова сделала глоток из банки.       — А как бы ты это назвала? — Вонг чуть вскинула брови, ожидая ответа.       — Я бы назвала это… совместным пользованием. Без гарантии и возврата. Как каршеринг.       Ада замерла на секунду, потом рассмеялась негромко, с лёгкой хрипотцой, запрокидывая голову. Две женщины за соседним столиком обернулись, повар за стойкой довольно ухмыльнулся.       — Каршеринг, значит, — Вонг положила локти на стол, изящно складывая руки в замок и кладя на них голову. — До этого было догситтер. Сейчас – совместное пользование.       — Прости, — Моро тоже подалась вперёд, вглядываясь в красивое азиатское лицо. — Я забылась и пару раз лизнула твою собаку. Он был грустным, мне тоже стало грустно. Никогда не видела видео с милыми щенятами? Не хотела их погладить?       — Погладить – да, — Ада чуть задумалась, закатывая глаза. — Но не трахать.       — Не надо, — шатенка чуть ухмыльнулась. — Я его не трахала. Всё в рамках сомнительного приличия.       — Это как? — брюнетка недоверчиво приподняла бровь, двигаясь ближе. — Лизнула и не трахнула?       — Пенетративный секс – это так пошло, — шатенка прикусила губу, глядя в глаза брюнетки, которая не отводила от неё взгляда ни на секунду. — А поцелуи слишком интимны. Я стесняюсь.       — Ты шутишь, — Ада прищурилась, в чёрных глазах горел интерес. — Неужели ты сомневаешься, что он хорош? Я тебя уверяю, тебе понравится.       Фелиция опустила глаза на столешницу, где стояла недоеденная лапша. Она пробежалась карим взглядом по столу, пытаясь понять, что хочет брюнетка. Чтобы она занялась сексом с её мужиком? Это какой-то новый вид фетишей, о которых француженка ещё не знает? Моро подняла взгляд – чёрные глаза смотрели на неё внимательно, с особым любопытством. Красивое лицо с изящными стрелками не мигало, только длинные ресницы периодически дрожали.       — Не могу понять, — женщина положила руку на стол, прижимая пальцы к губам. — Чего ты хочешь?       — Хочу, чтобы ты не врала себе, — Ада моргнула, проведя языком по губам, будто слизывая что-то сладкое. — И попробовала хотя бы из интереса.       Фелиция откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу, взяла в руки банку колы, но пить не стала – только покрутила. Попробовать из интереса… даже для Моро такое потреблядское отношение к людям было в новинку. Попробовать из интереса можно было чужой круассан, но никак не мужика. Даже если очень хотелось. Кеннеди любил задавать вопросы после секса, а Моро вопросы не любила. Но если бы он задал, она бы ответила.       — Знаешь, есть один способ проверить, насколько он хорош, не раздеваясь, — она сделала паузу, стрельнув глазами в сторону Ады. — Спросить у тебя. Ты же пробовала. Расскажи. В подробностях. Мне надо сравнить с тем, что у нас было.       Ада усмехнулась, отставила пиалу, приблизилась к Моро ближе. Собеседница приблизилась к ней так же, отрывая спину от стула. Чёрные глаза смотрели на Фелицию из-под полуопущенных век, и в них горело что-то тёмное, давно не вытаскиваемое на свет. Фелиция с интересом вглядывалась в холодные, фарфоровые черты. С Вонг можно было бы писать картины и каждый раз находить в её красоте что-то новое. Шатенка любила женщин. Больше, чем мужчин, архитектуру и разговоры. Но в фаворитах всегда был чёрный эспрессо. Хотя стать, горечь и энергия, исходящие от брюнетки, с лёгкостью могли перекрыть любой чёрный кофе.       — Ладно, — сказала она негромко, почти шёпотом. Шатенка посмотрела на её пухлые губы, ожидая слов. — Но только потому, что ты просишь.       Моро не просила, просто хотела уколоть; азиатка это понимала. Но почему-то хотела ей рассказать что-то грязное, интимное, неприкрытое. Заинтересовать француженку, у которой явно был какой-то свой особый пунктик на разговоры о сексе. Ада не против поболтать, но только потому, что Фелиция смотрит на неё так, будто уже раздевает глазами. Медленно, смакуя, не торопясь. И от этого взгляда у самой Вонг начинает кружиться голова. Женщина помолчала пару секунд, заставляя француженку с интересом придвинуться ещё ближе – чтобы их лица были буквально в паре сантиметров друг от друга.       — Он стоял на коленях. Голый. Я была одета в платье, чулки, туфли. Он смотрел снизу вверх, и в его глазах было то самое желание, смешанное со страхом. Ты знаешь этот взгляд?       Фелиция кивнула, прикусывая губу от нетерпения в ожидании, что брюнетка скажет дальше. У Моро внутри всё тряслось от желания услышать историю из чувственного рта собеседницы. Ада это понимала и сделала голос ещё глубже, ещё интимнее. Это был странный разговор на странную тему. Обе это понимали, но вкус, который оставляли после себя произнесённые каждой из женщин слова, не давал просто взять и закончить так быстро.       — Я не прикасалась к нему. Не сразу. Я сказала: «Покажи, как ты хочешь меня». Он начал дрочить, глядя на меня. Медленно, не спеша, сжимая пальцы у основания, потом проводя по всей длине. Он смотрел на мои ноги, на туфли, на то, как я стою. Я не двигалась. Просто смотрела на него, на его руки, на то, как головка блестит от смазки, как он закусывает губу, чтобы не застонать.       Ада чуть закатила глаза, будто вспоминая эту картину. На самом деле просто хотела вызвать больше интереса у шатенки. И это получилось: у Моро загорелись глаза, а улыбка растянулась шире, словно та слышала самую интересную тайну в мире. Женщина положила вторую руку на стол, чуть сжимая дерево.       — Потом я подошла. Встала рядом, так близко, что он мог коснуться лицом моего бедра. Он замер. Я провела рукой по его волосам, сжала, запрокинула его голову и сказала: «Ты хочешь меня сейчас?» Он не ответил. Только сглотнул. Тогда я взяла его член в руку. Он был твёрдый, почти каменный. Горячий. И как же он пульсировал в руке.       Брюнетка выдохнула со звуком. Француженка метнула быстрый взгляд на её губы, откуда вышел чувственный звук. После снова вернула глаза на место, вглядываясь в чёрный туман красивых женских радужек. Аде льстило то, как Моро внимает её истории и с каким интересом смотрит на неё.       — Я провела большим пальцем по головке, собирая каплю, и поднесла палец к его губам. Я сказала: «Оближи». Он облизал.       Ада провела пальцем по своей нижней губе, точно вспоминая что-то очень личное. Медленно, почти лениво, от уголка к уголку, словно пробовала на вкус то, о чём только что говорила. Фелиция будто ощутила это прикосновение своими губами. Вонг это поняла, захотела тронуть её тёмную помаду, надавить на нижнюю губу, заставить приоткрыть рот. Но она остановила себя. Даже мысленно. Выдохнула, чуть усмехнулась, прищурила глаза и продолжила.       — Потом я взяла его за подбородок, заставила посмотреть на себя и сказала: «Трахни меня». Он не встал. Не двинулся. Просто остался на коленях. Тогда я развернулась, опёрлась руками о стену, чуть согнула ноги и сказала: «Бери. Я не повторяю».       — И он взял? — заинтересованно спросила Фелиция, чуть громче, чем хотела.       — Он вошёл в меня так медленно, будто боялся, что я исчезну. Сначала головку, потом чуть глубже, потом замер. Я чувствовала его дрожь, как его пальцы впиваются в мои бёдра, как Леон дышит. Часто и сбивчиво. Я не помогала. Не подсказывала. Просто ждала. А потом он начал двигаться. Медленно, глубоко, каждый толчок до конца. Я закрыла глаза и слушала. Его стоны, влажные звуки, своё дыхание. И когда он кончил, он не вышел. Остался внутри. Прижался губами к моему плечу, тяжело дыша.       Ада замолчала. Фелиция сидела не двигаясь, чувствуя, как внутри разливается тепло – неловкое, почти запретное. Моро хотела услышать все их истории в исполнении Вонг. Даже те, которые уже слышала от Кеннеди. Её слова, голос, губы, манера – это было что-то нереальное. Моро тысячу раз поняла Леона, что он в ней нашёл и почему так яростно хотел присвоить себе. Если бы француженка была на его месте, она бы вцепилась зубами в бледную кожу, не отпуская ни на секунду. Аду хотелось слушать – и не только слушать.       Фелиция выдохнула, отстранилась первой, словно после долгого и страстного поцелуя. Снова оглядела холодное фарфоровое лицо, которое смотрело на неё то ли с внимательным изучением, то ли с больным желанием. Моро смотрела так же, не отрываясь. Чувствовала что-то неясное, противоречивое и сомнительное. Но эти ощущения не пугали. Наоборот, Фелиции хотелось залезть в них пальцами и изучать внимательнее. В Вонг хотелось залезть пальцами тоже.       — Я завидую, — протянула шатенка.       — Мне? — удивилась азиатка. — Ты сама себя этого лишила.       — Ему, — Фелиция усмехнулась. — Но не суть. Раз всё так классно, сексуально и чувственно, почему ты ему не ответила?       Ада замерла. Её пальцы, которые только что гладили край пиалы, остановились. В чёрных глазах мелькнула не боль, не злость, а скорее усталость. Такая глубокая, что Моро почувствовала её почти физически. Глаза азиатки чуть потемнели, шатенка это подметила. Заметила и то, как Ада перестала трогать фарфор, как подушечки пальцев замерли на краю, как в жидкости отражалось что-то грузное, нерешённое, непонятое.       — Я не умею, — сказала брюнетка, откидываясь на спинку стула. — Не так, как он хочет.       — А как он хочет? — Моро вопросительно приподняла бровь.       Моро вправду казалось, что Кеннеди много и не надо. Достаточно было сказать: «Жди меня всю жизнь». Он бы ждал. Не задавал вопросов, встречал счастливо у порога, виляя метафорическим хвостом. Просто Вонг надо было сказать. Одно слово. Ему этого было достаточно. Так считала Фелиция. Ошибалась, конечно, но только потому, что не хотела думать и копаться в этом всём. Ей проще было считать, что Леону достаточно иллюзии того, что брюнетка его выбрала. Выбирать было не обязательно, достаточно просто сказать или приказать. Но где-то глубоко под рёбрами Моро знала, что врёт себе. Потому что сама бы не согласилась на иллюзию. И Кеннеди тоже.       — Надо уметь быть рядом, — Ада отвела взгляд в сторону, на запотевшее окно. — Надо уметь ждать. Уметь не требовать. Я не умею. Я всегда хочу больше. Быстрее. Ярче. А он… он не для яркого. Он для долгого. Того, которое не видно сразу.       Шатенка молчала. Была не согласна. Ей казалось, что всё это – её личная блажь. Вонг сознательно играла в то, что не могла вынести, но продолжала. Моро казалось это глупым, расточительным. Не можешь дать что-то больше – скажи. Не можешь быть рядом – скажи. Не можешь не быть сучкой – скажи. К чему все трудности? Иногда Фелиция сама для себя была прямой и тупой, как струна. Она тоже любила убегать, но всегда хотела, чтобы её догоняли, а когда не хотела – говорила сразу. Отрезала. Не мучила. И сама не мучилась.       Француженка смотрела на красивую, холодную, недоступную женщину напротив и чувствовала, как внутри поднимается непонимание. Картина не могла открыться ей полностью, она не могла увидеть, как сияют или гаснут их отношения. Не могла понять. Хотя очень хотела. Желала чужой большой любви. Одновременно понимала и не понимала, почему они оба по-своему страдают от этих отношений, почему не могут вылезти и почему существуют в них так долго. Моро смотрела на чёрные пряди волос, которые изящно падали на лицо, смотрела, как Вонг разглядывает своё отражение в пиале, смотрела на неё и хотела задать ещё тысячу вопросов, но задала только один.       — Может, ты просто боишься? — спросила Моро тихо, словно боясь, что Вонг, услышав о страхе, растворится, оставив её без ответа.       — Возможно, — Ада кивнула, взяла пиалу, сделала глоток.       Чай давно остыл. Кола выветрилась. Они сидели. Вонг разглядывала чашку в своих руках и мутную жидкость в ней. Фелиция смотрела на брюнетку, пытаясь запомнить её черты, чтобы сделать набросок. Между ними было молчание, но оно ничего не портило. Эта тишина была красноречивей любых слов. Через некоторое время шатенка, закончив подмечать все черты собеседницы, чуть наклонила голову набок, будто заметив что-то ещё. Так и было. Поток вопросов в голове француженки не иссяк, только прибавился. Фелиция смотрела на женщину, которая могла бы сделать себя чуть счастливее, если бы хотя бы на минуту позволила себе слабость. Но она бы не позволила, никогда. От этого было тяжело. Тяжело от того, что сама бы Моро так не смогла. Женщина чуть приподняла голову, открыла рот, выдохнула.       — Ты напишешь? — француженка мотнула рукой. — Ему? Раз уже в городе.       — Для чего? — Ада подняла взгляд с чашки, переведя его на женщину.       — Поговорить, — Фелиция пожала плечами – просто хотела, чтобы Леон получил ответ, уже любой. — Признай, игнорировать и бегать – это так по-детски. Теперь я хочу, чтобы ты не врала себе. Почему не сказать о том, что тебя привлекает исключительно секс?       — С чего ты взяла, что меня привлекает только секс? — спросила она тихо, почти шёпотом, не для того, чтобы их не подслушивали, а просто потому, что собственный голос казался ей слишком громким.       — А что ещё? — Моро не отвела взгляд. — Ты говоришь: «не умею быть рядом», «не умею ждать», «хочу больше, быстрее, ярче». Это не про любовь. Это про страсть. Про игру. Про напряжение, которое разряжается в постели. А когда заканчивается – ты уходишь. Потому что не знаешь, что делать с тишиной.       — Это не так, как ты видишь, — Вонг устало выдохнула. — Всё труднее. Не заставляй меня оправдываться или объяснять.       — Я не буду, — Фелиция отвела взгляд. — Мне это не нужно. Просто хотя бы попытайся. Ты поступаешь очень жестоко.       Ада не ответила. Ни кивнула, ни мотнула головой. Только внимательно ещё раз глянула на француженку, которая что-то высматривала на полу. Вонг пробежалась по смуглой коже в белой майке, аккуратной линии плеча, выступающим ключицам. Кеннеди подождёт. Он умеет. Сейчас просто хотелось посмотреть на француженку подольше – как она неловко смотрит на пол, пытаясь сохранить шаткое равновесие их разговора.

***

      Номер отеля был дорогим. Светлым, большим и холодным. Бежевые стены, кровать с идеально натянутой простынёй, окно во всю стену. За стеклом – ночь. Тёмная, как уже ставшие чужими женские глаза, глухая к чужой боли и безразличная ко всему вокруг. Леон не был тут ни разу, но чувствовал себя так, будто возвращался в это место тысячу раз. И каждый раз выходил разбитый. Ненужный. Использованный. Алкоголь, оставшийся в организме, влиял на него странно. Он всё ещё был пьян: выпито до этого было слишком много, но на первый взгляд то, что он нетрезв, было не сказать – стоял ровно, говорил чётко, только в голове тёмный, густой, липкий туман обволакивал мысли, сковывал их и не давал ясно думать.       Кеннеди пришёл сюда с одним желанием – поговорить. Только разговор. Ничто другое его не интересовало. Он хотел ответа, уже было не важно какого. Да, нет, мне нужно подумать. Его устроит всё. Просто пусть эта женщина скажет хоть что-то, что не будет касаться работы, секса или её вечных побегов в никуда. Пусть скажет, кто они друг другу. Пусть скажет, что есть за этим всем. Или хотя бы скажет, нужно ли ему дальше ждать. Мужчина устал додумывать, устал бегать и не догонять, устал, что она возле, но никогда не рядом.       Леон стоял возле двери, Вонг стояла рядом, в трёх шагах. В белой рубашке нараспашку, с мокрыми волосами, босиком. Без макияжа. Красивая, холодная и почему-то уже такая чужая. Мужчина смотрел на женщину. Не на тело – на лицо. Спокойное, поглощающее его взгляд. Пытался понять, о чём она думает, что ему сейчас скажет. Слов в голове не было. Точнее, все они казались глупыми, скучными и бессмысленными. Поэтому можно было считать, что их и не было. Он хотел бы начать говорить, но не мог. Был всё ещё пьяный и слишком трезвый одновременно, чтобы выдумывать вежливости или играть в нормальность. Леон просто стоял и ждал. Потому что ждать он умел. Это единственное, чему она научила его по-настоящему хорошо.       — Я приехал, — сказал он, хотя это и так было очевидно, – просто уже хотел перестать молчать.       — Я вижу, — Ада не двинулась с места, скрестив руки на груди.       — Ты хотела поговорить, — Леон не знал, как начать: она написала «поболтаем», но в итоге они просто молчат. Как же тишина его угнетала. — Скажи что-то.       — Что ты хочешь услышать? — Вонг спросила его, словно это он напросился сюда, а не она его дёрнула среди ночи.       Кеннеди усмехнулся, провёл рукой по лицу. Ада Вонг есть Ада Вонг. Чего он вообще ожидал? Искреннего излияния души? А свадьбу с последующим выводком маленьких азиато-американцев не надо сверху? Кеннеди – тупая псина, понял он сам для себя в этот момент. Понял, почему она так к нему относится. Потому что стоит только сказать, только приманить лживыми словами, что они поговорят, что-то решат, – и он тут. Ждёт, когда на него наденут ошейник, всадят новый поток электричества в шею и дадут вкусняшку в виде вагины. Он так устал быть собакой. Ходить на поводке, которого даже не видно, но который душит при любой попытке шагнуть в сторону. Ждать. Надеяться. Смотреть в глаза и не видеть в них ничего, кроме своей собственной жалкой надежды. Мужчина хотел быть человеком. Поговорить, не унижаясь. Услышать, не выпрашивая. Уйти, не оглядываясь.       Ему так хотелось уйти. Леон понял для себя, что они ничего не решат. Никогда. Он тут для того, чтобы её развлечь. Кеннеди ей не нужен. Голова всё ещё болела от выпитого, но здесь, в этом номере, с ней боль казалась другой. Пустой и бесполезной. Как он сам.       — Скажи, что ты не вернёшься, — сказал он. — Скажи, что это был последний раз. Скажи что-нибудь, чтобы я перестал ждать.       Ада смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно подошла, остановилась в шаге. Её пальцы коснулись его запястья легко, почти невесомо. Вонг провела подушечками по руке нежно. Как никогда прежде. Но от этой мягкости хотелось сдохнуть. Почему ты не могла сделать этого раньше, хоть раз? Когда хотелось тепла? Почему сейчас, когда хочется сбежать, ты другая?       — Я не могу этого сказать, — тихо сказала брюнетка. — Потому что не знаю, вернусь или нет.       Конечно, она не знает. И он не знает. И никто, блять, не знает. Но сейчас, стоя там, рядом, он понимал, что она может вернуться тысячу раз, но он уже не хочет этого. Леон не хочет ничего от неё. Просто хочет уйти. Забыть всё это, как страшный сон. Она выпила его до дна, и на дне он не нашёл истины. Потому что с самого начала, с самого их первого раза истины не было. Была её похоть, их страсть, его желание – и за этим ничего. Химера. Обман. Заблуждение. Мираж. Всё это было про «казаться», а не «быть».       — Как всегда, — он горько усмехнулся, не отнимая руки.       — Как всегда, — она не отвела взгляд.       Леон смотрел на неё. На это красивое, холодное лицо, на идеальную линию скул, на губы, которые целовали его, но никогда не говорили того, что он хотел услышать. И чувствовал, как внутри поднимается то самое липкое, тягучее, почти забытое. Не боль. Не злость. Усталость. Такая глубокая, что даже дышать стало тяжело.       Ада прильнула к его губам. Ласково и трепетно. Леон не смог не ответить, но не потому, что хотел её поцелуя. Просто хотел нежности – чужой и фальшивой, но нежности. Пусть будет так. Они поцелуются, он сделает, что она хочет, и уйдёт. Сам. Не потому, что Ада захочет, а потому что Кеннеди получит то мнимое и фиктивное в виде трепета, и этого наконец-то будет достаточно. Ему не нужно будет ничего после. Достаточно будет сейчас.       Поцелуй был долгим, страстным, мокрым. Леон сжимал её талию, прижимал к себе. Ада обвила его плечи, зарылась руками в волосы, углубляя и без того глубокий поцелуй. Кеннеди подхватил её на руки, не отрываясь от губ. Она обвила его ногами, прижалась теснее, и он понёс её к кровати. Медленно, не торопясь, будто нёс что-то очень хрупкое, что могло разбиться от резкого движения. Вонг не сопротивлялась, только пальцы вцепились в его широкие плечи, дыхание чуть сбилось – то ли от того, что она чувствовала, как напряжено его тело, то ли от собственного возбуждения.       Мужчина опустил её на белоснежную простыню. Нехотя разорвал поцелуй, стянул с себя футболку, швырнул в сторону, но недалеко, чтобы потом долго не искать. Навис над женщиной, опираясь на локти. Прошёлся рукой по телу под белой расстёгнутой рубашкой. Трогал грудь, чуть сжимая. Нежная кожа, идеальная, тёплая, приятная. Вонг тоже прошлась рукой по его фигуре, по шее, по ключицам. Кеннеди разглядывал её, Ада позволяла, сама смотрела в ответ. Они трогали друг друга, изучали. Мужчина наслаждался видом, бархатной кожей под пальцами, тем, как она смотрит на него, как касается сама. Но больше ничего в это не вкладывал. Это было приятно, даже хорошо. Но не больше.       Тёмные соски затвердели ещё до того, как он их коснулся. Мужчина наклонился, широким и влажным движением языка прошёлся по груди, оставляя за собой влажную дорожку. Ада слегка двинулась навстречу, отвечая на ласку. Он прошёлся ещё раз, ощущая во рту вкус её кожи. Скользнул по ложбинке между грудей, брюнетка сжала его плечи, чуть царапая кожу. Леон целовал её шею, место за ухом, сжимал бёдра. Ада обхватывала его ногами, прижималась к ширинке, касалась голой грудью его груди, проходилась губами по его волосам.       Его руки скользнули ниже, схватились за край кружевного белья. Вонг возбуждённо дрожала, давая понять всем телом, что хочет большего. Он стянул с неё трусы медленно, почти лениво, проводя тканью по внутренней стороне бёдер. Она выдохнула, запрокидывая голову. Леон нашарил замок штанов одной рукой, быстро расстегнул. Снимать полностью не стал – не видел смысла. Оттянул резинку трусов, член выскользнул наружу, уже твёрдый, пульсирующий, с прозрачной каплей на головке, которая блеснула в свете комнаты. Он стоял так, сжимая её бедро, чувствуя, как его дыхание смешивается с её, как она смотрит на него снизу вверх чёрными глазами, влажными, ждущими. Леон не спешил. Просто смотрел в ответ, держа член у её входа, касаясь головкой влажных складок, дразня, но не входя. Ада выгнулась, пытаясь принять его, но он не дался. Замер. Секунду. Другую.       Вошёл резко. До упора, до конца. Чувствуя, как упирается во что-то в глубине. Она сжалась, закатила глаза, застонала. Леон накрыл её губы своими, забирая себе чувственный стон. Мужчина целовал её, не двигался, посасывал нижнюю губу, слегка прикусывая. Ада с силой сжималась и разжималась, ноги крепко обхватывали его бёдра. Её язык скользнул в его рот, настойчиво и требовательно. Он не сопротивлялся, ласкал в ответ её язык своим и начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок до основания, каждая пауза слишком долгая, чтобы она успела выдохнуть, но слишком короткая, чтобы успокоиться.       Кеннеди двигался внутри неё плавно, не сбиваясь с ритма. Ада отвечала, подаваясь бёдрами навстречу, сжимая его ногами, царапая спину. Её пальцы скользили по его лопаткам, по позвоночнику, сжимали ягодицы, притягивая ближе, глубже, сильнее. Леон целовал её шею, ключицы, грудь, покусывая, засасывая кожу, оставляя следы. Брюнетка запрокидывала голову, открывая горло, и он принимал подарок, проводил языком по тонкой коже, чувствуя, как бьётся пульс, как азиатка дрожит под ним, как её пальцы вцепляются в его волосы, сжимая.       Мужчина ускорился. Не потому, что хотел кончить. А потому, что Вонг была близко. По тому, как её дыхание сбилось, как она закусила губу, как её бёдра двигались в такт, как женщина сжималась вокруг него, пульсируя. Леон вошёл в неё ещё раз глубоко, сильно – и Ада кончила. С хриплым стоном, который он поймал губами, не давая вырваться наружу. Женщина вцепилась в него, сжалась, замерла на секунду, а потом выдохнула шумно, облегчённо, уткнувшись лицом в его плечо.       Леон замер. Остался внутри. Чувствовал, как её тело расслабляется, как пульсация затихает, как пальцы разжимаются, как женщина тяжело дышит, прижимаясь к нему всем телом.       Ада положила руку ему на грудь. Смотрела на него долго, изучающе. Леон не отводил взгляд. Вонг не чувствовала в себе того, что обычно. Он не закончил. Кеннеди просто смотрел на неё, проходился губами по лицу – и ничего больше. Женщина гладила его спину, приходясь по шрамам и тёплой коже. Мужчина чувствовал, как её пальцы гладят его, как она дышит, как её тепло перетекает в него – чужое, временное, не его.       Леон поцеловал её в последний раз. На сегодня. Отстранился. Поправил брюки, пряча возбуждённый член. Женщина приподнялась на локтях, смотрела на него, не до конца понимая, что он собирается делать. Кеннеди потянулся к своей футболке, быстрым движением надел. Машинально прошёлся ладонью по лицу, по губам, будто вытираясь от чего-то. В голове пусто. Даже мысли, укутанные туманом, куда-то пропали.       — Ладно, — мужчина слез с кровати, повернулся к двери. — Пиши, если захочешь. Пока.       Кеннеди вышел. Просто ушёл. Потому что хотел уйти с самого начала. Потому что не хотел кончать в неё. Потому что не хотел ничего больше. Хотел выйти на улицу, сделать вдох полной грудью. И выпить чего-то ещё.

***

      Леон пошёл. Ни к такси, ни к метро. Просто пошёл в сторону, где, как ему казалось, был его старый бар. Тот, в котором он сидел, когда думал, что всё идёт к чертям. Сейчас Кеннеди не думал. Просто переставлял ноги, вдыхал и выдыхал, чувствовал, как алкоголь медленно отпускает, оставляя после себя пустоту и странную, почти пьяную ясность.       Он прошёл мимо бара. Даже не взглянул на вывеску. Только ускорил шаг. А потом побежал. Не от кого-то. К кому-то. К ней. К Фелиции. Он не знал, зачем. Не знал, что скажет. Не знал, откроет ли она. Не знал, захочет ли слушать. Но ноги несли его сами, в такт сердцу, которое наконец-то, казалось, начало биться ровно.       Кеннеди добежал до её дома. Поднялся на лифте, потому что сил на лестницу уже не было. Вышел в знакомый коридор, подошёл к белой матовой двери. Постучал. Тихо. Потом громче. Потом настойчиво, кулаком, не давая ей проигнорировать.       Дверь открылась. Фелиция стояла на пороге. В рваных джинсах. В белой майке. Глаза жёлтые, злые. Но главное – не красные и не пустые. За ухом карандаш, волосы в неаккуратном пучке. Моро. Настоящая. С сучьим выражением лица, с характерной позой. С тотальным непониманием в глазах.       — Ты адекватный? — она зло прошипела, хмуря брови. — Ты зачем так долбишь? Два часа ночи.       — Прости меня, — мужчина, не дожидаясь приглашения, вошёл; женщина отступила, пропуская, но ему это было не нужно. Он протянул руки, обхватил стройное тело и прижал к себе. — Прости меня, — Леон сжал её с силой, уронил голову на плечо, втянул знакомый запах.       Женщина опешила. Растерялась. Руки были плотно прижаты к её собственному телу, потому что он буквально вжимал её в себя. Она стояла, не сопротивлялась, впервые за долгое время не знала, что сказать и что сделать. Мужчина обнимал её, чувствовал женское дыхание, сердцебиение и хотел остаться с ней здесь навсегда. Держать её в своих руках и никогда не отпускать. Забыть обо всём и оставить только моменты с ней. Где они вдвоём. Где она его. Но чтобы это не было обманом, чтобы Фелиция стала его, а он её. Чтобы никого после. Чтобы завтра не наступило без её глаз, голоса и рук. Только она, Моро.       — Кеннеди, — Фелиция попыталась вывернуться, но он сжимал её так крепко, что не получилось и шевельнуться. — Прекрати, я не злюсь. Наверное. Просто не долби так сильно в дверь по ночам.       — Не буду, — мужчина не отпустил, продолжал вдыхать её запах, сжимая в своих объятиях. — Прости меня.       — Да отпусти ты меня, — шатенка психанула, опять попыталась дёрнуться, но безуспешно: Леон был больше, сильнее и слишком нуждался в этих объятиях. — Или я тебе карандаш в глаз воткну.       — Не хочу, — Кеннеди глухо отозвался, прижимаясь носом к шее француженки. — Можешь ткнуть.       Моро замолчала. Подумала пару секунд. Потом наклонила голову, касаясь щекой его щеки.       — Отпусти хоть чуть-чуть, я вытащу руки и обниму тебя в ответ, — Фелиция сказала это устало, глядя в открытую дверь, которую так и не успела закрыть.       Леон не двигался до этого, но сейчас окончательно замер. «Обниму тебя в ответ». Слова острой болью прошлись по груди. Но боль была приятная, тягучая, не злая. «Обниму тебя в ответ». Мужчина снова повторил эти слова у себя в голове. Они растекались медовой сказкой в мыслях. Обнимет в ответ. Его. Сейчас. Он ослабил хват, но голову не поднял. Хотел и дальше, чтобы она касалась его щеки своей. Фелиция молча обвила его талию, оставила руки на пояснице. Просто стояла. Чувствовала, как Леон дышит ей в шею, как сжимает тело, как не может отпустить. Или не хочет.       — От тебя воняет потом, — Моро помолчала. — И сексом.       Кеннеди стушевался. Ладно пот, но вот запах другой женщины… ему не хотелось, чтобы она его чувствовала. Леон отстранился, отошёл дальше, протянул руку в коридор, нащупывая ручку двери, и захлопнул её.       — У меня был секс с Адой, — сказал он слишком виновато.       — Ты похвастаться пришёл? — женщина открыла рот в непонимании, чуть хмуря брови.       — Мне не понравилось, я не кончил, — Леон не понимал, зачем ей это сейчас говорит.       — То есть ты пришёл пожаловаться? — она усмехнулась, не отводя взгляд.       — Нет, — Кеннеди не понимал, что несёт и зачем это делает; лучше бы просто заткнулся. — Я не знаю. Хочешь, чтобы я ушёл?       Фелиция скрестила руки на груди, прищурилась. Жёлтые глаза блестели в полумраке не зло, а скорее с каким-то странным, почти больным любопытством.       — Слушай, Кеннеди, — она сделала паузу, чуть усмехнувшись. — Если ты пришёл сюда кончать, потому что там у тебя не получилось, — Моро кивнула в сторону двери, — то я могу посмотреть. Правда. Сяду в кресло, ногу на ногу, и буду смотреть. Дрочи. Хоть на меня, хоть на неё, хоть в потолок. Но только руками. Я не помощник. Я зритель. Платное, между прочим, удовольствие. Но для тебя первый раз бесплатно.       Шатенка усмехнулась, развернулась и пошла в гостиную, не оборачиваясь. Мужчина остался там, глядя ей вслед. Смотрел на ноги, на бёдра, на спину. Он не понял: это шутка или она серьёзно? Но покраснел. Не хотел, но так вышло. В этот раз решил не гадать, разулся и пошёл за женщиной.       — Это шутка? — тихо спросил Леон.       Женщина стояла спиной, убирала чертежи со стола в ящик. Повернула голову, глядя на его растерянное, смущённое лицо.       — У тебя с отсутствием оргазма чувство юмора тоже пропадает? — Фелиция засмеялась, отворачиваясь; её смешило то, что он воспринял такую глупую шутку всерьёз. — Ты правда подумал, что мне сейчас хочется посмотреть, как ты дрочишь?       — Я не знаю, — мужчина не нашёлся с ответом. — А чего ты хочешь?       Женщина закрыла ящик, выпрямилась, повернулась к нему. Жёлтые глаза блестели, на губах играла улыбка. Не колкая, а какая-то почти тёплая, живая.       — Я? Ничего, — Моро повела плечами, разминая их. — А ты?       — Обнять тебя, — Кеннеди ответил честно. Он снова хотел сжать её в своих руках, почувствовать запах, дыхание, руки на своём теле. Стоять щека к щеке.       — От тебя воняет другой женщиной, — она приподняла бровь, скрещивая руки на груди. — А ты лезешь обжиматься. Это... как-то унизительно. Даже мой первый муж такой херни не делал.       Моро не злилась. Просто констатировала факт. Смотрела на него: виноватое лицо, красные щёки, сжатые руки. Внутри что-то защемило. Не ревность, не обида. Что-то другое. По сути, она сама сделала так, чтобы Ада ему написала. Фелиция ждала другого эффекта, но вышло то, что вышло. Вот он перед ней. Виновен без вины. Леон ничего ей не должен. Собственные мужья не корили себя в мимолётных связях и неадекватном поведении, так почему сейчас мужчина, который ей не принадлежит, стоит, жмётся, просит обнять? Это было самое странное за весь их период взаимодействий. Не считая бужирования пениса.       — Прости меня, — Кеннеди смотрел на неё исподлобья, в глаза лезла чёлка, но он не двигался – боялся лишних движений.       — За что ты извиняешься? — Фелиция не издевалась, правда не понимала, зачем Леон это повторяет. — Ты не мой мужчина…       — Нет, Моро, я твой, — перебил он тихо, но твёрдо.       Женщина открыла рот в непонимании, закрыла. Как рыба. Слов не было, она часто моргала, смотрела на него и не понимала. Это её бред от смены таблеток, сладкий сон или пугающая реальность? Фелиции казалось, что всё сразу. Глупый Кеннеди с его глупой привязанностью и преданностью собаки. Глупая Моро, которая лезет туда, куда не просят, а потом стоит потерянная, не зная, что сказать.       Мужчина и сам не понял, откуда взялись в нём эти слова. Не планировал. Не думал. Они просто вырвались сами, помимо воли, будто сладостное наваждение, которое жило в нём всё это время. С момента его первого «не уходи», её первого касания, с того, что довериться ей в какой-то момент стало проще, чем дышать. Леон сказал это, потому что это было единственное верное и честное, что осталось в нём сейчас. Не ложь. Не надежда. Не попытка что-то получить. Просто правда. Голая, неудобная, пугающая, но правда. Теперь он её. Её пёс. Её раб. Её мужчина. Неважно. Эта аксиома, вставшая между ними, не требующая одобрения и не боящаяся быть опровергнутой. Это всё просто есть. Как его дыхание, как её жёлтые глаза.       «Хорошо. Ты мой». Она не согласилась – мысль сама скользнула в неё. Отдалась эхом в пустой голове, ударилась о горло, не позволяя сказать это вслух. Почему она соглашалась с ним? Почему захотела его? Почему забыла, что он чужой? Нахер это всё. Моро сожрёт его, если Леон так хочет. Но только пусть не ноет потом. Любовь Фелиции была больная, зависимая, страстная. Если Кеннеди хочет получить её – получит. И получит в самой извращённой и нездоровой форме. Леон пожалеет о своих словах, пожалеет о своём примитивном желании быть её мужчиной. Он будет её псом, рабом, мужиком. Неважно. Будет подле неё, будет на коленях, будет смотреть снизу вверх – и не дай бог ему на секунду усомниться в своём желании.       Женщина шагнула навстречу. Вытянула руку, схватила его за щёки, сдавила с силой. В янтарных глазах загорелось то, что она тушила всё это время: неутолимая жажда его крови, страданий и зависимости. Моро была психопаткой, знала о себе это давно, глушила страшные желания совестью, но сейчас…       — Ты мой? — спросила она, и голос был ровным, спокойным, но зрачки расширились настолько, что желтизны в них больше не было. Только тьма. Её личное, отчаянное желание поглотить его полностью.       — Твой, — он видел в её глазах то, что не видел до этого ни в ком.       Странное помешательство сияло новыми красками, и это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Француженка с силой сжимала его лицо, но он хотел большего. Хотел этого неистового помешательства, хотел утонуть в ней, хотел стать таким же. Теперь Леон не просто хотел быть её – мужчина хотел, чтобы она была его. Чтобы они были вместе в своём истерическом безумии, где нет света, есть только их личная бесконечная тьма.       — Ты пожалеешь, — женские пальцы дрожали, но не от страха, а от силы, с которой Фелиция давила на его лицо.       — Никогда, — у Кеннеди не получилось сдержать смешок.       — Я тебя сломаю.       — Пожалуйста, — его собственные руки дрожали, висели безвольными нитями вдоль тела.       «Сломай меня, Моро. Сломай меня, моя госпожа. Я умоляю. Сделай это. Я отдаю себя тебе, взамен прося только твои пальцы на моей глотке, которые с силой будут сжимать до потери сознания».       Фелиция не выдержала. Рванула его на себя, впилась в губы жадно, больно, по-звериному – не целуя, а пожирая. Кусала, втягивала его язык, вжималась всем телом, будто пыталась продавить сквозь кожу, забраться под неё, стать частью его. Леон застонал. Не от боли – от восторга. Вцепился в её талию, прижимая к себе так сильно, что хрустнули кости, и не отпускал. Мужчина чувствовал, как пальцы женщины впиваются в его затылок, как она дрожит, как теряет последнюю нить адекватности, и это было лучше любого оргазма. Лучше всего, что с ним случалось. Они целовались долго, жадно, не дыша, не моргая, не думая. Мир вокруг перестал существовать – только её губы, её язык, её запах, её руки, которые сжимали его так, будто Кеннеди был единственным, что удерживало Фелицию на земле. Или, наоборот, тянуло в бездну. Ему было всё равно. Он хотел в эту бездну. С ней. Навсегда.       Женщина оторвалась первой, тяжело дыша, с разбитыми губами, с расширенными зрачками, с глазами, которые снова стали жёлтыми, но в них не было ничего, кроме тьмы. И его собственного отражения. Мужчина сполз на пол, вставая на колени, глядя на неё снизу вверх. Прижимался к её телу. Кеннеди смотрел на неё и не мог оторваться. Это было безумие. Их личный ад наслаждения, который не вылечить никакими таблетками. Это не уйдёт от них с годами.       Моро сдалась. Не словами – телом, глазами. Каждой клеткой своего организма, каждым новым ударом сердца. Он получил её. Навечно. Не потому что заслужил. Не потому что выпросил. А потому что они оба устали притворяться, вести бессмысленную игру. Слова пусты. Всё было и так ясно. Достаточно того, как её руки сжимают его плечи, как он сам прижимается грудью к женским коленкам. Это был не финал. Это было начало. Их начало. Искреннее, безумное, прекрасное.