Слëзы на мишуре

      Он стоял под окном, прижавшись к холодному камню, и смотрел сквозь заиндевевшее стекло, расписанное серебристыми папоротниками. За ними плясал огонь в камине, а в центре комнаты, упираясь макушкой в потолок, стояла величественная ель. Воздух, вырывавшийся через щель в раме, был густым и сладким: хвоя, тёплый воск свечей, имбирное печенье с корицей и ванилью, и где-то под этим — тонкая нота духов Лили, напоминающая о летнем луге.       Джеймс нёс огромную картонную коробку, расписанную вручную золотыми звёздами, из неё выбивались пёстрые хвосты мишуры. Он был в толстом тёмно-бордовом джемпере, волосы взъерошены, как всегда, а на переносице съехали очки в роговой оправе. Лили, в платье цвета лесной зелени и с таким же алым, как её волосы, шарфом на плечах, смеясь, поправляла ему их. Щёки её горели румянцем морозного вечера и радости.       Человеческое сердце в собачьем теле заколотилось, смешав страх с жадной надеждой. Он сделал круг по саду, где снег лежал пушистым синим одеялом, а потом, набравшись духа, поскулил у двери, оставляя на дубовой поверхности отпечаток мокрого носа.       Дверь распахнулась — хлынул поток тепла, света и музыки — нежной Рождественской мелодии. Сириус со вздохом опустил голову: лохматый, чëрный, как самый настоящий чëрт, искусанный блохами, для которых был и обеденным столом, и кровом, и местом для свиданий. Бежав сюда из родового поместья, он не встретил ни единого доброго взгляда… или просто слишком спешил. В оставленном позади мире никогда не пахло так сладко, как у Поттеров. В оставленном позади мире он, наверное, более гармонично смотрелся.       — Джеймс, посмотри! Совсем замëрзший, — голос Лили был таким же тёплым, как воздух её дома. Джеймс появился за её плечом, и Сириус невольно поджал хвост. Но взгляд друга был нарочито беспечным.        — Бедолага. Видимо, учуял твой фирменный пирог, — сказал он, и в его карих глазах, за стеклами очков, мелькнула до боли знакомая озорная искра. Узнал. — Что думаешь? Пустим этого бродягу погреться? На одно Рождество?       Лили наклонилась. Её рыжие волосы, как языки пламени, упали вперёд, когда она протянула руку, чтобы погладить его по мокрой от снега голове.       — Конечно, возьмём. Заходи, дружок.       И вот он внутри, в этом коконе счастья.       Когти постукивали по полированному паркету. Он помогал, как мог: ловил на лету пушистую красную варежку, которую Джеймс в шутку кинул ему; осторожно приносил в зубах лёгкие гирлянды из разноцветных магических фонариков, которые сами тихо переливались всеми цветами радуги.       — Умный пёс, — улыбалась Лили, развешивая на нижних ветках фигурные пряники в глазури. — Смотри, он подаёт тебе именно зелёные огоньки.       — Не пёс, а прямо волшебник-дизайнер.                     Когда последнее украшение — хрустальная звезда, сверкающая, как настоящий алмаз, — заняла своё место на макушке, Джеймс и Лили застыли, обнявшись. Она положила голову ему на плечо. Они улыбались, освещённые мягким светом фонариков, отбрасывающим на их лица золотистые блики. Сириус сидел в ногах, на тёплом ковре, впитывая каждую деталь: как играл огонёк в очках Джеймса, как искрилась на рыжих волосах Лили серебристая мишура.       Сириус смотрел неотрывно и чувствовал, как что-то горячее подкрадывается к самым зрачкам его глаз.       Я защищу вас, Джеймс. Клянусь. Ничто и никто не тронет этот свет. Пока я жив.

***

      Холод. Абсолютный, выворачивающий душу наизнанку холод Азкабана, навсегда въевшийся в кости. Вместо золотой гостиной — занесённое колким снегом поле, чёрные зубья голых деревьев на фоне свинцового неба.       Сириус стоял на четырёх лапах, дрожа мелкой дрожью. Дыхание вырывалось клубами густого пара, каждый вдох обжигал лёгкие ледяной бритвой.       Вокруг — гирлянды, весёлые, разноцветные огни. Далёкий смех и запах жареного гуся — чужой праздник, чужая жизнь.       Перед ним — два имени на одном белом камне, припорошенном снегом.       Сириус не знал, как вырвал из-под обломков разрушенного дома ту самую гирлянду, которую по-прежнему бережно держал в пасти. Несколько потускневших, когда-то разноцветных фонариков — последний осколок прежнего света.       Он медленно, с благоговением, опустил голову и положил гирлянду на снег у подножия камня. Кружевные снежинки кружились в тихом танце, ложась на его измождённую спину, на гранит, на это жалкое подношение. Заметали следы, пытаясь превратить его в безмолвный призрак, в часть этого ледяного ландшафта.       Ветер смахнул густую, как смола, слезу — горькую свидетельницу двенадцатилетнего заточения, за которое он не весть о чëм передумал. Теперь же, пересилив дрожь, в его голове застыла лишь одна мысль. Нерушимая клятва, что твёрже гранита под лапами и яснее надгробных надписей: «Я отомщу за вас, Джеймс».       Затем он развернулся и исчез в ночи, унося с собой запах снега, пепла... и самого родного сердцу праздника.