Тихий свет на Гриммо

      Он наряжал ёлку просто так. От невыносимой тишины. От того, что в доме Блэков даже воздух, казалось, сковывало ледяное проклятие, а в груди горела старая, как мир, тоска. Сириус нашел старые украшения на антресолях – безвкусные и вычурные, которые ненавидел в детстве. Но теперь, в полутьме гостиной, они казались ему единственными свидетелями чего-то, что могло бы быть праздником. Гирлянда из потускневшего серебра и синего стекла вилась по ветвям старой ели. Он водил пальцами по холодным шарам, и в их отражениях видел человека, которому здесь не место. Он делал это не для него — для возможности представить, что дверь откроется и войдёт тот, кому эти огоньки могли бы улыбаться.       И дверь открылась.       Одним движением он затушил все свечи, кроме огоньков на ёлке, и скрылся в глубоком арочном проёме между книжными шкафами. Оттуда, из непроглядной тени, было видно и гостиную, и часть мраморного холла.       Сердце зашлось. Не Пожиратели. Не Снейп. Не Дамблдор.       Гарри.       От него веяло холодной улицей и выстраданным одиночеством.       Сириус узнал эту тоску. Последние годы она была его вечной спутницей.       Гарри брёл словно призрак по давно покинутым чертогам. Сириус хотел окликнуть. Хотел схватить его, обнять, но ноги будто вросли в пол. Кто он такой, чтобы вторгаться в его одиночество? Он – причина, по которой у этого мальчика не было своего дома. Его подарки под ёлкой – жалкая попытка залатать дыру, которую нечем заполнить. Да, он не предавал Джеймса и Лили... но должен был почуять крысу прямо рядом с собой. Он должен был стать для Гарри лучшим крестным, а не стыдиться лишний раз взглянуть в его глаза. В глаза Лили. В лицо Джеймса, который вдруг из лучшего друга превратился просто в отца Гарри, у которого он однажды «выклянчал место под ёлкой».       Боль — она... всё такая же. Носила имена его потерь. Звала с собой родными голосами.       Сириус наблюдал, как Гарри наконец переступил порог гостиной. Как его лицо, внезапно озарённое мерцающими огнями, смягчилось, а в широко раскрытых глазах появился доверчивый, хрупкий восторг. Как Гарри опустился на колени перед ёлкой и с благоговением коснулся грубой обёрточной бумаги со своим именем.       В этот момент что-то в груди его надломилось и встало на место одновременно. И будто бы сам Джеймс Поттер вернулся с того света, чтобы толкнуть его в спину.              Гарри обернулся. Сириус молча сжал его в объятиях, живого и тёплого. Молодого Джеймса с глазами Лили. Гарри зарылся лицом в его пиджак, а ему, беспомощному и ошеломлённому, осталось лишь осторожно гладить его по волосам, будто пугливую птицу.       А потом они сидели прямо на полу, под сенью ветвей, в самом сердце света, который отбрасывали огоньки гирлянды.       Сириус, привалившись к ножке кресла, держал в руках кружку с огневиски и не мог отвести от Гарри взгляда. Тот разворачивал подарки, разглядывал колдографии и о чём-то весело рассказывал.       Сириус кивал, ловил каждое слово. Но голос Гарри звучал в его голове единым, приглушённым порывом воздуха. Свободного. Того воздуха, который гулял по полям, где они с Джеймсом гоняли на мётлах. Он поймал себя на том, что улыбается уголками губ не тому, что говорит Гарри, а тому, как он говорит — с той же увлечённостью, с тем же легким взмахом руки, что и его отец.       От огневиски разгоралась кровь, мутнела голова. Он улетал. В прошлое. В те дни, когда он был достоин называться крёстным. Где-то вдалеке, из тёмных коридоров, доносилось брюзжание Кикимера, но оно лишь оттеняло тишину их маленького святилища под ёлкой, щедро одаривающей ароматом хвои.       Он так много хотел рассказать... Но слова казались пустыми и грубыми рядом с этой хрупкой реальностью — живым, дышащим мальчиком, который смотрел на его жалкие дары как на сокровища.       И тогда Сириус просто продолжил смотреть. Слушать. Пить огневиски. Позволяя голосу Гарри залечивать старые трещины в душе. Его боль, преданная и верная, никуда не ушла. Она сидела в уголке, тихая и знакомая. Но сегодня, в этом кольце теплого света, под плеск огня в камине и шелест обёрточной бумаги, она умолкла. Уступила место чему-то новому — тихому, невероятному счастью присутствия. Он был здесь. И Гарри был здесь.       Сириус ждал этого мгновения под ёлкой, этого тихого простого счастья, которого был лишён столько лет. И оно пришло. С такой щемящей искренностью, что сердце, казалось, вот-вот разорвётся от переполнявшего его света.