Часть 4

После Рождества всё изменилось. Это не было заметно со стороны — посторонний человек, заглянув в дом, не увидел бы разницы. Ин Джи по-прежнему готовила, убирала, стирала. Джон Вон по-прежнему работал ночами. Но появились мелочи, которых раньше не было. Он начал выходить к завтраку. Не каждый день, но часто. Они ели молча, но это было другое молчание — не враждебное, а уютное, как старый плед. Она стала задерживаться в гостиной по вечерам, читая книгу. Он иногда садился в кресло напротив и слушал музыку в наушниках, но так, чтобы видеть её. Однажды он спросил: —Что ты читаешь? Она показала обложку. Стихи. Он удивился: —Ты любишь поэзию? —Я люблю тишину между строк, — ответила она. —В поэзии слова только для того, чтобы сделать паузы заметнее. Он долго смотрел на неё, а потом сказал: —Ты не такая, как все, Ин Джи. —Я такая, как надо, — поправила она. —Кому надо? —Контракту. Он покачал головой и больше ничего не сказал. А через неделю он пришёл на кухню, когда она готовила ужин, и положил на стол маленький компакт-диск без надписи. —Что это? — спросила она. —Музыка, — ответил он. —Я написал это. Для тебя. Ин Джи замерла с ножом в руке. Это было за гранью. Клиенты не дарят подарки. Тем более такие личные. —Я не могу принять, — сказала она осторожно. —Почему? —Это нарушает правила. —Чьи правила? NM? — его голос стал жестче. — Ты здесь живёшь со мной. Ты видела меня в самом худшем состоянии. Ты сидела со мной всю ночь в Рождество. А теперь не можешь принять музыку, потому что так написано в каком-то дурацком контракте? Ин Джи молчала. Она не знала, что ответить. Потому что он был прав. Но правда была сложнее. —Дело не в контракте, — тихо сказала она. — Дело во мне. Я не умею принимать. Я умею только давать. Это моя работа. —А если я не хочу, чтобы это было работой? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. Внутри Ин Джи всё оборвалось. Она поняла, что произошло то, чего она боялась больше всего. Он перестал видеть в ней функцию. Он увидел в ней женщину. —Джон Вон, — сказала она медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — не делай этого. Не усложняй. —Усложняю? — он усмехнулся. —Ин Джи, наша жизнь — это уже сложность. Два одиноких человека в одном доме, которые делают вид, что они чужие. Разве это не сложно? —Это безопасно, — ответила она. —Безопасность — иллюзия, — отрезал он. — Посмотри на меня. Я делал всё безопасно. Я женился на женщине, которую любил, я строил карьеру, я создавал дом. А теперь я сижу на полу в Рождество и плачу над коробкой с воспоминаниями. Где была моя безопасность? Ин Джи не нашлась, что ответить. Она взяла диск, посмотрела на него, потом на Джон Вона. —Я послушаю, — сказала она наконец. —Но ничего не обещаю. —Я ничего и не прошу, — ответил он. —Только послушай. Она ушла в свою комнату, вставила диск в маленький проигрыватель и надела наушники. Музыка была грустной. Очень грустной. Фортепиано, струнные, минимум мелодии — максимум воздуха. И в этом воздухе, в паузах между нотами, она услышала его. Его боль, его одиночество, его отчаянную попытку быть услышанным. Она прослушала диск три раза подряд. А потом заплакала. Впервые за много лет. Не громко, не надрывно — просто слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить. Потому что в этой музыке она узнала себя. Свою пустоту. Свою бесконечную усталость быть сильной. Свою тоску по дому, которого у неё никогда не было. Утром она вышла на кухню с красными глазами. Джон Вон уже сидел за столом, пил кофе и смотрел в окно. —Я послушала, — сказала она. —И? — спросил он, не оборачиваясь. —Это очень красиво. —Это очень грустно, — поправил он. —Красота и грусть часто ходят рядом, — ответила она его же словами. Он обернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом. —Ты плакала, — утвердительно сказал он. —Да. —Из-за музыки? —Из-за себя в этой музыке. Он кивнул, будто именно этого и ожидал. —Значит, я не ошибся. —В чём? —В том, что ты поймёшь. Они снова замолчали. Но молчание было наполненным. Тяжёлым, важным, пугающим. —Джон Вон, — сказала Ин Джи, садясь напротив. — Мы должны поговорить о границах. —Должны? — он поднял бровь. — Или контракт требует? —И то, и другое. —Тогда давай представим, что контракта нет. Хотя бы на этот разговор. Что ты хочешь мне сказать, Ин Джи? Не как сотрудница NM, а как женщина, которая плакала над моей музыкой? Ин Джи глубоко вздохнула. Это было страшно. Страшнее, чем все её четыре предыдущих контракта. Потому что там она была пустой. А сейчас она вдруг обнаружила, что внутри неё что-то есть. И это что-то болит. —Я боюсь, — честно сказала она. —Я боюсь, что если разрешу себе чувствовать к тебе что-то, то не смогу уйти, когда контракт закончится. А я должна буду уйти. Это единственное, что я умею. —А если я не захочу, чтобы ты уходила? — спросил он тихо. —Это ничего не меняет. Я сотрудница NM. У меня нет своей жизни. У меня есть чемодан и контракты. —Это неправда, — твёрдо сказал он. — У тебя есть ты. Ты просто спрятала себя так глубоко, что сама перестала верить, что существуешь. Но ты есть, Ин Джи. Я вижу тебя. Она смотрела на него и чувствовала, как стены, которые она строила годами, начинают трещать по швам. —Зачем тебе это? — спросила она шёпотом. — Зачем тебе видеть меня? У тебя есть Со Ён. Ты её любишь. —Я любил её, — поправил он. —Или думал, что люблю. Но сейчас... — он замолчал, подбирая слова. —Сейчас я понимаю, что любил не её, а идею. Идею, что можно быть не одному. Но с ней я всё равно был один. А с тобой... С тобой я чувствую, что тишина может быть не враждебной. Что можно молчать и не задыхаться. Ин Джи закрыла глаза. Она хотела остановить этот разговор. Хотела убежать в свою комнату, запереться и сделать вид, что ничего не было. Но тело не слушалось. Она осталась сидеть. —Я не знаю, что делать, — призналась она. —Я никогда не была в такой ситуации. —Я тоже, — усмехнулся он. —Я никогда не жил с женщиной, которую не надо развлекать. С которой можно просто быть. Они просидели так до обеда. Говорили ни о чём и обо всём. О её детстве в приюте, о его родителях, которые умерли рано. О страхе привязанности и о том, как трудно доверять, когда тебя уже предавали. К вечеру Ин Джи поняла, что границы, которые она так тщательно выстраивала, исчезли. И она не знала, сможет ли восстановить их снова.