Часть 25

Глава 26 Обучение у Варга шло семимильными шагами. Возможно, сказывался мой «взрослый» аналитический склад ума, а возможно — та самая диета из сырых органов, которую навязывал старик. У меня довольно быстро стало получаться соотносить своё мироощущение с мироощущением птицы, полностью погружаясь в её чувства. Главный секрет, который я осознал не сразу, заключался в том, чтобы не пытаться пользоваться человеческими рефлексами. Когда ты находишься в теле хищника, твой разум инстинктивно пытается «рулить» им, как автомобилем, но это тупиковый путь. Человеческая реакция слишком медленная для полета, а наши мысли слишком тяжеловесны. — Не думай, куда повернуть крыло, — шептал Варг, когда мой дух балансировал на грани между пещерой и небом. — Птица уже знает это. Ты — не наездник, ты и есть птица. Нужно было найти те инстинкты, что заложены в звере от рождения или приобретены им в ходе суровой борьбы за жизнь, и сжиться с ними. Вместо того чтобы анализировать порывы ветра, я учился чувствовать их кожей, ощущать давление воздуха на каждое перо как продолжение собственной нервной системы. Когда это получалось, мир менялся. Зрение становилось невероятно четким, но при этом выборочным: я переставал видеть «пейзаж» целиком, зато малейшее шевеление мыши под слоем снега в сотне метров внизу вспыхивало в сознании как сигнал к атаке. Это был чистый поток — состояние, в котором нет места сомнениям. Впервые полностью взять управление на себя мне удалось уже к концу зимы. Это был тонкий, почти ювелирный момент: мне пришлось отстранить Варга на самый край, к той необходимой грани, за которой он уже не мог уйти совсем, ведь птица всё-таки принадлежала ему. Я чувствовал его присутствие где-то на периферии, но теперь я сам принимал решения. Я смог по-настоящему управлять и летать. Это было невероятно! Открытый полет в морозном небе, наблюдение с высоты за застывшей землей внизу — всё это воодушевляло меня настолько, что я буквально забывал о постоянных головных болях. Видеть мир вокруг и осознавать, что ты — особенный, было чем-то запредельным. Это буквально открывало для меня границы этого сурового края. Варг был очень доволен моими стараниями и успехами. Он видел, как я превращаюсь из неуклюжего гостя в сознании животного в полноценного соседа. Для него это было делом традиции и передачей наследия, для меня — высшей формой выживания. Ведь птица видит то, что скрыто от глаз любого человека, и теперь эти знания принадлежали мне. В основном занимался с одной-единственной полярной совой. Иногда учитель подключал меня к сознанию кого-то другого, но делалось это исключительно для того, чтобы не слишком сильно сживался с личностью птицы. Действительно, и сам замечал в себе странные порывы и желания, совершенно не свойственные человеку. Например, непреодолимую тягу полетать — прямо сейчас, вот с этой самой скалы. Просто оттолкнулся и полетел... ага, секунды две, пока летишь вниз. Нафиг такое счастье. Меня спасал исключительно взрослый разум. Дети же по своей натуре очень пластичны, и у обычного ребенка наверняка возникли бы огромные проблемы с самоидентификацией. С другой стороны, именно молодость тела позволяла мне учиться с невероятной скоростью. Максимальная разнонаправленность моих статусов давала лучшие результаты из возможных, был одновременно учеником Варга, лекарем и сыном далеко не последнего охотника в племени. Это создавало уникальный социальный «коктейль». Там, где ученика Варга не стали бы слушать и уважать — например, женщины или зрелые охотники (мол, ты сначала вырасти, малец), — там авторитет лекаря работал безотказно, ведь на деле доказал свою полезность. А вот сами лекари и травники, несмотря на признание моих навыков, всё равно смотрели на меня свысока из-за возраста. Зато ученика Варга они вполне готовы были слушать. Странные люди, странный менталитет. Пользуясь авторитетом в среде детей, мне удавалось через мою «группу поддержки» тихо, но уверенно выстраивать иерархическую структуру. Учил их дисциплине: беспрекословно выполнять приказы, но при этом не «борзеть» и не пользоваться своим положением выше дозволенного. Добившись сплоченности, сгруппировал ребят в отряды внутри их собственных племен. Теперь их стало не так просто обидеть. Если они не справлялись сами, подключались остальные. Вечно в своих пещерах не просидишь — приходится выходить по делам, да и обвинение в трусости в этом мире смерти подобно. Поэтому тех, кто задирал моих ребят, наказывали толпой. Не всегда всё проходило гладко, иногда на нас выходила такая же толпа, но главного мы добились: появилось четкое понимание, что «ответка» будет всегда. За зиму в моей группе не умер ни один ребенок. Исхудали — да, но голодных смертей не было. А вот в племенах дети умирали... не мог принять всех, столько еды просто не существовало. И так приходилось изворачиваться, прилагая массу усилий, чтобы лекари, с которыми я работал, делились едой из «общего котла», а не уносили всё в свои племена. Число моих подопечных было ограничено — примерно двенадцать человек. Дети, как и старики, страдали молча: в основном просто засыпали и не просыпались. Никого это не удивляло. Был невероятно собой доволен. С момента попадания сюда я спас много жизней: вылечил, не дал умереть от голода. Столько, сколько сделал для спасения людей сейчас, не сделал в прошлой жизни за все сорок лет. Это осознание помогало мне стремиться вперед, учиться и расти над собой. Привлекая детский труд, нам удалось сшить некоторое количество одежды и снаряжения. Например, обзавелся вещмешком из шерсти мамонта — крайне полезная штука. За зиму заметно вытянулся, подрос и окреп физически. Хорошее питание и умеренные нагрузки помогали организму стремительно развиваться. На жизнь стал смотреть с оптимизмом. Даже грядущее возвращение на летнюю стоянку вместе с племенем уже не так пугало — знал, что от голода и холода теперь точно не умру. На фоне этого даже стремление немедленно выбраться к цивилизации немного приутихло, хотя и не исчезло совсем. По-прежнему собирал сведения о мире и продолжал совершенствовать знание языков.