14. Кто такие подростки и с чем их едят.

Первая неделя октября подходила к концу, но осень никак не могла определиться, чего хочет. То ли ещё немного тепла, то ли уже заморозков. Днём солнце светило по-летнему ярко, заставляя Рин жалеть, что она надела водолазку. А к вечеру температура падала так резко, что она куталась в новую куртку и мечтала о тёплых носках. Такая погода выматывала сильнее, чем постоянные тренировки. Организм не успевал перестраиваться, и Рин ходила как заведённая — на автомате. Утром — спортзал, днём — спортзал, вечером — снова спортзал. Между всем этим — Мичи, Аккун, хозяйство, бесконечные разговоры с Саори и тихие ужины с Кэнго, который всё чаще задерживался на работе. Рин не жаловалась. Она давно перестала жаловаться на усталость. Жалобы не меняли расписание, а сил на них не оставалось. Но Мичи замечал. Он замечал, как она тревожно сжимает кружку с чаем, когда думает, что никто не видит. Как подолгу смотрит в одну точку, стоя у окна. Как проверяет замки перед сном — дёрнет раз, другой, третий — и только потом идёт в комнату. Он замечал, но молчал. Потому что не знал, что сказать. «Ты слишком много работаешь» — звучало как упрёк. «Ты выглядишь уставшей» — как насмешка. «Я волнуюсь за тебя» — слишком лично. Слишком вслух. Слишком не вовремя. Слишком. Слишком. Слишком. Слишком. Поэтому он молчал. И злился. На неё — за то, что не бережёт себя. На себя — за то, что ничего не может с этим сделать. На весь этот мир — за то, что он вынуждает её быть сильной, когда она уже на грани. Аккун тоже всё видел. Он видел, как у Рин дрожат руки после тренировки, как она ставит кружку на стол и долго не может её отпустить, будто боится, что пальцы не разожмутся. Он видел, как Мичи сжимает кулаки, когда сестра проходит мимо, не поднимая головы, и как его взгляд становится тяжёлым, почти взрослым. За это время Аккун понял одну вещь: не во все разговоры Мичи и Рин нужно вмешиваться. Между ними было что-то, что они не рассказывали никому. И он не имел права лезть. Мог только быть рядом. Молча. Незаметно. Когда Мичи слишком долго молчал, смотрел в одну точку и сжимал кулаки, Аккун просто толкал его локтем в бок. Без слов. Мичи вздрагивал, выдыхал и возвращался в реальность. Когда у Рин не хватало сил дойти до своего футона, Аккун подставлял плечо. Она сначала отмахивалась — «я сама», — но потом сдавалась. Опиралась, и вместе они делали несколько шагов до кровати. Когда Рин затевала генеральную уборку и уже не могла держать ведро с водой, Аккун ловил его, не давая расплескаться на пол. Не говорил «дай помогу», просто брал и нёс. Они не обсуждали это. Не благодарили друг друга. Просто… жили. Аккун стал для них обоим тем, к кому можно не говорить, а просто быть. Вне дома у Аккуна тоже была своя жизнь. Мизо собирались всё чаще, спорили, смеялись, иногда дрались с соседней школой. Аккун ходил с ними, но чувствовал себя чужим — не потому, что его не принимали, а потому, что он сам не до конца понимал, зачем он здесь. У него тоже был небольшой кризис, но он всеми силами старался из него выплыть. И это было весьма успешно. Он стал чаще вытаскивать Такемичи гулять. Тот редко отказывался, но иногда говорил: «Не могу, дела». И уходил, не объясняя. Аккун видел, что Такемичи что-то тревожит. Тот ходил как заведённый — то слишком тихий, то вдруг резко весёлый, будто выныривал из глубокой воды. Взгляд у него менялся. Иногда в нём была тоска, иногда решимость. Аккун не спрашивал. У каждого свои проблемы. Когда Такемичи хотел, он рассказывал сам. Пока не хотел — Аккун просто был рядом. А напряжение между русскими родственниками тем временем копилось. День за днём. Капля за каплей. Был уже конец второй недели октября, когда напряжение между ними достигло точки кипения. А повод вышел ничтожным. Как всегда. Мичи сказал, что они с Аккуном после школы пойдут гулять с ребятами. Недалеко. Ненадолго. И назвал место — промзону за старым заводом, где Мизо иногда собирались, чтобы поговорить, подраться, почувствовать себя взрослыми и крутыми. Рин не закричала. Не устроила скандал. Она просто поставила кружку на стол и сказала: — Нет. Мичи замер. — Что — нет? — Ты не пойдёшь туда, — её голос был ровным, спокойным, будто она обсуждала погоду. — Рин… — Это опасно. — Это промзона, там даже бомжей нет. — Сейчас нет. А через час — будут. — Откуда ты знаешь? — Мичи повысил голос. — Ты экстрасенс? — Я знаю этот район, — Рин скрестила руки на груди. — Там в прошлом месяце кого-то зарезали. — В прошлом месяце! — он почти кричал. — Это было в прошлом месяце! — А в этом кто-то оттуда не вернулся. — Ты не можешь мне запрещать! — Могу. Ты несовершеннолетний, ты живёшь под моей опекой, и пока ты здесь — ты должен прислушиваться к моему мнению. Мичи смотрел на неё, и внутри всё кипело. Он знал, что она боится. Он знал, что она переживает. Но сейчас он видел только одно: она снова ставит себя между ним и его жизнью. «Я нашёл друзей, — подумал он. — Настоящих. Они не спрашивают, откуда я. Они просто принимают меня. А она... она снова пытается запереть меня в клетке». Он вспомнил, как они попали в Японию. Как он ничего не понимал, не знал языка, опасался каждого шороха. Как она тащила его за собой, потому что он был младше, потому что она боялась за него. Она всегда боялась. Но он вырос. Ментально. Он научился говорить по-японски. Он нашёл своё место. И теперь, когда он наконец почувствовал, что может дышать, она снова пытается закрыть его в клетке. «Я не маленький, — подумал он. — Я уже не маленький. Почему она не видит?» Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. И сказал то, что, как он знал, ударит её больнее всего: — Ты не мать мне. Рин побледнела. — Что? — Ты слышала. — Повтори, что ты сказал. — Ты ведёшь себя как мать, хотя сама не справляешься даже с обязанностями сестры, — выплюнул он. — Ты работаешь как лошадь, не спишь, не ешь, вечно на нервах, и при этом пытаешься контролировать каждого вокруг! — Я пытаюсь вас защитить! — От чего? От мира? От нас самих? От воздуха?! — Мичи взмахнул рукой. — Мы не в России, Рин! Здесь нет мамы, нет Вани, нет привычных улиц! Здесь вообще всё по-другому! Мы попали… — он запнулся, — …попали в такую жизнь, где даже не знаем правил! А ты делаешь вид, что всё контролируешь, но это не так! Ты просто устала и бошься признать, что не справляешься! Рин замолчала. Долго смотрела на брата. Челюсть сжата, желваки заходили ходуном. Она не перебивала — знала, что если сейчас вставить слово, он заведётся ещё сильнее. Но взгляд её скользнул в сторону, к дверям, где застыл Аккун. Он смотрел на Мичи широко раскрытыми глазами, ловя каждое слово. «Чёрт. Сейчас бы не ляпнул чего ещё лишнего», — мелькнуло в голове Рин. — Ты думаешь, если начиталась своих криминальных учебников, то всё предусмотрела? — продолжал Мичи. — Здесь люди живут по другим правилам! Они просто выживают, как могут! А ты пытаешься заставить всех жить по-твоему! И вообще, почему ты решила, что ты одна должна всех спасать? Ты устала, я вижу! Мы все видим! Но вместо того, чтобы попросить помощи, ты замыкаешься, говоришь «всё отлично», начинаешь командовать! Мичи перевёл дыхание. Голос дрожал — от злости, от бессилия. Аккун, стоявший в дверях, замер. «Попали… — подумал он. — Попали во что? А ведь я даже не поинтересовался настоящей версией их пребывания тут...» Он вдруг осознал, что ничего не знает о том, как Рин и Мичи оказались здесь. Они появились в переулке, избитые, без документов, без денег. Он спросил, а они не рассказывали. «Может, они беглецы? — мелькнула шальная мысль. — Или… или что-то ещё?» Почему Рин так боится? Почему проверяет замки по ночам? Почему Мичи иногда смотрит на неё так, будто она его единственная опора в мире? Он переводил взгляд с Мичи на Рин и обратно, чувствуя, что между ними происходит что-то, чего он не понимает. Или не должен знать вовсе. «Может, я не хочу знать», — решил он наконец. — «Некоторые вещи лучше не трогать». Но осадок остался. Тут Рин не выдержала. Её голос, до этого сдержанный, сорвался. — Я ответственная за твою задницу, понял?! — она сделала шаг вперёд. — За твою, за свою, за Аккунову! Кто, по-твоему, пашет в спортзале, чтобы у тебя была еда и одежда? Кто следит, чтобы ты не влип в какую-нибудь историю? Кто не спит ночами, потому что боится за тебя? Я! И не потому, что мне нравится! А потому, что больше некому! Голос её сорвался. Не на крик — на что-то среднее между злостью и отчаянием. Глаза защипало, но она заставила себя не моргать. — Я не просилась быть героиней, Миша! Я просто… я просто не могла иначе! Если бы я не вцепилась в эту жизнь зубами, мы бы не выжили. И не надо мне говорить, что я не справляюсь! Я знаю! Я знаю, что на грани! Но если не я, то кто? Ты? Аккун? Кэнго? Он и так сделал для нас больше, чем должен был! Некому, Мичи! Понимаешь? Некому, кроме меня! Она замолчала, тяжело дыша. Губы дрожали, но она сжала их в нитку и отвернулась, чтобы не показывать, как близка к слезам. Мичи не отвечал несколько секунд. Потом тихо, но с той же жёсткостью: — Я не просил тебя быть моей матерью, Рин. Я просил тебя быть моей сестрой. А ты даже этого не можешь. Рин замерла. Спина напряглась, плечи поднялись. Она хотела ответить — резко, зло, так, чтобы он понял, как сильно он её ранил. Но слова застряли в горле. «Я не мать? — подумала она. — Нет. Я просто та, кто осталась. Та, кто не ушла. Я не выбирала быть матерью. Я просто не могла позволить ему умереть в этом мире». Она вспомнила, как он смотрел на неё в тот первый день в Японии — испуганный, потерянный, но доверяющий. Как он верил, что она всё исправит. Как она верила, что сможет. «Я не умею быть сестрой, — поняла она. — Я умею только быть той, кто держит. Я умею быть тем, кто не отпускает. Но я не знаю, как быть той, кто просто рядом». Она чувствовала, как внутри всё сжимается. Хотелось крикнуть, что она тоже устала, что она тоже хочет, чтобы кто-то просто обнял её и сказал: «Я справлюсь сам, а ты отдохни». Но она не могла. Она не умела просить о помощи. Вместо этого она сказала: — Когда ты научишься думать своей головой? — спросила она, не оборачиваясь. — Когда ты перестанешь быть эгоисткой, — ответил он. И вышел, хлопнув дверью так, что она отскочила от силы удара. Это заставило её обернуться. Рин стояла, глядя на закрытую дверь. В груди всё сжалось — она хотела побежать за ним, крикнуть, чтобы он вернулся. Но она не могла. Им всем нужно остыть. Она повернулась к Аккуну. Тот стоял в дверях, растерянный, не знал, что делать. — Иди за ним, — сказала она. Голос был твёрдым, но она чувствовала, как дрожит внутри. — А ты?.. — Я не пойду, — ответила она. — Ему нужно остыть. Просто проследи, чтобы он не влип в какую-нибудь историю. Аккун кивнул и выбежал за дверь. *** Аккун выбежал из подъезда, но на площадке уже никого не было. Мичи будто сквозь землю провалился. Он оббежал двор, заглянул за гаражи, проверил детскую площадку — пусто. Достал телефон. Вызов. Ещё один. Ещё. Ответили только на четвёртый. — Ты где? — голос Аккуна дрожал. — У Такемичи, — голос Мичи был глухим, вся агрессия, что он выплеснул на сестру, испарилась, сейчас не осталось эмоций и сил. — Не иди за мной. Скажи Рин… пусть не волнуется. Я сам разберусь. — Мичи!.. — Всё, Ацуши. Не надо. И Ацуши… – он замолчал на несколько секунд. – присмотри за неё. Он сбросил. Аккун посмотрел на экран. Потом медленно поднялся обратно. *** Аккун зашёл в квартиру и закрыл за собой дверь. Рин стояла у окна, глядя на улицу. Она даже не обернулась, когда он вошёл. — Мичи у Такемичи, — сказал он. — Сказал, что не вернётся, пока ты не остынешь. — Чего-то такого я и ожидала, — ответила Рин, не поворачиваясь. — Я уже сказала Саори, что он ушёл делать школьный проект. Она ничего не спрашивала. — А что скажем отцу? — Кэнго-сан не будет спрашивать, — Рин усмехнулась, но в голосе не было веселья. — Он знает, когда не лезть. Аккун хотел что-то сказать, но передумал. Он сел за стол и уставился в пустоту. Рин всё стояла у окна. Она смотрела на улицу, но на самом деле она смотрела в ту сторону, куда ушёл Мичи. *** Когда Рин осталась одна, она упала на стул на кухне, обхватила кружку руками с такой силой, что будь керамика тоньше, давно бы разлетелась на осколки. Чай давно остыл. «Эгоистка, — повторила она мысленно. — Я только и делаю, что думаю о том, как бы всех уберечь. Как бы не пропустить, не провалить, не дать им умереть. Я считаю каждую йену, каждую минуту, каждый вздох. Я не сплю ночами, потому что боюсь, что завтра кто-то из них не проснётся. Я тащу их на себе, хотя уже не чувствую ни рук, ни ног. И это… это называется эгоизм?» Она закрыла глаза и сжала кружку ещё сильнее, так, что костяшки побелели. «А он прав. Я не справляюсь. Я просто делаю вид». «Но если не я — то кто?»

***

Такемичи лежал на кровати, глядя в потолок. Руки за головой, ноги скрещены — поза, в которой он обычно думал. За окном темнело, где-то вдалеке лаяла собака, но он не слышал её. Он слышал только собственные мысли. «Майки, — думал он. — Он не такой, как я думал, но этот его взгляд... как будто он уже не здесь. Как будто он уже в том будущем, которое я видел». Он закрыл глаза, и перед ним поплыли картинки — не из этой жизни, а из той, другой. Той, где Майки был боссом Бонтена. Той, где Дракен был мёртв. Той, где он сам, Такемичи, даже и близко не был знаком с Тосвой, но стоял рядом с Наото на похоронах Тачибаны. «Я не могу позволить этому случиться снова, — подумал он. — Но я не знаю, как его остановить. Он не слушает никого. Даже Дракена. Даже меня». Мысль о Дракене потянула за собой другие — о Наото, о Хинате, о том, как они пытались разгадать загадку путешествий во времени. Наото всегда был рядом, всегда подсказывал, всегда знал, что делать. А сейчас он где-то там, в 2017 году, и не может помочь. «Наото бы нашёл ответ, — подумал Такемичи. — Он бы сказал, что надо делать. А я… я просто сижу и жду». Он перевернулся на бок, уставившись в стену. И тут его мысли скатились на что-то другое. На Аккуна. На его странных «родственников» — Рин и Мичи. «Кто они вообще такие? — подумал он. — Они появились из ниоткуда. Никто не знает, откуда они, кроме информации о другой стране. Аккун говорит, что они его кузены, но я не помню, чтобы он о них упоминал раньше. И они ведут себя… странно, хотя возможно это просто менталитет». Он вспомнил, как Рин смотрела на него на фестивале. Как она смотрела на Майки и Дракена — не как на гангстеров, а как-то странно. Её поведение… Возможно, это дух иностранцев, однако её взгляд был другим. «И Мичи, — продолжил он. — Он тоже странный. Слишком спокойный для своего возраста. Слишком уверенный. Как будто он уже всё видел и ничего не боится». Такемичи нахмурился. Он уже начал подозревать, что эти двое — не просто «родственники Аккуна». Но он не знал, что именно в них не так. И это его беспокоило. «Надо будет спросить у Наото, — решил он. — Может он...». В этот момент раздался стук в дверь. Такемичи вздрогнул, возвращаясь в реальность. Он никого не ждал, и стук был неожиданным. — Кто там? — крикнул он, поднимаясь с кровати. Ответа не было. Только тишина. Он подошёл к двери, приоткрыл её и замер. На пороге стоял Мичи. Рюкзак за плечами, взгляд усталый, но твёрдый. — Э-э-э-а-а..? — Поживу у тебя пару дней, — сказал он и, не дожидаясь приглашения, шагнул в коридор. Такемичи проводил его взглядом, пытаясь переварить услышанное. — Эй, погоди… — начал он. — Я не хочу об этом говорить, — перебил Мичи, ставя рюкзак у стены. — И не надо меня уговаривать. — Да что случилось-то!? Но в ответ было молчание. Такемичи закрыл дверь и прислонился к ней спиной, разглядывая парня, уходящего вглубь дома. В голове пронеслась мысль: «С ним что-то случилось. Что-то серьёзное». — Чай будешь? — спросил он наконец. — Да, — коротко ответил Мичи. Но не успел Ханагаки сделать и шагу в сторону кухни, Мичи его обогнал и пошёл готовить сам. И снова — без церемоний. Он прошёл на кухню, открыл шкаф, достал кружки. Будто знал, где что лежит. Будто уже бывал здесь раньше. — Откуда ты знаешь, где что лежит? — возмущенно воскликнул Такемичи, взмахивая руками и широко распахнув глаза. Мичи не повернулся, но его плечи на секунду напряглись. Совсем чуть-чуть. Такемичи заметил бы это, если бы не смотрел на него так пристально. — Все японцы предсказуемы, — отмахнулся Мичи, наливая воду в чайник. — Я привык к Сэндо и выучил их привычки. — Ха!? Такемичи смотрел на спину Мичи, на то, как тот слишком уверенно тянется к шкафчику с чашками, будто бывал здесь раньше. Будто знал, что они стоят именно там, а не рядом с раковиной. Будто… будто видел эту кухню не впервые. «Аккун не мог рассказать, — подумал Такемичи. — Он говорил, что они кузены, но Аккун не знает, где у меня лежат кружки. Даже Хината, когда приходит, всегда спрашивает». Он хотел спросить ещё раз, но Мичи уже повернулся с двумя кружками в руках, и его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Как у человека, который привык врать и знает, как делать это убедительно. Вопрос застрял в горле. Такемичи сел, взял кружку и решил, что спросит об этом позже. Когда Мичи будет готов говорить правду. — Рассказывай, что случилось. Мичи сел за стол, сжал кружку в руках. Молчал. Такемичи терпеливо ждал, наблюдая за ним. Он видел, как устал этот парень, как его руки дрожат, когда он сжимает горячую кружку. И в этот момент Такемичи понял: Мичи был здесь, потому что ему было некуда идти. — Поссорился с сестрой, — сказал Мичи наконец. — Из-за чего? — обеспокоенно спросил Ханагаки. — Из-за всего, — Мичи пожал плечами. — Она командует, контролирует, не даёт дышать. Она думает, что я маленький. А я уже не маленький. Такемичи кивнул. — Она переживает, её можно понять, — он сделал глоток. — Насколько я знаю, вы переехали сюда вдвоём, она чувствует ответственность за тебя. — Да знаю я, но она не умеет отдыхать. Такемичи подумал о том, что Рин очень хорошая сестра, но он не стал говорить этого вслух. — Живи, сколько нужно. Только предупреди сестру, чтобы она не искала тебя по всему городу. — Ацуши передаст, — ответил Мичи. — Ей надо остынуть. Но Такемичи знал, что это неправда, точнее, правда была в том, что сам Мичи злился больше, чем показывал. Он видел, как Рин смотрит на брата на фестивале. Она боялась за него. И Такемичи предполагал, что она не могла долго злиться на него. Они пили чай молча. Такемичи смотрел, как Мичи сжимает кружку, как смотрит в пустоту, как его плечи опущены. И думал: «Они появились из ниоткуда. Он и его сестра. Они не говорят, но их взгляд говорит больше любых слов. И теперь один из них сидит здесь, у меня дома, пьёт мой чай, будто мы старые друзья». И тут он вспомнил разговор с Наото. В его прошлом, в 2017 году, Наото рассказал ему о странной семье, которая появилась в их районе в 2005 году. О русских, которые внезапно стали частью жизни его сестры Хинаты. Родственники Сэндо, о которых ничего неизвестно, без прошлого. О парне, который стал другом Наото, о девушке, которая стала... «Рин и Мичи, — понял Такемичи. — Это они». — Ты долго думаешь, — сказал Мичи, не глядя на него. — Просто ты выглядишь как человек, которому нужно побыть одному, — ответил Такемичи. — А ты как тот, кто не умеет оставлять таких, как я, в стороне, — усмехнулся Мичи. Они помолчали. — Если захочешь поговорить — я здесь, — сказал он. Мичи кивнул. Они сидели молча, слушая, как за окном шумит ветер. — Слушай, — позвал Такемичи. — Откуда ты знаешь, где я живу? Пауза. Потом Мичи ответил: — Знаю. — Откуда?! — Аккун говорил. Такемичи нахмурился. Аккун говорил, но не так подробно, чтобы Мичи знал, где лежат кружки. — И часто ты бываешь в гостях у тех, кого видишь второй раз? — Когда надо — да. — Мичи задумался и постучал пальцами по столу. — Я вообще не фанат такого, но иногда это полезно. Рин часто была у меня в России. — Вы жили не вместе? Вы же… — Мы — кузены. Но Рин жила у нас. В девяти случаях из десяти она оставалась у меня. — Он грустно усмехнулся. — У неё дома были какие-то проблемы? Мичи на секунду задержал взгляд на кружке, разглядывая трещинку на эмали, и пожал плечами. Его голос стал тише, словно он говорил не для Такемичи, а для себя. — Не могу рассказать всего, но с матерью у них… сложно. Это, наверное, и стало точкой отсчёта. У нас в России большая семья — я, брат, сестра, мама, папа, но Рин была там своей. Она не просто гостья, а часть нас. Когда она переехала к нам, мы как будто всегда знали, что так будет. Моя мама с ней справлялась лучше, чем с нами тремя, а Рин, кажется, просто сбегала от своей реальности в нашу, пока могла. — Оу… — выдохнул Такемичи. — Ну я рад, что познакомился с вами. Он сидел напротив и хотел спросить, откуда они с сестрой взялись, почему они такие странные, почему знают то, чего не должны знать. Но он не стал. Потому что знал: если он скажет это вслух, всё изменится. И он не был уверен, что готов к этому. — Спасибо, что разрешил, — сказал Мичи, отпивая чай. — Не за что, — ответил Такемичи. Он решил, что поговорит с Наото при следующей встрече. Но сейчас он просто сидел и пил чай с этим странным, злым и таким потерянным парнем, у которого есть проблемы с сестрой. *** Ночь опустилась на город, и в комнате стало тихо. Такемичи уже давно уснул, его дыхание было ровным и спокойным. Мичи лежал на футоне, глядя в потолок, и не мог закрыть глаза. Мысли крутились вокруг одного и того же — ссоры, её голоса, её слов. Как она сжимала кружку, как отвернулась, когда он сказал, что она не справляется. Он злился на неё, но где-то глубоко внутри уже начинало прорастать сомнение. Он вспомнил, как Рин проверяла замки перед сном — дёрнет раз, другой, третий, и только потом идёт в комнату. Он всегда думал, что это просто привычка, выработанная с детства. Но теперь он понял: она боялась. Не за себя. За них. «Она не умеет по-другому, — подумал он. — Она не знает, как не бояться». Он перевернулся на бок, уставившись в стену. В груди было пусто и тяжело одновременно. Он хотел, чтобы она перестала контролировать его жизнь. Но он не хотел, чтобы она перестала быть рядом. И это было самое сложное. Потом его мысли переключились на другое. Сейчас была середина октября. Он не знал точно, когда это произойдёт в этом году, но знал — скоро. В аниме это был конец октября. И он помнил, что там будет драка. И кто-то может умереть. Он закрыл глаза и попытался вспомнить детали. В каноне Баджи погибал и в зависимости от линии погибал ещё и Кадзутора. Но здесь... здесь всё могло быть иначе. Рин уже изменила кое-что. Может, она сможет изменить и это. Она придумает что-то. Он не знал, как ей помочь. Он даже не знал, захочет ли она его помощи. Но одно он знал точно: когда наступит Хэллоуин, он не сможет просто сидеть и ждать. Мысль о том, что Рин может оказаться в опасности, а он — нет, заставила его сесть на футоне. «Я должен быть там, — подумал он. — Я должен что-то придумать. Даже если она злится на меня».

***

Прошло ещё несколько дней. Вечер. К середине октября Рин уже сбилась со счёта, сколько именно дней прошло с той ссоры. Но она знала: Хэллоуин приближался, однако сейчас её мысли заняты совсем не этим. Аккун заметил это не сразу. Сначала он думал, что Рин просто что-то ищет. Но когда она в третий раз за час прошла в прихожую и дёрнула ручку, он понял — это не поиск. Это проверка. Она делала это раньше, но не так часто. Не так навязчиво. Не так, будто за дверью кто-то стоял. В тот вечер он сидел на кухне и пил чай. Рин прошла в прихожую, проверила замок — раз. Потом второй. Потом вернулась на кухню, взяла кружку, зачем-то поставила обратно, снова пошла в прихожую. — Рин, — позвал Аккун. — А? — Кого ты боишься? — Никого, — она дёрнула ручку. — Просто проверяю. — Ты уже проверила. Два раза. На сегодня хватит. Рин обернулась. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Язык сам потянулся к пирсингу — повертела шарик в губе. — А ты не хочешь спать? — спросила она. — Хочу, — ответил Аккун. — Но мне интересно, почему ты так долго сидишь в коридоре. — Я сижу на кухне, — она фыркнула и села напротив. — А ты слишком много думаешь. — Ты тоже, — тихо сказал Аккун. — Ты думаешь о нём, а он думает о тебе. Но вы оба молчите. Это странно, хотя я думал, что привык к вам. Но такое за все ваше время тут вижу впервые. Рин не ответила. Просто смотрела в кружку. Аккун вновь позвал ее: — Рин — Он сказал: «Мы попали в такую жизнь», — вдруг произнёс Аккун. — Почему «попали»? Рин медленно подняла на него глаза. — Что? — Мичи, когда вы ругались. Он сказал: «Мы попали в такую жизнь». Почему «попали»? Это странно подобранное слово. Расскажи мне, как и почему вы оказались без документов в Токио? У вас проблемы? Могу ли я как-то помочь? Рин молчала, но ей так хотелось уронить голову на стол и ударить несколько раз. Настолько это всё было не вовремя. Слишком много вопросов. Однако на её лице не дрогнул ни один мускул. — Он просто сказал, — ответила она наконец. — Мы приехали из России внезапно. Это было… сложно. Сложно привыкнуть к новому, адаптация прошла, а вот тоска осталась. Вот он и сказал. Аккун хотел спросить ещё, но Рин встала и пошла в комнату. — Спи, Ацуши, — сказала она на пороге. — Завтра рано вставать. Дверь за ней закрылась. Аккун остался сидеть на кухне, глядя на остывший чай. «Почему она уходит от темы? — думал он. — И почему она так напряглась, когда я спросил? Неужели всё ещё не доверяет мне?» Он не знал ответа. Но чувствовал, что это важно.

***

Город внизу горел жёлтыми пятнами. Где-то далеко, за линией железной дороги, уходили в никуда огни спальных кварталов, и оттуда, с той стороны, тянуло холодом и сыростью. Ночь уже перевалила за полночь, и ветер, поднимавшийся с реки, был липким и противным — он забирался под куртку, заставлял щуриться и прятать руки в карманы. Кисаки стоял, опершись на перила, и смотрел вниз на поток воды. Он выглядел спокойным, но в его пальцах, барабанящих по металлу, чувствовалось нетерпение. Ханма сидел на бетонном парапете в нескольких шагах от него — его ноги болтались в воздухе, и весь он казался слишком лёгким и неуместным на этом тяжёлом, старом мосту. Он курил не торопясь, с каким-то ленивым удовольствием, и иногда, когда ветер стихал, поднимал голову и смотрел на луну — бледную, расплывчатую, затянутую тонкой пеленой облаков. Первым тишину нарушил Ханма, как обычно, с лёгкой, почти сонной улыбкой. — Ты снова задумался, Кровожадный Гений. Так глубоко, что, кажется, готов сам сигануть лишь бы проверить свою теорию о том, как далеко ты сможешь зайти, прежде чем разобьёшься. Кисаки не поворачивал головы, его взгляд оставался прикован к ночному городу. — Умные люди не прыгают с мостов, Ханма. Умные люди строят мосты и заставляют по ним идти других, так как тебе нужно. Ханма тихо, почти беззвучно смеётся. — О! Я знал, что ты мне скажешь что-то подобное! Это так… по-твоему. Ни капли поэзии, зато вся логика и расчёт. Великий и ужасный Кровожадный Гений. Я бы так не сказал! — Ты бы вообще молчал, если бы мог. Всё, на что ты способен — выдавать звуки, отдалённо напоминающие речь. И «отдалённо» — это в лучшие времена. — Кисаки наконец повернул голову и скользнул взглядом по лицу Ханмы. — Ты просто любишь слышать себя. — Не-е-т, — Ханма стряхнул пепел и прищурился. — Я просто люблю, когда ты наконец начинаешь говорить. Ты всегда молчишь, а потом выдаёшь что-то такое, отчего хочется остаться и послушать ещё. А потом поржать над твоим безумием. Ты — как тот старый цирк, который я видел в детстве. — Его улыбка становится шире, почти безумной. — Каждый твой шаг — это новое представление. И я хочу видеть все шоу до конца. На несколько секунд повисла тишина. Снизу, откуда-то из-под моста, донёсся шум воды — река там, внизу, текла медленно и глухо, и этот звук смешивался с дальним гулом города, превращаясь в монотонный, усыпляющий фон. — Тогда не отвлекай меня. — Кисаки отворачивается обратно к городу. — Скоро начнётся настоящее представление. Я хочу, чтобы ты был готов и подготовил других. Кисаки достаёт из своего кармана старую потёртую фотографию, демонстрируя Ханме. — Я всегда готов, — скалится Ханма и выхватывает фотографию, начиная вертеть её в руках. — И слышал, ты уже нашёл для нас нового клоуна в этой нашей труппе. Тот, который только что вышел из колонии. Кадзутора Ханемия. Ай-й, тигр. Он уже согласился? — Согласится, — уверенно говорит Кисаки, не обращая внимания на игривое настроение собеседника. — У него нет выбора. Сломленная душа, жаждущая мести, — идеальный инструмент. Он будет нашей главной ударной силой, нашим диким зверем, которого мы спустим с цепи на Токийскую Свастику. Его ненависть к Майки — это лучший крючок, на который он мог попасться. — Ах, зверь… — Ханма мечтательно закатывает глаза. — Это так красиво. Но ты уверен, что он не сломается слишком рано? Такие, как он, часто ломаются в самый неподходящий момент. Ты видел его глаза? — Я видел его ярость, — поправляет Кисаки. — А ярость можно контролировать. Я направлю её. А если он начнёт выходить из-под контроля… — он на секунду замолкает, глядя куда-то вперёд, в тёмную пустоту ночи, будто видит там того, о ком говорит, — …у нас всегда есть ты. Ханма убирает фотографию к себе в карман. — Значит, я — укротитель этого зверя? — он присвистнул. — Это повышение в должности в нашем цирке? — Ты тот, кто знает, когда нужно дёрнуть за поводок, а когда — просто дать ему побегать и устать. Ты, — Кисаки наконец поворачивается к Ханме, и на его лице застывает серьёзное выражение, — ты тот, кто сам по себе опасен, но при этом умеешь казаться безобидным. Именно это нам и нужно. Как и нашему новому «другу». Возникшую на пару минут паузу прервало мычание и отлетевший в сторону окурок. — Сэндо. Значит, и на них у тебя есть планы? — улыбка на лице Ханмы становится чуть шире, а глаза — темнее. — Пока нет. Но эти двое — переменная. А переменные в моих уравнениях опасны. Она не просто случайная туристка, как и ее брат. Она привлекла внимание Тосвы, говорят, она с капитаном второго отряда. Я хочу знать, кто она такая, и как она может повлиять на мою игру. Возможно, её тоже можно будет использовать в будущем. Ханма наконец садится на корточки прямо перед Кисаки, его взгляд стал серьёзным. — Будь осторожен, Киса. С этой девушкой… я чувствую неладное. Она не вписывается ни в один твой сценарий. Она может сломать твой цирк. — Ничто не может сломать мой цирк, — почти шепчет Кисаки. — Я — его режиссёр. Я и только я знаю, кто должен умереть, а кто — жить. Всё, что тебе нужно делать, Ханма, это просто быть там, где я скажу, и делать то, что я говорю. И тогда мы устроим такое представление, что… — он замолкает, улыбаясь, — …что Майки запомнит его надолго. Впрочем, как и все остальные. Кисаки отворачивается к городу. А Ханма смотрит на него со странной смесью восхищения и предвкушения, понимая, что шоу только начинается. Вдали, со стороны города, донёсся протяжный гудок поезда. Ханма спрыгнул с парапета и потянулся, хрустнув позвонками. — Ну что, Великий Режиссёр, пора расходиться? А то ещё замёрзнем тут, и цирк останется без главного клоуна. Кисаки не ответил. Он всё ещё смотрел на город, в котором через несколько дней должно было начаться шоу. Но на его лице не было эмоций — только холодный расчёт. Ханма хмыкнул и пошёл вниз, оставляя его одного. Через пару минут Кисаки тоже покинул мост. Ветер, поднимавшийся с реки, на мгновение стих, и наступила та особая тишина, которая бывает только поздно ночью, когда город спит и даже улицы кажутся пустынными. В то же время, в другом конце города, в доме Сэндо, на кухне горел тусклый свет. Саори сидела за столом и смотрела на телефон. Рин легла спать час назад, но ей казалось, что она слышала её шаги в коридоре. Она не знала, что Рин проверяла замки. Она не знала, что та не спала. Но она чувствовала напряжение, которое витало в доме последние дни, и это беспокоило её больше, чем она хотела показывать. Кэнго уже ушёл в спальню, оставив её одну с тиканьем часов и звуком дождя за окном. — Что у тебя происходит, Рин? — прошептала она в темноту, но ответа не последовало.

***

На следующее утро в доме Сэндо все проснулись слишком рано... Аккуну до школы оставалось ещё несколько часов, поэтому он сидел на кухне и листал журнал, выискивая новые, ещё незнакомые для него причёски. Мичи так и не вернулся, всё еще отсиживается у Ханагаки. Кэнго недавно ушёл на работу, а Саори периодически кидала странные взгляды на Рин, которая расчёсывала свои спутанные после сна волосы. Нужно сказать, саму девушку слегка напрягало такое пристальное внимание, но она старалась не подавать виду. Но эти взгляды, оказывается, имели определённую цель… Саори стояла за спиной Рин, ловко переплетая длинные каштановые волосы в тугие брейды — аккуратные косички, которые плотно прилегали к голове. — Так волосы не будут мешать, и тебе не придётся их собирать, — сказала она, закрепляя последнюю резинку. Рин посмотрела на себя в зеркало. Непривычно. Чуждо. Брейды делали её ли цо более острым, скулы — более жёсткими. Она выглядела так, будто собиралась не на работу, а на разборку. «Кто это?» — подумала она. Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Не только из-за брейд. Что-то в её лице изменилось за эти месяцы. Раньше она видел в зеркале студентку, которая боялась экзаменов и думала о том, что будет после выпуска. Теперь она видела человека, который уже прошёл через несколько драк, через страх за брата, через бессонные ночи и постоянную тревогу. «Я стала жёстче, — подумала она. — Раньше я могла позволить себе быть мягкой. А теперь... теперь я просто выживаю». Она провела пальцами по брейдам, по туго заплетённым прядям. Ей казалось, что она должна была испугаться этой новой себя. Но вместо страха она почувствовала что-то другое — странное спокойствие. Как будто эта девушка в зеркале всегда была здесь, просто ждала своего часа. «Это не та Рин, которой я была раньше, — поняла она. — Но, может, это и есть я. Та, которая должна была появиться, если бы всё пошло не по плану». Она выдохнула и отвернулась от зеркала. — Спасибо, — сказала она Саори. Саори улыбнулась и вышла из комнаты. *** Через полчаса в дверях появился Аккун, которому надоело сидеть на одном месте, да и журнал кончился. Он зашёл с чашкой чая и замер, увидев Рин. Кружка застыла на полпути ко рту. Он моргнул. Потом ещё раз. — Ты-ы… — начал он. — Ты..! — Я что? — Рин подняла бровь. — Ты заплела волосы. — Аккун поставил кружку на стол. — Без меня?! — А что такого? — Что такого?! — возмутился он. — Я же гуру во всём, что касается волос! Я мог бы заплести тебе их лучше! С украшениями! С… с чем-то! А ты… — Ты умеешь брить налысо? — перебила Рин. Аккун замер. — Что? — Я спросила: ты умеешь брить налысо? — она усмехнулась. — Зная твою страсть к волосам, я сомневаюсь, что ты в будущем сможешь поднять машинку над головой клиента, учитывая, какой приступ у тебя был от вида, подстриженного Мичи. — Не-не-не, — замотал он головой, пропуская её слова мимо ушей. — Ты что, серьёзно пошла к маме, а не ко мне? Я же мог сделать тебе такую причёску, что все бы… — Ладно, ладно, — Рин подхватила сумку и направилась к двери. — Всё, я побежала. Последнюю фразу она сказала на русском: — Пока, дед-ворчун! — Стой! — крикнул Аккун, но она уже вылетела в коридор. Громко хлопнула входная дверь. Аккун перевёл взгляд на пустой дверной проём. Потом медленно достал телефон и набрал номер Мичи. Тот ответил сонным голосом на третьем гудке: — Ты знаешь, который час? — Она заплела брейды! БЕЗ МЕНЯ! — выпалил Аккун вместо приветствия. — Я мог бы заплести их лучше! Я специально учился! А она пошла к маме! В трубке повисла пауза. Потом Мичи, уже чуть бодрее, сказал: — Ты хоть понимаешь, что сейчас сморозил? — Я… — Аккун запнулся. — Что?! — Я даже не дома, — спокойно ответил Мичи. — И не понимаю, о чём речь. Сейчас слишком рано для глупостей Рин, дай мне поспать перед вашим японским школьным адом под названием уроки. Он вылетел из дома через десять минут. Саори проводила его удивленным взглядом — обычно Аккун не был таким импульсивным. Но сегодня он не мог сидеть на месте. Внутри всё кипело, и, как ни странно, причиной был не Мичи, не ссора, не Рин, стоящая у окна с пустым взглядом. Причиной были чёртовы брейды. Он ворвался в дом Такемичи без стука, что было совсем на него не похоже. Мичи, сидевший за столом с кружкой в руках, поднял бровь, но ничего не сказал. Он ходил по комнате, размахивая ложкой, жестикулируя, пересказывая всё от начала до конца с такими подробностями, что Такемичи уже не понимал, где правда, а где театр. — ...И она даже не дала мне объяснить! Я же мог заплести ей волосы! У меня есть схемы! Я в интернете смотрел! А она: «пока, дед-ворчун»! Ты понимаешь?! Мичи спокойно доедал завтрак, но Такемичи заметил, как его взгляд на секунду стал мягче. Брат Рин явно знал, что настоящая причина истерики не в брейдах. Аккун замолчал, тяжело дыша. Он смотрел на свои руки — они дрожали. Не от злости на Рин. От бессилия. От того, что он не мог помочь им помириться, что Мичи всё ещё не возвращался домой, что Рин каждую ночь проверяла замки по пять раз, и он слышал её шаги в коридоре и не знал, что сказать. — И это всё? — спросил Мичи, и его голос был не насмешливым, а почти понимающим. Две пары глаз уставились на него. Аккун открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. Он хотел сказать «да». Хотел выкрикнуть что-то про то, что он бесполезный, что он не может им помочь, что он боится, что они развалятся, как карточный домик. Но вместо этого он только выдохнул и уронил голову на стол. — Она назвала меня дедом — закончил Аккун уже без истерики. — Дедом! Думала, я не пойму ваш русский говор. Мичи промолчал. Но его рука легла на плечо Аккуна. Просто на секунду. И этого было достаточно. Он посмотрел на Ацуши, потом на Такемичи, потом снова на Аккуна и невесело хмыкнул: — Ну, во-первых, ты реально ворчишь как дед. Во-вторых, она же не знала, что ты поймёшь. Это комплимент. Она тебя почти родным назвала. Аккун завис. Мичи снова принялся за еду. Такемичи, заметив состояние друга, улыбнулся и предложил пойти всем прогуляться после школы. Мичи поднял на него взгляд и коротко кивнул. «Спасибо», — прочитал Такемичи в этом взгляде. Он знал, что брат Рин ценит его за эту попытку увести тему, когда Аккун зашёл слишком далеко, позабыв про ссору брата и сестры.

***

Рин ворвалась в дом Мицуи, как ураган. Он как раз заваривал чай и обернулся на звук. Такаши опять забыл закрыть дверь... — Ты чего? — спросил он вместо приветствия. — Спасаюсь, — коротко ответила Рин, скидывая обувь. — От Ацуши. — От кого? — От Ацуши, — повторила она, проходя в прихожую. — Аккун по утрам много ворчит, в этот раз на меня. Она остановилась, заметив висящую на крючке чёрную бандану с едва заметным рисунком черепа и костей, почти стёртым от времени. Рин смотрела на бандану, и вдруг её накрыло воспоминание. Россия. Первый курс. Соня, её подруга, подарила ей такую же — чёрную, с черепом. «Чтобы ты всегда помнила, что в твоей студенческой жизни была я», — сказала она тогда. Рин носила её, пока не выцвела ткань. Теперь эта бандана была другой — чужой, но в ней было то же чувство. То же обещание: «Помни о той части своей жизни». Она повертела её в руках и надела. — О, — сказала она, снимая её. — Это моя, я раньше её носил, — смутился Мицуя. — Но она уже старая… — Красивая, — негромко проговорила она, поворачивая бандану в руках. Из кухни выглянула Мана, за ней Луна. Девочки уставились на Рин с широко раскрытыми глазами, разглядывая брейды, пирсинг, тугие косички. Рин уже повязала бандану поверх брейд и смотрела в зеркало, чуть наклонив голову. — Идёт, — констатировала она. — Подожди… Она не слышала. Она поправила узел, разглядывая себя с разных сторон. — А, пожалуй, я её одолжу. — Что? — Мицуя шагнул вперёд. — А, пожалуй, я её одолжу, — повторила она, не оборачиваясь. Мицуя открыл рот, чтобы возразить, но замер. Он смотрел на её отражение в зеркале — брейды, туго стянутые к голове, чёрная бандана с черепом, пирсинг в губе, холодные глаза, которые изучали себя. И вдруг его осенило. Он вспомнил. Несколько лет назад, когда они только начинали создавать Тосву, по району ходили слухи о банде девушек. «Курои Тора» — Чёрные Тигры. Их фишка — брейды и чёрные банданы. Они крышевали клубы, занимались мелким рэкетом, и если ты видел девушку в таком виде — ты знал, что она либо одна из них, либо связана с ними. Полиция их боялась. Другие банды уважали. И сейчас, глядя на Рин, он понял — она выглядит как вылитая «Чёрная Тигрица». Бандана, брейды, пирсинг, её рост, её осанка — она могла сойти за их сестру без вопросов. — Рин, — сказал он, и голос стал серьёзнее. — Рин, послушай меня. — Что? — она повернулась к нему, всё ещё поправляя бандану. — Ты не понимаешь. В таком виде… — он шагнул к ней. — Если ты выйдешь на улицу… — Потом отдам, — перебила Рин, даже не глядя на него. — На один день. Ну, может, на два. — Это не… она не… — Спасибо, Такаши! Ты лучший. И она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Мицуи внутри всё переворачивалось. Парень смотрел на её улыбку — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Ему было знакомо это чувство, но он не знал, как его назвать. Когда она улыбалась, он хотел, чтобы она смотрела только на него. Когда она злилась, он хотел защитить её. Когда она была рядом, он чувствовал себя живым. Но он не мог сказать ей этого. Она была слишком яркой, слишком быстрой, слишком… другой. А он был просто парнем, который шил одежду и занимался Тосвой. — Ты… ты невозможна, — выдохнул он. — Да-да, и я тебя обожаю, — усмехнулась Рин и вышла в коридор. Мана и Луна выбежали за ней. — Рин! Ты такая крутая! — воскликнула Мана. — Я тоже хочу такую бандану! — И косички! — подхватила Луна. — Я вырасту и буду выглядеть как ты! — Ты как героиня из фильма! Такая сильная! Такая стильная! — Я буду учиться драться, чтобы быть как Рин! — А я буду носить бандану и делать причёску! Рин усмехнулась и потрепала девочек по головам: — Растите большими, девчонки. И не давайте себя в обиду. Она повернулась к Мицуе: — Пока, Така-тян. И вышла, хлопнув входной дверью. Мицуя остался стоять посреди комнаты, глядя на пустой дверной проём. Он хотел догнать её, схватить за руку, объяснить, что она не понимает, во что ввязывается, — но она уже ушла. Хаккай вышел из кухни, услышав шум. Он посмотрел на Мицую, потом на дверь, потом снова на Мицую. Они переглянулись. Оба понимали, о чём думает другой. Оба знали про «Курои Тора». — Ты ей сказал? — спросил Хаккай тихо. — Пытался, — ответил с тяжёлым вздохом Мицуя. — Она не слушала. Хаккай выдохнул, провёл рукой по своим коротким волосам. — Она будет ходить по городу и выглядеть как Чёрная Тигрица, — сказал он. — Полиция её остановит. Или кто-то из банд может решить, что она — их «сестра». — Или их враг, — мрачно добавил Мицуя. Они снова переглянулись. В их взглядах было одно и то же — тревога и бессилие. Хаккай смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри поднимается тревога. Он знал, что такое «Курои Тора». Он знал, что девушки с брейдами и чёрными банданами не просто так гуляют по городу. И он знал, что Рин не понимает, во что ввязалась. Он хотел сказать ей об этом, но она уже ушла. Остался только тяжёлый вздох и смех девочек, которые ещё не понимали, что случилось.

***

Когда Рин зашла в спортзал, Сато стоял у стойки и пил воду. Он поднял голову, увидел её, поперхнулся и закашлялся. Рядом стоящий Номура-сан учтиво постучал его по спине, сам при этом глядя на Рин с лёгким шоком. — Рин-сан…Рин-Рин… вы… — Сато кашлянул. — Ты сегодня… другая. — Брейды, Саори предложила, — коротко пояснила Рин. — Это удобно. — И… бандана, — добавил Номура, разглядывая череп на её лбу. — Одолжила. Танака-сенсей, стоявший у входа с кружкой чая, удивил всех своей ухмылкой. Рин впервые увидела, чтобы этот хмурый консерватор так широко (по его меркам) растягивал рот в улыбке. — В молодости у меня были длинные волосы, — сказал он. — У нас была музыкальная группа, мы все так же ходили. Тебе это к лицу. — Спасибо, сенсей. Дальше день прошёл относительно спокойно, за исключением подколов Хиро, который генерировал шутки буквально на каждое действие Рин. Он не унимался ни на минуту. — Осторожно, бандитка идёт! — объявил он, когда она проходила мимо, на что дети хихикали, а после по команде Сато начинали все аплодировать, чем вызывали смущение у самой Рин. — Рок-н-ролл, Рин-Рин! — крикнул он, когда она брала чайник. — Маленькая бандитка! — вскрикивал он в фальшивом ужасе. — Жена криминального мира, — театрально выдыхал он, когда она садилась за стол. Рин сначала пыталась игнорировать, потом просто начала кидать в него салфетками. Хиро ловил их и прижимал к груди с театральным стоном: — Она меня убивает! — Не обращай внимания, — сказал ей Номура-сан в обед. — Он просто дурачится. — Я знаю, — вздохнула Рин. — Но иногда хочется его придушить. — Он хороший человек, — улыбнулся Номура. — Просто не умеет вовремя остановиться. Рин фыркнула, но промолчала. *** Чуть позже, когда Рин вышла в коридор, Номура догнал её. — Рин-сан, — тихо сказал он, оглядываясь на дверь. — Ты знаешь, что значит твой вид? — Чего? — она подняла бровь. Номура помялся, потом выдохнул: — В районе Сибуя и Икэбукуро есть банда. «Курои Тора» — Чёрные Тигры. Только девушки. Их отличительная черта — брейды и чёрные банданы. Они были активны с 2003 года, занимались крышеванием клубов, карманными кражами, мелким рэкетом. Никого не трогали просто так, но если видели своих — защищали жёстко. Ох и сколько же проблем они принесли. Рин слушала, чувствуя, как внутри что-то холодеет. — Их лидера арестовали в прошлом году, — продолжил Номура, когда они подошли к окну. — Но банда ещё держится. И если ты выходишь на улицу в таком виде, — он указал на её бандану, — все, кто знает про «Курои Тора», будут думать, что ты одна из них. Рин медленно выдохнула. — Я не знала, — сказала она. — Я просто взяла бандану у друга. — Я понимаю, — Номура кивнул. — Но будь осторожна. Полиция в этом районе тоже знает про них. Если тебя остановят… — он не договорил, но всё было ясно. Рин стояла у окна, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Брейды, бандана, пирсинг. Она действительно выглядела как кто-то из уличной банды. Рин усмехнулась, но в груди зашевелилась тревога. «Добро пожаловать в Японию, Рин, — усмехнулась она про себя. — Ты даже не успела ничего сделать, а у тебя уже есть репутация». — Спасибо, что предупредили, — сказала она. Номура кивнул и отошёл. Рин осталась стоять у окна одна. Она думала о том, как случайно — через причёску, через чужую бандану — вписалась в чужую историю, о которой даже не знала. И как теперь каждый, кто увидит её на улице, будет думать, что она — часть этого мира.

***

Город остыл, но асфальт ещё дышал теплом, смешанным с запахом бензина и мокрой листвы. Рин шла по широкой улице — свободные джинсы, чужая толстовка, рюкзак через плечо. Брейды туго стягивали волосы, чёрная бандана с почти стёртым черепом плотно сидела на лбу. Пирсинг в губе блеснул в свете фонаря, подражая бликам от качавшихся в ушах колечках. Она поймала себя на том, что автоматически отмечает взгляды прохожих — кто смотрит на неё чуть дольше, кто отводит глаза, кто замедляет шаг. Раньше она бы не заметила. Теперь — видела всё. «Чёрные Тигры, — подумала она. — Банда девушек с брейдами и чёрными банданами. В 2005 они ещё активны, их узнают. И я, выйдя на улицу в таком виде, автоматически стала их «сестрой» в глазах других банд, полиции и знающих». Она усмехнулась и покачала головой. «Ирония судьбы. Я хотела быть незаметной, а стала частью легенды, о которой даже не слышала». Она прокручивала события дня в голове — Саори, Аккун с его причитаниями, бандана Мицуи, Хиро с его шутками, предупреждение Номуры, Мичи, который так и не появился дома, — когда заметила его снова. Он шёл впереди, метрах в пятнадцати, с пакетом из круглосуточного магазина. Светлые волосы, худая фигура, руки в карманах. Обычный парень. Она видела его уже раз восемь за последние две недели — в магазине, на остановке, утром, когда выходила из подъезда, вечером, когда возвращалась. «Совпадение, — думала она раньше. — Мы живём рядом, у нас общие маршруты». Но сегодня, под конец дня, она была в плохом настроении. Тренировка вымотала — она слишком долго стояла в стойке, слишком сильно била по груше, пока костяшки не покраснели. Даже Сато заметил, что сегодня Рин явно переработала свою норму. Мицуя смотрел на неё как-то странно, Мичи так и не появлялся дома после их ссоры, а этот тип снова торчал на её пути. Восемь раз за две недели. Разные дни. Разное время. И он всегда оказывался рядом. Рин свернула в переулок — не тот, что вёл к дому, а другой, в сторону пустыря. Остановилась под единственным работающим фонарём, достала телефон, сделала вид, что ей кто-то написал. На самом же деле она слегка повернула голову, для большего диапазона видимости. Рин смотрела на него из-под опущенных ресниц, делая вид, что читает сообщение. Внутри всё кипело — страх, злость, усталость. Но она заставила себя мыслить холодно. «Навязчивый ухажёр? — подумала она. — Нет. Он ни разу не попытался заговорить, не сделал ни одного жеста, который можно было бы принять за попытку знакомства. Он просто наблюдает. Слишком профессионально для любителя». Она перебирала варианты. В России она бы просто прошла мимо, держа руку в кармане с газовым баллончиком. В России она знала правила: не ходить по тёмным переулкам весером, не смотреть в глаза странным незнакомцам, быть готовой к удару. Но здесь, в Японии, всё было по-другому. Здесь у неё не было ни баллончика, ни знакомых улиц, ни понимания, как работает местная полиция. «Извращенец? — продолжила она. — Тоже нет. Такие обычно действуют быстро, не растягивают на две недели. Они нападают, когда видят жертву. А он просто идёт за мной, ничего не предпринимая. Это не преследование ради нападения. Это слежка». Она вспомнила лекции по криминологии. Профессор Быстров говорил: «Любое отклоняющееся поведение имеет структуру. Если вы не понимаете мотив, значит, вы не видите всей картины». Она пыталась увидеть картину сейчас. «Слежка, — повторила она мысленно. — Профессиональная. Слишком аккуратная, чтобы быть случайной. Он не скрывается, но и не навязывается. Он просто фиксирует мои перемещения. Это не ухажёр, не маньяк. Это кто-то, кто работает на того, кто хочет знать, где я и что я делаю. И этот кто-то, судя по всему, не хочет показывать своё лицо». Она задумалась о том, что делать дальше. Идти в полицию? Бесполезно. Игнорировать? Она уже пыталась. Он не уходит. Значит, нужно действовать иначе. «Ситуация сложная, — поняла она. — Мне нужна информация. Мне нужно понять, кто за ним стоит и чего они хотят. Но если я продолжу просто наблюдать, я ничего не узнаю. Я должна подойти и спросить прямо. У меня нет времени и сил на пассивное ожидание». Она глубоко выдохнула, убрала телефон в карман и расправила плечи. «Проблемы решаются поступательно, однако сейчас нужно всё решить именно здесь». И она направилась к нему. Он поднял голову — поздно. Она уже стояла в двух шагах, перекрывая ему путь к выходу. Её тень упала на него длинная и острая. Он моргнул, разглядывая её. Брейды, бандана, пирсинг, напряжённая поза. Она выглядела так, будто могла отобрать у него кошелёк, а потом дать пару пинков для скорости. Он сглотнул — и она заметила это движение. — Привет, сосед, — сказала она. Голос спокойный, даже вежливый. — Как дела? — А… привет, — парень убрал телефон в карман. — Нормально. А ты? — Плохо, — Рин усмехнулась, и в этой усмешке слышалась усталость. — Потому что меня преследуют уже две недели. Я, знаешь ли, не в том настроении, чтобы быть чьей-то навязчивой идеей. Он моргнул. — Что? Нет, я… — Не надо, — перебила она. — Давай сразу по делу. Я заметила тебя восемь раз. Восемь, Кенджи. И это из тех раз, когда я обратила внимание, но прошла мимо. Я запомнила твоё имя, потому что мы обменялись им у подъезда на третьей встрече. Ты сказал, что тебя зовут Кенджи. Ты врёшь? — Нет… — Тогда слушай, Ке-н-джи. Она сделала шаг вперёд. Он не отступил, но его плечи напряглись. Он смотрел на неё, и её вид всё ещё сбивал его с толку. Она выглядела как кто-то из девчачьей банды, о которых он слышал от старших. Он знал, что они опасны. И сейчас перед ним стояла девушка, которая выглядела точно так же. Его об этом не предупреждали. — Согласно статье 230 Уголовного кодекса Японии, преследование — это уголовно наказуемое деяние. Если я заявлю в полицию, тебе грозит до шести месяцев тюрьмы или штраф до пятисот тысяч иен. И поверь мне, я знаю, как и где писать заявления. Она произнесла это твёрдо, почти холодно. Но внутри, где-то в груди, всё сжалось. У неё были документы, но только одному богу известно, каким чудом их достал Кэнго-сан. Проверять их надежность в такой нелепой ситуации — глупо. Если она придёт в полицию, они спросят: «Кто вы? Почему вас нет в базе данных? Где ваша виза?» — и тогда её либо депортируют, либо отправят в центр временного содержания. А Мичи останется один, если повезет – не тронут. Аккун останется без неё. Кэнго-сан и Саори не смогут ничем помочь. Где наша не пропадала, будем по старинке. Но Кенджи не знал этого. И она видела — он колебался. Его глаза метнулись в сторону, он сжал пакет с продуктами и явно просчитывал шансы. «Он не знает, — поняла она. — Он видит только то, что я хочу, чтобы он видел. Иностранка, которая коряво говорит на японском, знает законы, выглядит как Тигрица и не боится таких ситуаций. Он не рискнёт проверить». Она позволила себе короткий выдох — настолько короткий, что никто не заметил бы. И продолжила давить. — Это по закону, — продолжила Рин, теряя терпение. — Теперь по-человечески. Она вытащила руки из карманов, скрестила их на груди. — Ты ходишь за мной две недели. Ты не пытался заговорить, не пытался подойти ближе. Ты просто следишь. Это значит, что ты не влюблён и не маньяк. Раньше мы не пересекались так часто, и я не переходила тебе лично дорогу. Вывод один: ты работаешь на кого-то. Шестеришь. Кенджи открыл рот, но она подняла руку. — Не перебивай. Я ещё не закончила. Она сделала ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Ты не боишься. Я высокая, по вашим стандартам, иностранка, одному чёрту известно, что у меня на уме, и по мне должно быть видно, что я явно не подарок, но ты не боишься. Это значит, что тебя либо проинформировали, либо ты сам привык к угрозам. А привык к угрозам тот, кто работает в этой среде. Два пути: или ты из тех, отсиживаются дома в вечернее время, а не шатаются по переулкам, — она кивнула на сжатый в руках пакет, — чтобы их не трогали, или ты из тех, кто привык трогать сам. Я больше склоняюсь ко второму варианту. Она замолчала на секунду. — Ты ошибаешься, — с казал он. Голос ровный, но пальцы на пакете дрогнули. — Ошибаюсь? — Рин усмехнулась. — Давай проверим. Она сделала резкий шаг вперёд и занесла руку, будто собираясь ударить. Он отшатнулся, упёршись спиной в стену, но не предпринял попытки закрыться, лишь прищурился, готовый к удару. Рин остановилась. Посмотрела на него сверху вниз. — Если бы я хотела тебя ударить, — сказала она тихо, — ты бы уже был на земле. Я занимаюсь борьбой с детства, Кенджи. Я могу сломать тебе руку быстрее, чем ты скажешь «прости». Он медленно моргнул и хмыкнул. — Но я не буду, — продолжила Рин. — Потому что ты всего лишь шестёрка. Она склонила голову набок, косы скользнули по плечу. — Кто тебя послал? Она смотрела на него в упор, перебирая в голове всех, кто мог бы за ней следить. «Тосва? — мелькнуло первым. — Но зачем? Я с ними почти не пересекалась, кроме фестиваля. И если бы они хотели меня проверить, они бы прислали Мицую, а не какого-то незнакомца». «Кисаки Тетта? — подумала она следующей. — Этот мог. Я привлекла его внимание на фестивале, когда лезла не в своё дело. Он манипулятор, он мог решить, что я представляю угрозу. Но он бы прислал Ханму. Ханма любит такие игры. А этот парень слишком... простой для Ханмы». «Ханма? — продолжила она мысленно. — Он бы не стал прятаться. Он бы подошёл, улыбнулся и начал задавать вопросы. Он любит играть с жертвой. Этот парень просто наблюдает. Это не стиль Ханмы». «Майки? Нет. Ему на меня наплевать. Дракен? Тоже нет. Он не стал бы следить, он подошёл бы и спросил прямо». Она перебрала ещё несколько вариантов. Сам Мицуя? Исключено. Чифую? Он слишком занят своими делами. Хаккай? Он бы не стал. У них нет мотива. Оставались только... Хайтани. «Ран Хайтани, — подумала она. — Он единственный, кто проявлял ко мне интерес. Мы виделись дважды. Первый раз — случайно, второй — лицом к лицу. Потом он замолчал. Перестал писать. И это... это как раз то, что он бы сделал». Она вспомнила его взгляд, его лёгкую улыбку, когда он смотрел на неё как на загадку. Он не был похож на Кисаки — тот бы использовал её в своих планах. Ран просто хотел знать. И когда она не ответила на его сообщения, он не ушёл. Он просто начал следить. «Он затих, чтобы я расслабилась, потеряла бдительность, — поняла она. — Он не отступился. Он просто ждёт. Наблюдает. Собирает информацию». «Ран, — поняла она. — Это его работа. А этот парень... он его глаза и уши». «Ран Хайтани, — повторила она про себя. — Тот самый красавчик с косами. Надо же, Цветочек оказался ещё и маньяком-соглядатаем. На кепках он не остановился». Кенджи молчал. Но его глаза на секунду сузились — он видел, что Рин о чём-то догадалась, и это было ему не в плюс. — Поняла, — Рин кивнула. — Хайтани. То-то я думаю, этот тип затих. Она отошла на шаг, засунула руки обратно в карманы. — Передай своему хозяину: если он хочет что-то узнать про девушку, пусть спрашивает сам. Лично. В подходящей обстановке: свидания, конфеты, букеты, кольцо в конце концов. А не подсылает соседей, которые не умеют следить. Она развернулась и пошла. Через несколько шагов остановилась, не оборачиваясь: — И, Кенджи. Если я увижу тебя рядом с собой ещё раз — хотя бы мельком — я не буду разговаривать. Я сначала заявлю в полицию, а потом ещё от себя добавлю. Рин ушла, не оборачиваясь. Её фигура быстро растворилась в темноте. Она свернула за угол старых гаражей и только тогда позволила себе остановиться. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали — она сжала их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. «Я сделала это, — подумала она. — Я бросила вызов неизвестности. Я сказала ему, что знаю. Но что, если это был не Хайтани? Что, если Кенджи работал на кого-то другого? На Кисаки? Или на кого-то, о ком я даже не догадываюсь?» Она открыла глаза и посмотрела в тёмное небо. Луна была закрыта облаками, и только редкие огни окон отражались в лужах на асфальте. «Я не могу бояться, — сказала она себе. — Я не могу позволить себе бояться. Если я начну бояться сейчас, я проиграю. А проигрывать нельзя». Она выдохнула и оттолкнулась от стены. Страх ушёл — или она загнала его в тот угол, где ей было удобно. Она не знала, что будет завтра. Но она знала, что сделает всё, чтобы защитить Мичи. Аккуна. Себя. Даже если для этого нужно лгать, угрожать и рисковать своей головой. Она не сразу пошла домой. У автомата с напитками горел тусклый жёлтый свет. Рин опустила монету, и банка с глухим стуком упала в лоток. Кофе. Горячий. Она не любила кофе, а из автоматов ненавидела — он был слишком сладким и отдавал химией. Но сейчас ей нужно было просто подержать что-то тёплое в руках. Она стояла, прислонившись плечом к холодному металлу, и смотрела, как пар от банки поднимается в воздух и тает. Ни о чём не думала. Просто дышала. Считала вывески на другой стороне улицы. Раз. Два. Три. Когда банка опустела, она выбросила её в урну и только потом достала телефон. Звонков от Мичи не было, а сообщения он и так писал довольно редко всегда. И это было хуже любой угрозы. «Когда ты научишься думать своей головой?» — вспомнила она слова, которые сказала ему в день ссоры. Теперь она поняла: он учился. Он ушёл. Он не вернулся. И она не знала, гордиться ему этим или бояться. Она уже хотела убрать телефон в карман, когда экран загорелся снова. Не звонок. Не сообщение от Мичи. Обычное уведомление от Аккуна. «Ты домой? Если что, могу встретить. Уже стемнело, а ты одна» Рин замерла. Прочитала сообщение раз. Потом второй. И третий. Она стояла под тусклым фонарём, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри, где-то в груди, разливается странное тепло. Это было не то чувство, которое она привыкла испытывать. Обычно Рин была той, кто вызывал своими поступками это чувство у других, у близких. А это было что-то другое. Наоборот. Что-то, от чего защипало в глазах и перехватило дыхание. «Он ждал, — поняла она. — Он не спал. Он сидел там, на кухне, и ждал, когда я вернусь. И написал, потому что волновался». Она вспомнила, как сегодня утром Аккун зашёл с чашкой чая и замер, увидев её косы волосы. Как его кружка застыла на полпути ко рту, как он возмущался, что она заплела волосы без него. Она тогда просто отмахнулась, назвала его «дедом-ворчуном» и ушла, даже не оглянувшись. «А он, наверное, потом сидел и переживал, — подумала она. — Не из-за брейд. Из-за того, что я ушла, даже не дав ему договорить и снова закрылась». Она не знала, что Аккун потом ворвался к Такемичи и устроил истерику. Не знала, что он размахивал ложкой и пересказывал всё от начала до конца. Не знала, что Мичи положил руку ему на плечо, чтобы успокоить. Но она знала одно: Аккун написал ей. Не днём, когда всё было нормально. А сейчас, ночью, когда она шла одна по тёмным улицам и внутри всё дрожало от страха. И это было важнее любых других слов. Она прикусила губу. Пирсинг в губе привычно кольнул, и она почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она заставила себя моргнуть — раз, другой, третий, — чтобы они не потекли. «Я не привыкла, — поняла она. — Я не привыкла, чтобы кто-то ждал меня. Я привыкла быть той, кто ждёт. Кто проверяет. Кто следит. А теперь кто-то волнуется обо мне. И это…» Она не знала, как назвать это чувство. Оно было тёплым и колючим одновременно. Оно щипало где-то в груди и заставляло улыбаться, даже когда хотелось плакать. Оно напоминало ей, что она не одна. Что даже когда Мичи ушёл, даже когда она стоит одна в тёмном переулке, есть кто-то, кто ждёт её дома. Она набрала ответ. Короткий. Простой. Такой, каким всегда был Аккун: «Не надо, я скоро. Не спи без меня» Она убрала телефон в карман и пошла домой. Шаг был твёрдым. Но внутри, где-то глубоко, всё ещё дрожала та самая девочка, которая приехала в Японию с одним рюкзаком и надеждой на спасение. Только теперь в этой дрожи было нечто другое. Не только страх. Не только усталость. Что-то тёплое, что жгло изнутри и заставляло идти быстрее. Она почти бежала. Потому что знала — там ждёт Аккун. С ворчанием. С заботой, которую она не умела принимать, но так хотела научиться. Аккун увидел её, когда она открыла дверь. Он сидел на кухне, обхватив кружку руками, и смотрел в одну точку. Когда она вошла, он поднял голову, и на его лице появилась та самая улыбка — немного сонная, немного виноватая, но тёплая. — Ты чего так долго? — спросил он. — Чай остыл уже. Два раза. Рин не ответила. Она подошла к столу, села напротив и взяла его кружку. Чай действительно был холодным. Она ненавидела холодный чай, но ей было всё равно. Это был самый вкусный чай в её жизни. — Спасибо, — сказала она тихо. — Что ждал. Аккун моргнул. Потом усмехнулся и отвёл взгляд. — Ну я же дед-ворчун. — сказал он с отвратительным произношением на русском, —Что мне ещё делать по ночам? Рин фыркнула. Это был почти смех. Почти. Они сидели молча. Часы тикали. Где-то за окном шумел ветер. И в этом доме, в этой тишине, было тепло. Может быть, впервые за последние недели.

***

Кенджи остался стоять в переулке. Он смотрел в ту сторону, куда ушла Рин, и всё ещё не мог отделаться от ощущения, что она — не просто случайная девушка, за которой нужно было наблюдать. Она выглядела как Тигрица. И он знал, что такие девушки не шутят. Впечатление она умеет производить определённо. «Таких, как она, лучше не злить, — подумал он. — И лучше не врать им». Кенджи смотрел на телефон. Пальцы дрожали — он всё ещё не мог отойти от разговора. Она была опасна. Не так, как Хайтани — холодно и расчётливо. Она была опасна по-другому: она не боялась. Он набрал сообщение: «Она узнала. Сказала, чтобы ты пришёл сам. И сказала, чтобы ты не подсылал соседей. Ещё сказала: Если хочешь что-то узнать — приходи с цветами, конфетами и кольцом в конце концов. Она странная, босс.» Ответ пришёл через минуту: «С цветами и конфетами? Она что, свидания просит?» Кенджи сглотнул и написал: «Не свидание, сразу брак. И в подходящей обстановке. Я бы не советовал проверять, босс, от неё можно ожидать чего угодно. И она выглядит как «Курои Тора»». Ответ не пришёл. Кенджи убрал телефон и пошёл домой. А через несколько минут в квартире Хайтани Ран смотрел на сообщение и ухмылялся. Риндо, сидевший на полу с гитарой, поднял голову: — Ты чего зубоскалишься? — Она, оказывается, похожа на «Курои Тора», — сказал Ран, не отрываясь от экрана. — И, похоже, мне только что сделали предложение. — Что?! — от неожиданности Риндо дёрнул по струнам слишком сильно, и одна порвалась, порезав палец. — Сука! Он схватился за палец и возмущённо прошипел: — Я с ней даже ещё и близко не знаком, а она уже меня калечит. Почему от твоих похождений страдаю я!? Но Ран даже не обратил внимания. — Она сказала прийти с цветами, конфетами и кольцом в конце концов, — Ран наконец поднял голову, и его глаза блеснули. — Видимо, решила не тянуть. И Кенджи говорит, что она выглядит как одна из тигриц. Риндо усмехнулся, зажимая палец. — Ты уверен, что это не вызов? — Даже если и так, — Ран убрал телефон и откинулся на диван, — это будет интересно. Особенно если она правда ждёт букет. — И кольцо, — напомнил Риндо. — И кольцо, — повторил Ран, и в его голосе послышалась задумчивость. — Она явно не из тех, кто носит первое попавшееся. Надо подумать. Риндо покачал головой и снова уткнулся в гитару. — Ты спятил. — Я знаю, — ответил Ран, глядя в потолок.