15. Затишье перед бурей.

Рин вышла из спортзала, и октябрьский воздух ударил в лицо — колючий, пахнущий мокрым асфальтом и прелыми листьями. Она зябко повела плечами, натягивая куртку, которую купила с Такаши. В ней было достаточно комфортно, чтобы отходить эту осень. Для куртки, в которой она… появилась в Японии, климат тут был пока слишком тёплый. Ту пуховку она думала начать носить через месяц-другой, а может и вообще на зиму её оставить. Сибирская верхняя одежда, усовершенствованная через 20 лет, должна быть в самый раз для зимы в Японии. Однако, несмотря на тёплую осень, водолазка прилипла к телу после тренировки, и холод пробирался под ткань, заставляя её кутаться и ворчать на погоду. Она устала. Не просто физически — та привычная боль в мышцах, что стала её вечной спутницей, давно перестала её пугать. Это было другое. Глубже. Тяжелее. Рин поймала себя на мысли, что сейчас она занимается больше, чем когда-либо в жизни. В школьные годы — тренировки под надзором дяди, пять раз в неделю. После школы — спец-пары в универе, которые компенсировали недостаток времени. Тогда она думала, что это тяжело. Теперь она знала, что такое тяжело по-настоящему. Каждый день — спортзал. Каждый вечер — работа. Каждая ночь — бессонница и тревога за Мичи, за Аккуна, за себя. И всё это не ради славы, не ради денег — ради того, чтобы быть готовой. Потому что эра гопников не прощает ошибок. Потому что Тосва, Вальгалла, чёрные тигры — это не просто слова из аниме. Это реальность, в которой слабость стоит жизни. Она платила за эту готовность сном, нервами, покоем. И иногда, стоя под холодным ветром, она задавала себе один вопрос: «Ради чего?» И слышала ответ: «Чтобы они выжили». Но Рин устала. Устала так, как устают, когда не спишь по ночам, считая минуты до рассвета. Когда проверяешь замки по пять раз, хотя знаешь, что они заперты. Когда ждёшь звонка, которого не будет. Переживаешь за завтрашний день. Все, кто думает, что оказаться в чужом мире — это романтика и приключения, просто никогда не платили за аренду в этом мире. Она знала, что Хэллоуин скоро. Знала ещё месяц назад, когда смотрела на календарь и пересчитывала дни. Но дни смешались в одну бесконечную кашу из тренировок, смен, бессонных ночей и пустых разговоров с собой. Она перестала считать. Перестала отмечать даты. Просто жила от одной смены до другой, пока время не перестало существовать. «Завтра, — думала она. — Завтра я всё решу. Завтра я позвоню Мичи. Завтра я наконец высплюсь». Но «завтра» не наступало. Оно сливалось с «сегодня», с «вчера», с «неделю назад». А Хэллоуин тем временем подкрадывался, и она не замечала его, как не замечают тиканье часов, к которому привыкли. Она перекинула сумку через плечо, зевнула и сразу заметила его. Фигура у стены. Он стоял, прислонившись плечом к шершавому бетону, словно был частью этого здания — серый, незаметный, сливающийся с тенями. Тёмные волосы торчали из-под капюшона хаотичными прядями, как пучки соломы на ветру. Руки в карманах. Плечи чуть ссутулены — или так казалось из-за того, как он держался. Она заметила, что на нём — её старая кофта. Та самая, которую она сначала забрала у Аккуна втихую, а потом оставила ему в переулке. Потёртая, с выцветшим принтом, почти неузнаваемая. На его худых плечах она висела мешком, как чужое пальто. Но он носил её. Все эти дни.

***

Она вспомнила тот вечер. Было поздно. Так поздно, что даже собаки уже не лаяли, а город затих, оставив только редкие фонари и собственные тени. Октябрьский воздух был колючим, пах мокрым асфальтом и прелыми листьями, которые ветер сгонял в кучи у стен. Рин возвращалась домой после вечерней смены в спортзале. Ныло всё тело — от ступней до плеч, которые она так и не научилась расслаблять после тренировок. Голова была пустой, мысли — вязкими и медленными, как патока. На ней была старая толстовка Аккуна — слишком большая, тёмно-серая, почти чёрная, с выцветшим принтом на груди. Когда-то она была его любимой, он носил её, не снимая, даже когда мама ругалась, что она уже вся в пятнах. Но Аккун вырос. Толстовка осталась прежней — выцветшей, растянутой, с капюшоном, который вечно сползал на глаза. Она висела в шкафу, пока Рин не нашла её в один из холодных вечеров. Так толстовка Аккуна стала её толстовкой. Капюшон вечно сползал на глаза, и она то и дело поправляла его, раздражённо дёргая за край. Она шла, зевая, и мечтала только об одном — добраться до кровати, упасть лицом в подушку и не вставать до утра. И она свернула в переулок — короткий путь, который сокращал дорогу на десять минут. Рин знала, что не надо так делать. В России это было железным правилом — никогда не ходить по тёмным переулкам, не провоцировать опасность, быть готовой к удару. Она помнила лекции Быстрова: «Большинство нападений происходит в местах, где жертва чувствует себя в безопасности. Именно там вы расслабляетесь. И именно там вас бьют». Но здесь, в Японии, она чувствовала себя почти в безопасности. Почти. Она знала, что статистика преступности ниже, что полиция работает иначе, что улицы в центре освещены. Но подсознание помнило другое. Ей казалось, что она может позволить себе расслабиться. Всего на минуту. Перейти через этот переулок, потому что ноги гудели, и она мечтала только о том, чтобы добраться до кровати. «Этот район считается спокойным, — повторяла она себе мысленно. — Соседи говорят, что тут безопасно. Да и что может случиться за десять минут?» Она знала, что это самообман. Что в любой точке мира есть тёмные углы, где можно исчезнуть. Что её рост, её внешность, её акцент — всё это делает её заметной. Что она не знает языка достаточно хорошо, чтобы позвать на помощь. И если что-то случится, она не сможет обратиться в полицию. Но усталость была сильнее голоса разума. Усталость и отчаянное желание просто дойти до дома, не делая крюк в двадцать минут. Кто-то мог бы сказать, что это самонадеянность. Рин сказала бы, что это просто желание выжить с наименьшими потерями. «Десять минут, — сказала она себе. — Десять минут, и я дома. Всё будет хорошо». Она почти прошла мимо. Уже сделала шаг, уже собиралась нырнуть в темноту следующего пролёта, когда краем глаза уловила движение — едва заметное, почти невесомое. Тень шевельнулась в углу, и в то же мгновение в нос ударила комбинация запахов, от которой внутренности скрутило. Это был не просто запах грязи. Смесь пота, сырости, старой одежды и чего-то кислого, отдающего болезнью. Запах человека, который давно не мылся, не ел, не спал — или спал на улице. Запах, который невозможно забыть, если ты хоть раз чувствовал его в подворотнях родного города. Запах отчаяния. Рин замерла на полушаге. Повернула голову. Он сидел, привалившись спиной к мусорному баку. Грязная, рваная одежда — чёрная футболка, которая когда-то была чёрной, а теперь стала серой от грязи. Тонкая. Слишком тонкая для октября. Штаны — такие же, истёртые, с дырами. Он был одет так, будто на улице лето, а не ледяный октябрьский ветер. Рин передёрнула плечами, кутаясь в свою толстовку. Ей было холодно даже в ней. А он сидел в одной футболке, и его руки — худые, жилистые — были покрыты гусиной кожей. Он дрожал. От холода. Она сделала шаг, и он поднял голову. В свете тусклого фонаря Рин увидела его лицо. Оно было в синяках и ссадинах — свежих, ещё не заживших. Кровоподтёки покрывали скулы, разбитая губа запеклась, под глазом темнел огромный синяк, переходящий в скулу. Трудно было понять, где заканчивается один синяк и начинается другой — всё лицо было одним сплошным полотном боли. И тогда в нос ударил запах крови — свежей, металлической, смешанной с грязью и потом. Запах, который она знала слишком хорошо. Кровь всегда пахнет одинаково, где бы ты ни был — в России, в Японии, в любой точке мира. Этот запах не спутаешь ни с чем. И глаза. Она запомнила их сразу — янтарные, большие, немигающие. Они смотрели на неё сквозь грязь и кровь, и в них не было ничего. Ни страха, ни злобы, ни надежды. Только дикая пустота. И в этой пустоте — готовность разорвать любого, кто приблизится. А потом она заметила татуировку. Она начиналась на шее и уходила под футболку. Рин не могла разобрать рисунок — слишком грязно, слишком темно. Только смутные очертания: что-то крупное, с широкими линиями, возможно, с когтями или шипами. Она не была уверена. Это мог быть зверь. А могло быть что-то абстрактное — слишком много грязи и запёкшейся крови, чтобы понять. Но одно она знала точно: такие татуировки не делают школьникам. Такие делают люди, которые прошли через ад. — Чего вылупилась? — голос хриплый, пропитанный злобой. Он сплюнул на асфальт — красным, с кровью. Пальцы дрожали, но он сжимал их в кулак, готовый ударить. – Вали отсюда. Но девушка его будто не слушала. Рин смотрела на его руки. Худые, жилистые, с набухшими венами. На костяшках — свежие ссадины, запёкшаяся кровь. Руки человека, который привык драться. Который ломал кости и не жалел об этом. Они дрожали. Возможно от холода, а возможно от плохо подавляемой агрессии. «Он опасен, — сказала она себе. — Ты должна уйти». Рин стиснула зубы. Она слышала лекции Быстрова о том, что нельзя поддаваться эмоциям, что преступники часто манипулируют жалостью, что внешняя беззащитность может быть ловушкой. Но она также помнила, как сама была на грани — в тот первый день в Японии, когда у неё не было ничего, кроме страха и пустоты. Если бы тогда кто-то не протянул ей руку… «Я не могу пройти мимо, — решила она. — Я просто не могу». Она медленно опустила руку в рюкзак. Где-то на задворках сознания мелькнула совсем неуместная мысль: «А вдруг он вампир? Сейчас солнце село, и он восстанет из мусора и выпьет мою кровь. А что? Я не в том положении, чтобы в сказки не верить. Или того хуже — окажется принцем, которого прокляла злая ведьма. И мне придётся его поцеловать. Нет уж, увольте. Я лучше воду дам». Нащупала бутылку воды — ту самую, которую взяла на тренировку. Достала. Поставила на асфальт перед ним. Потом порылась в кармане джинсов. Нашла смятую купюру — тысячу йен. Положила рядом с водой. Потом она сняла толстовку. Аккунову, большую и тёплую. Ветер пронзил её насквозь — футболка, оставшаяся на ней, была тонкой, и холод сразу же впился в кожу. Но она всё равно сняла её. Аккуратно накрыла его спину, она старалась сделать по минимуму резких движений, однако она чётко увидела как он напрягся всем телом. — Не мёрзни, — сказала она. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Вопреки опасениям Рин встретилась с ним взглядом. Он молчал. Но когда она уже сделала шаг, он вдруг сказал: — …ты дура. Голос хриплый, ровный. Скорее удивлённый. Как будто он не понимает, как можно быть такой глупой. Рин на секунду замерла. Потом усмехнулась: — Знаю. И пошла дальше. Не бегом — нельзя показывать страх. Но шаг был быстрым. Спиной она чувствовала его взгляд — тяжёлый, колючий, звериный. Он провожал её до самого конца переулка. Только когда она вышла на освещённую улицу, она позволила себе выдохнуть. Прислонилась к стене, закрыла глаза. «Идиотка, — подумала она. — Ты могла умереть». Но где-то глубоко, под страхом, жило другое чувство. Странное, почти тёплое. Она помогла ему. Может быть, впервые за долгое время кто-то помог ему просто так.

***

Рин стояла у стены спортзала, глядя на парня в капюшоне. «Значит, взял, — поняла она. — Всё-таки взял. Даже не глядя». «Тот самый, — подумала она. — Тот, кому я оставила воду и деньги. И теперь он здесь». Она смотрела на него, и в груди росло странное чувство. Между страхом и любопытством. Между подозрением и пониманием. «И как мы к этому пришли?» *** В первый раз она заметила его случайно. Шла домой поздно, почти в полночь. И вдруг услышала шаги — ровные, неспешные, повторяющие её ритм. Она остановилась — шаги затихли. Пошла — они возобновились. Она свернула в освещённый переулок, прижалась к стене, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Никто не вышел. Тишина. Потом шаги — уже удаляющиеся. До самого подъезда она чувствовала взгляд на затылке. На следующий день он появился снова. Она попробовала идти другой дорогой — он всё равно был где-то сзади. Рин злилась. На него — за то, что не отстаёт. На себя — за то, что боится. «Что ему нужно? Деньги? Кошелёк?» Она почти достала телефон, чтобы позвонить в полицию. Но замерла. А что она скажет? Ведь не пойман – не вор. Он убежит, а к ней внимание лишнее. Подумают: «Мнительная иностранка» еще и штраф впарят, за ложный вызов. «Нет. Я сама разберусь, — подумала Рин. — С Раном разобралась, с Кенджи разобралась». Ей просто надо выяснить, кто это и какие у него мотивы. На третий день она решила действовать хитро. Вышла с работы на полчаса раньше, спряталась за углом. Через десять минут он появился. Встал у стены, засунул руки в карманы. Ждал. Она смотрела на него из темноты. Капюшон низко надвинут. Худой, сутулый. Он не нападал. Не заговаривал. Просто стоял. И впервые ей в голову пришла отрезвляющая мысль: «А что, если это снова Хайтани?» Мысль была липкой, противной — как та слежка, что длилась по её меркам две недели. Но холодный разум столкнулся с чем-то другим. С тем, как он стоял. С тем, как он смотрел. С тем, как он ждал. «Нет, — сказала она себе. — Это не Хайтани. Хайтани не стал бы использовать такого уязвимого человека. Он бы использовал профессионала. Проверенного. А этот... этот просто потерян». «Может, он просто бездомный фитнес-фанат? Увидел, как я тренируюсь, и решил, что я его новый тренер. Бесплатный. Без абонемента. Ходит теперь, ждёт, когда я ему программу тренировок выдам. Ага, Рин, размечталась. Сейчас он тебе ещё и денег за персональные занятия заплатит. Или хотя бы спасибо скажет». Хмыкнула. «Похож на бродячего кота, — подумала она. — Прицепился и ходит по пятам». На четвёртый день она увидела его лицо. Он случайно поднял голову, когда проходил под фонарём. Бледный, осунувшийся. Под глазами — тёмные круги. А на пятый день она заметила другое. Синяк на скуле почти сошёл, оставив только желтоватый след. Разбитая губа зажила. А на подбородке, там, где раньше была ссадина, теперь темнела тонкая полоска шрама. Он заживал. Медленно, но заживал. И она почему-то подумала: «Наверное, он больше не дерётся. Или ему перестали давать сдачи». «Тот самый, — осознала она. — Из переулка». Страх отступил окончательно. Вместо него пришло странное облегчение. «Ну теперь я хоть знаю, что это точно не шестерка Хайтани...» К шестому дню она перестала бояться. Стало… любопытно. Интересно, на сколько его хватит. Она специально задерживалась на работе, выходила позже — он всё равно был там. Она шла самой длинной дорогой — он не отставал. Она начала воспринимать его как часть пейзажа. Как дерево у дороги. Как фонарь. Он был там, и она привыкла.

***

Где-то в промежутке этого всего. Рин сидела на крыше, глядя на медленно спускающееся солнце. Она любила закаты так же, как и восходы — за то, что они дарили ей чувство, будто время не стоит на месте. Закаты были тише, спокойнее. В них не было суеты утра — только усталое принятие того, что день закончился. Можно было сесть, выдохнуть и просто быть. Когда последние лучи ушли за горизонт, она собиралась уже спускаться домой. Она не слышала, как он подошёл к дому. Не видела, как он стоял внизу, глядя на крышу, сжимая в кармане тетрадь, которую давно уже не искал. Она не знала, сколько времени он провёл там, внизу, прежде чем решиться подняться. Но она услышала скрип металлической двери. Послышалось шуршание одежды, и в поле её зрения мелькнула красная толстовка. Мичи. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону. На крыши соседних домов, на серое небо, на что угодно, только не на неё. Рин смотрела на него и не могла остановиться. Она так соскучилась по этому неловкому мальчишке, что сейчас готова была разглядывать его бесконечно. Тёмные круги под глазами — он явно не спал. Волосы отросли, торчали в разные стороны, и она почти физически чувствовала, как ей хочется запустить в них руку, взлохматить, как раньше. Её рука почти потянулась к его голове — так, как делала это тысячу раз раньше. Но она остановилась. Потому что не знала, можно ли теперь. Потому что боялась, что он отшатнётся. Она опустила руку и просто смотрела. Она смотрела в его глаза — такие же, как у неё. Те же искорки, та же глубина, та же усталость. Только у него она была спрятана глубже, за слоем той самой мальчишеской гордости, которую он так старательно носил, даже когда внутри всё рушилось. А губы — он всегда их кусал, когда не знал, что сказать. Когда слов было слишком много, а он боялся сказать не то. Когда хотел извиниться, но не мог подобрать правильных слов. Мичи стоял и нервно жевал губу, глядя куда-то в сторону. Ему всегда было стыдно смотреть в глаза после своих вспышек гнева — он считал, что мужчина не должен так себя вести. Должен держать себя в руках. Должен быть опорой, даже когда внутри всё рушится. Он чувствовал её взгляд на себе — тёплый, изучающий, почти ощутимый. Это было странно: он отвык за месяц. А она смотрела так, будто он был просто её братом. И это одновременно успокаивало и пугало. Рин смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Он был здесь. Он пришёл. И это было важнее любых слов. — Ты чего? — спросила она. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — За тетрадью, — ответил он, пожимая плечами. — Аккун сказал, что я её у вас оставил. Но я… решил подняться. Рин похлопала по месту рядом с собой. Мичи помедлил, потом сел. Он сел рядом — не вплотную, но чуть ближе, чем в прошлый раз. Рин заметила это. Заметила, как он специально подвинулся на пару сантиметров, будто проверяя, можно ли. И позволила себе выдохнуть. Они помолчали. — Ты знала, что количество ступенек от двери Сэндо до сюда составляет ровно семьдесят три? — спросил он тихо, глядя на неё с той же усталой улыбкой. — Я считал, пока шёл. Цифры не обманывают. Они просто есть. И они не меняются, сколько бы раз ты их ни пересчитывал. Рин не ответила сразу. Она смотрела на него, и внутри разливалось что-то тёплое, почти забытое. Она знала эту его привычку — когда мир становился слишком громким, он начинал считать. Шаги. Ступеньки. Секунды. Это был его способ успокоиться, спрятаться от того, что нельзя было объяснить словами. И сейчас он пришёл к ней не за тетрадью. Он пришёл, потому что хотел быть рядом. И выбрал для этого свой единственный язык — язык цифр. — Семьдесят три? — переспросила она мягко, давая ему время. — Ага. — И зачем ты их считал? Мичи пожал плечами, но в этом жесте не было прежней отстранённости. — Не знаю. Просто… когда считаешь, думать о другом легче. Цифры не обманывают. Они просто есть. И они не меняются, сколько бы раз ты их не пересчитывал. Рин смотрела на него, и внутри разливалось что-то тёплое, почти забытое. Он всегда так делал — когда не знал, что сказать, когда внутри было слишком много всего, начинал считать. Шаги. Ступеньки. Секунды. Это успокаивало его. И сейчас он пришёл к ней не за тетрадью — он пришёл, потому что хотел быть рядом. Просто не умел сказать это вслух. — Значит, теперь у тебя есть своё число, — тихо сказала она. — Семьдесят три ступеньки до меня. Мичи опустил голову, но она заметила, как дрогнули уголки его губ. — Ага, — ответил он. — Теперь знаю. Они помолчали. Ветер шевелил волосы, и Рин смотрела на брата, чувствуя, как внутри отступает тревога. Он был здесь. Он был жив. Он стоял перед ней — измотанный, потерянный, но живой. Она не знала, сколько пройдёт времени, прежде чем он снова уйдёт в себя. Но сейчас он был здесь. И этого было достаточно. — Слушай, — сказала она, глядя на остывающее небо. — По аниме Тора вышел из тюрьмы и потом случилось то самое… кровопролитие на свалке. Только вопрос: когда его успели завербовать? Если он только вышел и уже номер три в Вальгалле… Мичи пожал плечами, слегка выдохнув. Он явно был благодарен за смену темы. — Этого на экране не показали. Я в манге не помню, разжёвывали это или нет. — Вот поэтому я и не люблю ваши манги, — Рин покачала головой, но в голосе не было злости — только привычное ворчание. — В книгах таких дыр нет. — Вообще-то есть. — Ладно, — она усмехнулась краешком губ. — Есть. Но не так часто. Она замолчала, уставилась в пустоту перед собой. В голове проносились обрывки мыслей, которые она не решалась произнести вслух. «Тора — номер три. Вальгалла. В каноне его использовали. Кто-то стоял за ним». «Ханма? Кисаки?» «Но, возможно, сейчас Кадзутора бродил по улицам, сломленный, злой, одинокий. И где-то в этой пустоте его кто-то нашёл. Или он ещё не вышел из колонии». Она не знала, хорошо это или плохо. Она только знала, что теперь всё может пойти не так, как она помнила. Они сидели молча, глядя, как город зажигает огни. Каждый думал о своём. Рин — о том, как ей не хватало этого. Мичи — о том, что он снова здесь, и это правильно. Они не говорили об этом вслух. Но оба знали. Потом Мичи поднялся. Не сразу — сперва он просто сидел, глядя на остывающее небо. Потом встал и посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было той злости, что в день ссоры. Только усталость и что-то тёплое. — Мне пора, — сказал он, поднимаясь. Рин смотрела на него, и внутри всё сжималось. Она хотела сказать ему столько всего. Что она скучала. Что она боялась за него каждую ночь. Что она не знает, как жить, когда он не рядом. Что дом без него — просто пустые стены. Что она готова на всё, лишь бы он остался. Но она не сказала. Вместо этого она просто кивнула. Мичи остановился у двери, не оборачиваясь. Помедлил. Она видела, как напряглись его плечи, как он сжал кулаки в карманах. — Рин, — сказал он тихо. — Я… мне нужно время. Чтобы подумать. Чтобы разобраться в себе. Я не знаю, сколько это займёт. Но я не пропаду. Обещаю. Рин молчала. Слова застревали в горле. Она хотела сказать, что они могут разобраться вместе. Что она поможет. Что она всегда будет рядом, что бы ни случилось. Но она понимала: он должен пройти через это сам. И если она сейчас начнёт его удерживать, он только отдалится ещё больше. — Хорошо, — сказала она, и голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я буду ждать. Он наконец обернулся. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — благодарность? Облегчение? Она не знала. Но он посмотрел на неё, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах. — Спасибо, — сказал он. И добавил тише: — За то, что понимаешь. Он ушёл. Шаги на металлических ступеньках становились всё тише, пока совсем не затихли. Семьдесят три ступеньки. Рин сидела на крыше, глядя на остывающее небо, и чувствовала, как внутри разливается странная пустота. Она отпустила его. Она позволила ему уйти. И это было правильно. Но от этого правильно — почему-то было больно. Она знала, что они отдалились. Что между ними теперь не просто расстояние в несколько улиц — а что-то большее. Что он должен пройти через это сам. И что она должна дать ему это право. Но она знала и другое. Что он сказал «я рядом». Что он пообещал не пропасть. Что он вернётся. И этого было достаточно. Рин сидела на крыше, глядя на зажигающийся город, и позволяла себе просто дышать.

***

С этого дня он писал ей. Не часто — иногда просто короткое «как ты?» или «не спишь?». Она отвечала. Они чувствовали, что отдалились, но знали — им нужно это время. Однако Рин была загружена своими делами, Мичи — своими. Но это не мешало ей чувствовать себя слегка одинокой. Да и привычка периодически проговаривать вслух некоторые вещи никуда не ушла. Она разговаривала с собой, когда думала. Спорила с собой, когда злилась. Убеждала себя, когда боялась. И вот теперь добавилась ещё одна привычка — периодически замечать тень. Единственное, что стало в новинку — вот это чудо каждый вечер. Она привыкла. Перестала вздрагивать. Перестала ускоряться. Перестала проверять, не отстал ли он, сворачивая за угол. Теперь он был частью пейзажа — как фонари, которые горели жёлтым, разгоняя темноту, или мокрые листья, которые прилипали к асфальту. Хиро заметил его однажды. Они стояли на крыльце спортзала, и Хиро, жуя бутерброд, кивнул в сторону фигуры у стены: — Это твой новый "индивидуальный" клиент? — Нет, — ответила Рин, даже не обернувшись. — Это моя карма. Ну, или совесть. Ещё не решила. Хиро хмыкнул, но ничего не сказал. Рин не знала, кто он. Знала только, что он определённо имеет свои цели. В этом она уже убедилась и не раз. И что он её сопровождает. Рин подошла, поставила одну руку на бок, другой потёрла переносицу — жест, который уже становился привычным, когда она его видела. — Слушай, компаньон, — сказала она. — Тебе не надоело за мной ходить? Или ты всегда к незнакомым тётям пристаёшь и преследуешь? Если это какая-то растянутая попытка убийства, то твоя тактика — надоедливая. Или ты хочешь меня довести до ручки? Она ждала, что он как обычно промолчит. Вместо этого он хмыкнул. Один звук. Сухой, короткий, почти насмешливый. Пар вырвался изо рта и растворился в холодном воздухе. Рин подняла бровь. Он не улыбнулся, но складка губ чуть дрогнула. Вот как, значит? — Ла-а-адно, — она вздохнула. — По крайней мере, ты не глухой и контакт есть. Она задумалась. Вариант А: он видит в ней маму (бред, отмела сразу). Вариант Б: он голодный. И тут воспалённый усталостью мозг девушки решил, что это идея. Наверное, сказалось её собственное желание скорее прийти домой и поесть. Или синдром спасателя. Или просто усталость, которая делала её смелее, чем стоило и отключала инстинкт самосохранения напрочь. — Ты кушать хочешь? — спросила она. — Я вот хочу. Поэтому пойдём, накормлю. Она протянула руку, схватила его за рукав толстовки — не грубо, но уверенно. Она не хотела касаться его руки, не зная, как он отреагирует. Он напрягся, она почувствовала, как под тканью дёрнулись мышцы. Но не отдёрнул. — Не дёргайся, — буркнула Рин, когда он опять дёрнул руку на себя. Она почувствовала, что имеет дело с настоящим ребёнком — упрямым, испуганным, недоверчивым. Он дёрнулся вновь, но не сильно — скорее лениво, чтобы обозначить свой характер. Рин сделала вид, что не заметила. Она уже поняла, если покажешь ему страх или слабость — он исчезнет. Или нападёт. — Пошли. Она шла, не оборачиваясь, и тащила его за собой, как упрямого кота. Он не сопротивлялся — просто шёл. «Господи, я веду домой незнакомого мужика, — пронеслось в голове. — О чём я думаю? А если он маньяк? А если он украдёт мои носки? Хотя какие носки, у меня их всего три пары. Если украдёт — я хотя бы буду знать, что он живой человек с базовыми потребностями. Маньяки не крадут носки. Им не до того». И тут же другая мысль: «Ну, хотя, Хайтани тоже со своими фетишами на головной убор...» Она негромко фыркнула и если её компаньон и услышал, то виду не подал. Через несколько шагов Рин почувствовала, что её рука уже не держит рукав — но он не отставал. Следовал за ней, как тень. Шаги — ровные, неспешные. Теперь она знала, что это значит. *** Она открыла дверь, шагнула в тёмный коридор и щёлкнула выключателем. Свет залил прихожую — и на секунду ей показалось, что она видит этот дом впервые. Чистый, тёплый, почти уютный. И пустой. Дома, как назло, никого не было. Аккун устроил ночёвку с Мизо у Ханагаки дома. Саори и Кэнго поехали навестить бабушку Мэй. А Рин осталась одна-одинёшенька в пустой квартире. — Заходи, — сказала она, не оборачиваясь. — Не стой в дверях. Он переступил порог. Медленно, как будто ждал, что пол провалится под ним. Рин почувствовала запах улицы — табака, сырости, старой одежды. Он сел за стол не сразу — сначала обошёл его, как зверь, который проверяет клетку. Потом опустился на стул, держа спину прямо, будто ждал удара. Рин прошла на кухню, включила чайник. Но вместо того чтобы сразу сесть, она остановилась, посмотрела на него. Он стоял в дверях — волосы спутанные, лицо в синяках, которые уже начали выцветать, одежда грязная. Рин поморщилась. Она пыталась не обращать внимания, но чем дольше она смотрела на него, тем сильнее её раздражала эта грязь. Он выглядел как бездомный кот, который пришёл в дом и сидит на полу, не зная, что делать дальше. «Боже, какой же он грязный, — подумала она. — Весь в синяках, волосы спутаны… Как он вообще живёт в таком виде?» Ещё больше её интересовал вопрос, где он ночевал все эти дни? Выглядит, конечно, намного лучше, чем в тот раз, но всё ещё грязно по меркам обычного, среднестатистического приличного гражданина. Она заёрзала на стуле. Потом ещё раз. Она знала, что надо просто оставить его в покое, дать ему поесть и выпроводить. Она не обязана его мыть. Не обязана заботиться. Она и так сделала достаточно — дала деньги, толстовку, привела его в дом, дала еду. Этого должно быть достаточно. Она уже перешла все границы. «Ты не его мать, — сказала она себе. — И не его сестра. Ты вообще его не знаешь. Он может быть кем угодно. Может убить, изнасиловать, ограбить. Что ты делаешь?» Но она знала, что это бесполезно. Потому что когда она видела кого-то, кто выглядел ещё более потерянным, чем она сама, она не могла пройти мимо. Это было сильнее её. Профессиональная деформация? Синдром спасателя? Глупость? Она не знала. Но знала, что не может выкинуть его на улицу прямо сейчас. Не в таком состоянии. Не в этой одежде. «Он же не выживет, — поняла она. — Если я его сейчас выгоню, он замерзнет. Или его кто-то прибьёт. Он даже не сможет защитить себя. Он выглядит как щенок, которого бросили на улице. И я не могу… я просто не могу оставить его в таком виде». Она тяжело вздохнула: «Надеюсь, на том свете мне хоть что-то засчитается, в ином случае — я натуральная идиотка». Потерла переносицу и сдалась. — Слушай, — сказала она. — Ты… ты не хочешь помыться? Он поднял на неё взгляд. В нём не было удивления — только пустота и лёгкое недоумение. — Я не хочу, чтобы ты испачкал мне диван, — добавила она, пытаясь оправдать свою просьбу. — И вообще… ты пахнешь. У Сэндо могут появиться вопросы ко мне. «И это не шутка, — подумала она. — Он действительно пахнет. Потом, грязью, чем-то ещё. Как человек, который не мылся неделю. А может, и больше». Он ничего не сказал, но и не отказался. Рин встала, чувствуя, как внутри всё сопротивляется. Она хотела просто оставить его в покое. Но не могла. «Ну вот, Рин, — сказала она себе. — Ты опять. Ты не умеешь просто пройти мимо. Ты всегда лезешь туда, куда не надо». Она пошла в ванную, открыла шкаф и достала чистое полотенце. Потом нашла старую футболку Аккуна и спортивные штаны. Аккун был ниже этого парня, но благодаря тренировкам с Рин заметно подкачался — однако это были старые вещи, ещё с тех времён, когда он был тоньше. Так что футболка села почти впритык, а штаны оказались даже слегка коротковаты в щиколотках. Но выбора не было. Она положила всё на стиральную машинку и задержалась на секунду, разглядывая себя в зеркале. Под глазами — тени, волосы растрёпаны, футболка наизнанку. Пока она возилась с этим парнем, забыла даже переодеться. «Ты идиотка, Рин. Ты просто идиотка». Она усмехнулась, поправила воротник и вышла из ванной. — Вот, — сказала она, возвращаясь на кухню. — Полотенце и одежда. Аккуна. Он не будет против. Ванная там. Свои вещи в стиралку закинь, я перед сном постираю. Он смотрел на неё. Не двигался. — Ты умеешь мыться, или мне показать? — спросила она с лёгкой усмешкой, которая должна была скрыть её внутреннее напряжение. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом медленно поднялся и пошёл в ванную. Не потому что доверял. А потому что хотел понять, что она задумала. Какая у неё цель. Рин смотрела ему вслед и думала: «Как бездомный кот. Принесёшь еду — съест. Принесёшь воду — выпьет. Но будет ли он благодарен?.. Не знаю. Может, нет. Может, он просто не умеет. А может, не хочет. Или боится, что это ловушка. Он же не знает меня. Я для него — чужая. И он для меня — чужой. Но я привела его в дом. И теперь… я даже не знаю, что с ним делать». Она вернулась на кухню и стала разогревать ужин. Мысли всё ещё крутились в голове. «Ты опять вляпалась, — сказала она себе. Она поставила рис и замерла, глядя на дверь ванной. Оттуда доносился шум воды. «Я пустила незнакомого человека в душ, — подумала она. — Он сейчас моется моим шампунем. Пахнуть будет мной. Это странно. Очень странно. Может, у него аллергия на мой шампунь? Может, он сейчас выйдет в сыпи и скажет, что я его отравила? А я скажу: "Нет, это просто шампунь с ромашкой". И он мне не поверит. Потому что кто верит девушкам, которые дают шампунь без предупреждения?» — Рин, у тебя определенно едет крыша, — буркнула она себе под нос и сконцентрировалась на еде. — Но шампунь поменять всё же надо. Яблочный, например... Он вышел через двадцать минут. Мокрые волосы прилипли к лицу, футболка Аккуна сидела на нём почти в обтяжку — плечи натягивали ткань, а рукава оказались чуть короче, чем нужно. Штаны тоже были слегка коротковаты. Он выглядел чище, но не менее опасным. И она увидела то, что не разглядела в переулке. Худой — да. Бледный — да. Но под футболкой угадывались плечи — узкие, но с чёткими мышцами. Руки — не просто «палочки»: на предплечьях виднелись сухожилия, на костяшках — шрамы, старые и новые. Он был не просто «беспомощным». Он был тем, кто дрался. Может быть, даже много, возможно с детства. «Гопник, — подумала она. — Не просто бездомный. Он из тех, кто лез в гущу не жалел об этом. Но сейчас он сломлен. И это страшнее, чем если бы он просто был злым». И тут до неё дошло. Она не знала, сколько ему лет. Когда она нашла его в переулке — грязного, избитого, в рваной футболке, — он выглядел так, что возраст было не определить. Ему могло быть и пятнадцать, и двадцать пять. Грязь, кровь и эта пустота в глазах стирали всё — как старая фотография, на которой не видно деталей. Но сейчас, чистый, в футболке Аккуна, он выглядел... молодым. Очень молодым. Худая шея, острые ключицы, плечи ещё не развернулись до конца, как у взрослого мужчины. Угловатый. Подросток. «Господи, — подумала она. — Он же ребёнок, может ровесник Мичи. Может, на год старше. Не больше». Она вспомнила, как он сидел в переулке, как дрожали его руки, как он сплюнул кровь на асфальт. Она тогда подумала: «Он опасен». И он был опасен. Но теперь она видела другое: он был опасен, потому что был сломлен. Потому что кто-то сломал его — возможно, когда он был ещё младше, чем сейчас. «Ему около четырнадцать или пятнадцать, а может и шестнадцать, — повторила она про себя. — А он уже имеет татуировку. Уже выглядит как жена боксёра». И от этой мысли ей стало не по себе. Потому что если бы всё пошло иначе — если бы не Марина, если бы дядя не записал её на самбо, если бы у неё не было Мичи, — она могла бы оказаться на его месте. Под гнётом матери... Сломленная. Одинокая. Опасная. Он сел за стол, не глядя на неё. Посмотрел на тарелку. Не тронул. Рин поставила перед ним миску с рисом — тёплым, только что из рисоварки. Рядом — тарелку с овощами, которые она разогрела на сковороде. И чашку мисо-супа, который заварила кипятком из пакетика. Ничего особенного. Всё, что было в холодильнике. Утром она наварила риса на весь день, чтобы не возиться вечером. Этого хватило бы и на ужин, и на завтрак, и ещё на пару раз. Марина всегда учила её готовить с запасом — «чтобы не бегать по магазинам каждый день». Да и ртов дома было достаточно. Рин тогда подумала, что это привычка старшего поколения. Но теперь была благодарна. — Ешь, — сказала Рин. — Я не... — она запнулась. Как будет «отрава»? В голове всплыло только «агэру». — Я...агэру? Пацан медленно поднял голову. В его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение. — Ты мне это даришь? — уточнил он. — Нет! — Рин замотала головой. — Я не отравила! Доку? Доку я най! Не «агэру»! Блять! Он смотрел на неё ещё пару секунд. Потом взял палочки. — Я понял, — сказал он. — Просто ешь. — Я и ем, — буркнула Рин, чувствуя, как горят уши. — Это ты ешь. А я говорю. Плохо говорю. Он медленно взял палочки. Поднёс ко рту. Рин заметила, как дрогнули его пальцы — он не ел нормальную еду уже давно. Он старался не торопиться, но она видела, как он сглатывает, как его глаза на секунду закрываются, когда он чувствует вкус. Она отвернулась, чтобы не смущать его. Он доел. Отодвинул тарелку. И вдруг, не поднимая глаз, спросил: — Ты всех, кого подбираешь, домой тащишь? Голос был ровным. Без эмоций. Как будто он проверял её. Как будто ждал, что она скажет что-то, что подтвердит его подозрения. — Нет, — ответила Рин. — Только тех, кто ходит за мной неделю и не даёт мне спокойно жить. Он ничего не ответил. Просто сидел, глядя в пустоту. Рин смотрела на него — на его ссутуленные плечи, на мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на шрамы на костяшках, которые теперь, после душа, были видны отчётливо. И вдруг заговорила — негромко, без пафоса, просто констатируя факт. — Я тебя понимаю, — сказала она. — Я знаю, каково это — когда никого нет. Когда ты один, и весь мир против тебя. Когда кажется, что ещё чуть-чуть — и ты сломаешься. Или уже сломался. — Она помолчала. — Я тоже была на грани. Не могу говорить, что так, как ты. Но я знаю, что такое пустота. И если бы в тот момент мне никто не протянул руку... я была бы такой же. Она не стала уточнять, что значит «такой же». Он и так понял. Подросток поднял голову. Впервые за весь вечер он посмотрел ей в глаза — не мельком, не настороженно, а прямо. Долго. В его взгляде что-то дрогнуло — не благодарность, нет. Скорее, удивление. Смешанное с недоверием. Как будто он не мог поверить, что кто-то может сказать ему такое. Не из жалости. Не из страха. Просто потому что понимает. Стоит ли говорить, что до неё ему никто не говорил этих слов? «Он не улыбнулся, — поняла Рин. — Он просто спросил. И это, наверное, его способ проверить, не ловушка ли это». — Меня Рин зовут, — сказала она, садясь напротив. — А тебя? Он не ответил. Только смотрел в кружку. Пар поднимался над поверхностью, и она видела, как он слегка наклонился к нему, вдыхая тепло. Как будто это был первый тёплый воздух, который он вдохнул за долгое время. — Ладно, — она вздохнула. — Можешь не говорить. Я тебя и так каждый день вижу. Повисла тишина. Только чайник тихонько шумел на плите, и где-то за стеной капала вода. Рин пила чай, молча, чувствуя его взгляд. Он не смотрел ей в глаза — рассматривал комнату. Замечал вещи. Книги на полке. Маленький оранжевый кружок на столе. Цветок на подоконнике. Всё, что делало этот дом домом. Он смотрел на попрыгунчик. Долго. Рин заметила его взгляд — не любопытный, а скорее… удивлённый. Как будто он не понимал, зачем в доме может быть такая вещь. Маленький, яркий, никому не нужный. Но он был здесь. Просто существовал. Он взял его в руки, повертел, разглядывая. Такие игрушки он видел у детей в парке — они бросали их в асфальт, и они подпрыгивали и возвращались. — Это моё, — сказала Рин, заметив его взгляд. — Осталось с прошлой жизни. Он поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. — Ты носишь его с собой? — спросил он. Голос был тихим, почти мурлыкающим. Так говорят, когда размышляют вслух и не ждут ответа. Но в нём чувствовалась пружина — как в звере, который пока лежит, но в любой момент может прыгнуть. — Иногда, — спокойно подала плечами Рин, дескать, а что такого? — Когда нужно успокоиться. А ещё он прыгает прикольно. «Отличный повод для разговора, Рин, — подумала она. — "Он прыгает прикольно". Гениально. Сейчас он точно проникнется и расскажет тебе всю свою жизнь. Может, ещё добавить, что он оранжевый? Или что он светится в темноте? Хотя нет, не светится. Был бы светящийся — было бы совсем круто, такой козырь!». Он помолчал. Потом положил попрыгунчик на место, но перед этим аккуратно провёл пальцем по его поверхности. Как будто запоминал. Рин смотрела на это и думала: «Когда его в последний раз трогали так осторожно?» — Не теряй, — сказал он. И это было больше, чем она ожидала. Она не знала, что с ним делать. Не знала, почему привела его. Не знала, что будет завтра. Знала только одно: он не уйдёт, пока она не скажет. И она не скажет. Рин сжала руки под столом, прикрыла глаза, на мгновение задержала дыхание — и выдала: — Я тебе постелю на своём футоне. Сама лягу на футон брата. В зале. Он поднял голову. Впервые посмотрел ей в глаза. — Зачем? — Потому что на ночь глядя я тебя не отпущу, — сказала она. — Так что… оставайся. Хотя бы на одну ночь. Он молчал. Она видела, как он колеблется. Но он не сказал ни слова. Не ушёл. Рин встала и пошла в комнату. Он не пошёл за ней, но она знала — он останется. *** Она зашла в комнату, где они спали втроём — она, Мичи и Аккун. Комната Аккуна была небольшой, около десяти квадратных метров, с полом из татами, которые пахли сухой травой и деревом. В углу стоял низкий письменный стол из тёмного дерева, заваленный учебниками и журналами о причёсках. Над столом висела полка с комиксами и старой статуэткой Элвиса Пресли — Аккун мечтал стать парикмахером и Рин надеялась, что у него всё получится. В центре, на татами, на ночь расстилались футоны. Её собственный, сероватый, был ближе к двери. Мичин — с сине-белым одеялом — лежал между ними. Сегодня утром, перед отъездом, Саори разбирала шкаф и убрала футоны, чтобы не мешали. А обратно не решила складывать, чтобы Рин пришла с работы и легла сразу спать. Аккун спал на старом диване у стены, который раскладывался на ночь. Рин подошла к своему футону, откатила его к стене, освобождая место. Потом взяла Мичин — он был лёгким, аккуратно скатанным, и потащила его в зал. Она понимала, что спать с ней в одной комнате он точно не будет спокоен. Да и она сама, если честно, не была готова лежать в темноте с незнакомым парнем, который мог прирезать её во сне. Она знала, что он не опасен, но голос разума, который она так долго пыталась заглушить, напоминал: «Ты не знаешь, что у него в голове». А от этого даже фантомный Быстров со своими нравоучениями бы не спас. Поэтому зал был лучшим вариантом. Там она сможет закрыть дверь. Он будет в комнате. Между ними — стена и коридор. И если что-то пойдёт не так, у неё будет хотя бы несколько секунд, чтобы среагировать. Она расстелила футон в зале, положила подушку и одеяло. Встала, огляделась. Всё было готово. — Можешь ложиться, — сказала она, проходя мимо него. — Я в зале. Если что — стучи. Он стоял у двери, не решаясь зайти в комнату. Смотрел на футон, на свежее бельё, на подушку. Как будто не понимал, что это предназначено для него. Рин хотела сказать что-то ещё, но передумала. Она развернулась и пошла в зал, оставляя его одного. «Осталось только придумать, что сказать Саори на нового завсегдальца». *** Он остался один в комнате. Стоял, глядя на фотографию, которая висела на стене. Счастливая семья — так это называлось. Он знал это слово, но не знал, каково это — быть внутри такой фотографии. Не смотреть со стороны, а сидеть в центре, чувствовать чью-то руку на плече. На снимке они были все: женщина с мягкой улыбкой обнимала парня в футболке, которая сейчас была на нём. Мужчина сидел рядом, держа в руках чашку, и смотрел в объектив с тем спокойствием, которое бывает только у людей, уверенных в завтрашнем дне. Девушка, Рин — та самая, что привела его сюда, — стояла чуть позади, с лёгкой усмешкой, будто только что сказала что-то едкое и теперь ждала реакции. А между ними — парень, серьёзный, но не напряжённый. Его черты лица были довольно далеко от азиатских, но он был внешне похож на эту Рин. Фотография была чуть выцветшей, с неровными краями — видно, что её распечатали не в ателье, а на старом принтере. Снимок был слегка смазанным, будто кто-то чихнул на заднем плане в самый неподходящий момент. Но именно это делало его настоящим. Живым. Он стоял и смотрел на них. На людей, которые собрались вместе ради одного снимка. На семью, которой у него никогда не было. И не мог понять, почему ему не хочется уходить. Потом медленно подошёл к футону, сел на край. Пощупал одеяло — мягкое, тёплое. Пахло домом. Он не знал, когда в последний раз спал в настоящей кровати. Не помнил, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности. Он долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Прислушивался к звукам дома — тиканье часов, шум ветра за окном, её шаги за стеной. Она ещё не спала. Ходила туда-сюда, что-то переставляла, потом затихла. Только когда он привык к этим звукам — к тому, что они есть, что они не несут угрозы, — он позволил себе слегка расслабиться и закрыть глаза. И не мог понять, почему ему не хочется уходить. Почему здесь, в этой чужой квартире, с этой странной девушкой, он чувствовал себя почти в безопасности. Мысли путались. Он закрыл глаза и вдохнул запах одеяла — сухой, травяной, чужой. Но тёплый. «Я вернусь, — понял он. — Я не могу не вернуться. Я должен убедиться, что она не исчезнет. Как всё, что было хорошим в моей жизни». Он вдруг понял, почему ходил за ней все эти дни. Не потому что был благодарен за толстовку. Не потому что хотел ещё денег. А потому что ждал — когда она исчезнет. Как исчезало всё хорошее, что с ним случалось. Деньги кончались. Еда заканчивалась. Тепло уходило. Он ждал, что она — со своей бутылкой воды и тысячей йен — тоже исчезнет. Просто перестанет выходить из спортзала. Просто не появится на том же перекрёстке. Просто окажется сном. Но она не исчезала. День за днём. Неделю за неделей. Она всё так же выходила из спортзала, шла домой, покупала кофе в автомате. И он продолжал ходить за ней — уже не чтобы проверить, исчезнет ли она. А чтобы убедиться, что она настоящая. И теперь, лёжа в темноте, он знал: она настоящая. Она не исчезла за эту ночь. Не исчезнет и завтра. И он знал, где может её найти в случае чего. Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, больше. Но когда он наконец провалился в сон, он чувствовал, что завтра он не уйдёт навсегда. Он вернётся. Потому что она — единственная, кто не боялась его. И единственная, кто не исчезла. За окном шумел ветер. Где-то вдалеке лаяла собака. В доме было тихо и тепло. *** Утром Рин проснулась не от шума — от тишины. Той особенной, слишком густой тишины, которая бывает, когда в доме кто-то был, а теперь его нет. Она полежала минуту, прислушиваясь, потом встала и вышла на кухню. — Эй, шпион... Она замерла. Кухня была пуста. Чайник стоял на плите, остывший. Кружка, из которой он пил, была аккуратно поставлена в раковину — вымытая. На столе не осталось ни крошки. Рин обернулась и прошла дальше по квартире. Комната, где она постелила ему, была пуста. Футон был заправлен — ровно, почти аккуратно, как в гостинице. Подушка лежала на месте, одеяло сложено. Его не было. Только его следы. Она шагнула в коридор и остановилась. Крючок, на котором висела его старая кофта, был пуст. Он забрал её. Ту самую, которую она оставила ему в переулке. Ту самую, которую он носил все эти дни. Он ушёл. И забрал её с собой. «Может, он просто очень любит сам стирать? — подумала она. — Увидел, что я постирала его шмотки, и решил: "Ого, эта странная девушка ещё и с порошком дружит. Надо валить, пока она не достала утюг". Забрал свои вещи и сбежал. От глажки. Логично. Очень логично, Рин. Ты гений дедукции». Она заглянула в ванную. Верёвка, на которую она вчера повесила его старые вещи, была пуста. Ни рваной футболки, ни истёртых штанов. Только прищепки остались — сиротливо висели рядком. «Забрал, — поняла она. — И это тоже забрал». Она вспомнила, как вчера ночью, перед сном, закинула его вещи в стиральную машину. Как достала их — всё ещё грязные на вид, но уже чистые на ощупь. Как повесила сушиться на верёвку в ванной — пусть проветрятся до утра. Кофту Аккуна, ту самую, толстовку, она повесила в коридоре, на крючок — решила, что если он захочет уйти, то пусть заберёт и её. Она была ему нужнее. Утром не было ни того, ни другого. Он забрал всё. «Значит, не вернётся», — мелькнула мысль. И тут же — другая, тихая, но настойчивая: «Или вернётся, но уже не попрошайкой. Он не хочет быть должным. Даже за старую толстовку». Рин вспомнила сюжеты просмотренных ею когда-то дорам. «И-и-или окажется миллиардером Пак-Чу-Хрю, которого предали свои же. Он вернётся ко мне на белом самолёте и женится на мне ... Может поэтому он свое имя не назвал? Я бы тоже стеснялась, если бы меня звали Пак-Чу-Хрю» Она фыркнула от собственной глупости. Юмор — её защита, она знала это за собой. Когда реальность становилась слишком странной, мозг подкидывал абсурд, и это помогало не свихнуться. Лучше думать о дорамах и миллиардерах, чем о том, что она только что переночевала в одной квартире с незнакомым парнем, который, возможно, успел отсидеть за изнасилование или убийство. И которому она отдала толстовку. И который мыл за собой кружку... Рин потрясла головой, отгоняя дурацкие мысли, и заставила себя вернуться в реальность. Она стояла посреди коридора, глядя на пустой крючок, и не знала, что чувствовать. Облегчение? Тревогу? Разочарование? Она не знала, вернётся ли он. Она не знала, кто он. Она не знала, зачем она это сделала. Но она знала, что он забрал толстовку. И это было... странно. Тепло. И немного грустно. Она подошла к окну, выглянула на улицу. Никого. Только мокрый асфальт и серое небо. — Ну и ладно, — сказала она себе. — Ты же хотела, чтобы он ушёл. Ты же сама ему не мешала. Но внутри что-то кольнуло. Не больно — скорее, как напоминание о том, что она сделала что-то важное. Она повернулась и пошла на кухню завтракать.

***

Мичи сидел за столом в комнате Такемичи, делая вид, что учит японские иероглифы. «Делая вид» — потому что надо было сохранить видимость хотя бы для самого себя. На самом деле он уже полчаса смотрел в одну точку, перебирая в голове события последних дней. На столе, чуть поодаль, лежала тетрадь Такемичи. Тот оставил её открытой, когда ушёл на собрание, — небрежно, будто ему нечего скрывать. Мичи уже который раз поражался беспечности этого парня. Его самого Рин давно бы отчитала за такую неосторожность. Рин. От этого имени становилось тоскливо. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове всплыло её лицо — уставшее, с тёмными кругами под глазами, с той самой упрямой складкой между бровей, которая появлялась, когда она о чём-то переживала. Он вспомнил, как она смотрела на него в день ссоры. Как в её глазах мелькнула боль, которую она тут же спрятала. Как сжала губы, чтобы не сказать лишнего. Как позволила ему уйти, хотя хотела, чтобы он остался. «Я не хотел, чтобы ты так смотрела на меня, — подумал он. — Я не хотел говорить тебе те слова. Они вырвались сами. Я просто не знал, как ещё сказать, что мне больно. Что я задыхаюсь. Что мне нужно пространство». Он вспомнил, как она стояла у окна, когда он уходил. Она не плакала. Она никогда не плакала при нём. Только сжимала зубы и делала вид, что всё в порядке. «Дебил, — сказал он себе. — Ты дебил, Мичи. Она просто боится. За нас. За себя. За этот чёртов мир, в который мы попали. А ты взял и вылил на неё всё, что накопилось. Знал ведь больное место и воспользовался этим знанием». Он сжал ручку в пальцах так, что послышался щелчок. Открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали. «Я жалею, что сказал тебе те слова. Ты справляешься. Ты справляешься лучше всех, кого я знаю. Ты просто слишком много на себя берёшь. И я не знаю, как тебе помочь. Я не знаю, как сказать тебе, что я уже вырос. Что я хочу быть для тебя опорой, а не обузой». Он провёл рукой по лицу, стирая усталость. В горле стоял ком, который он никак не мог проглотить. Он моргнул, прогоняя непрошеную влагу с глаз, и глубоко вздохнул. Хватит. Не время раскисать. Мичи заставил себя сделать пару глубоких вдохов и провёл пятерней по волосам. Сейчас нужно хорошо продумать план действий на будущие события. Ему повезло оказаться фанатом этого мира. Он. Знает. Всё. Мичи покосился на дверь. Ханагаки ушёл около двух часов назад. Скоро вернётся. Но, как говорила Рин, кто не рискует — тот не пьёт шампанского. Или что-то типа того. Поэтому он решительно протянул руку и придвинул тетрадь к себе. Почерк был торопливым, нервным. Разрозненные фразы, обрывки мыслей — словно Такемичи записывал то, что не мог сказать вслух. — Твою ж мать, — выругался парень, увидев закорючки. Единственное, что являлось проблемой на данном этапе, — эти дурацкие иероглифы, которые для подростка, привыкшего к русскому и английскому алфавиту, были настоящей катастрофой. Поступив в местную школу, он столкнулся с трудностями в чтении и письме, но упрямо сжимал руки и из раза в раз повторял, пока хоть что-то не откладывалось в голове. К счастью, попытки выучить азы языка не прошли даром — Мичи мог разобрать некоторые слова. «Хотя бы так», — хмыкнул он. Дальше шли записи. Отрывистые, рваные, продиктованные страхом. «Майки — не просто лидер. Он — центр. Если он сломается — всё рухнет». «Майки зависим от других. Майки — окружающие люди: Шиничиро, Дракен, Баджи...?» «Бонтен». «Хината». «Аккун». «Кисаки…» «Кисаки — змея. Он уже внутри системы. Он уже манипулирует. Если я не остановлю его сейчас, потом будет поздно». «Почему эти подростки такие крутые? Какого хрена они такие сильные?» «Я должен найти способ. Я должен спасти их всех. Даже если они этого не хотят». «Может быть, если я узнаю правду о прошлом, я смогу изменить будущее?» Мичи читал, и внутри разливался холод. Он знал всё это. Видел в аниме. Но читать это в тетради человека, который жил этим, который боялся этого, — совсем другое дело. Он быстро перелистнул страницу, сосредоточенно пробегая глазами по иероглифам. Дальше были записи о Тосве, о собраниях, о том, как Баджи умрёт. «Баджи умрёт от ножевой». «Майки сойдёт с ума! Мы все умрём». Он перечитал эти строки дважды. Пальцы на секунду замерли над страницей. Он знал, что это правда. Он видел это. Но здесь, на бумаге, написанное торопливым, нервным почерком парня, который тоже знал — но не из аниме, а из жизни, — это звучало иначе. Тяжелее. Реальнее. Мичи закрыл глаза на секунду. Вдох. Выдох. Открыл. Где-то в коридоре послышались шаги. Мичи замер, прислушиваясь. Шаги были тяжёлыми, неровными — не такими, как у человека, который просто идёт по своим делам. Так ходят, когда устали или когда больно. Он быстро закрыл тетрадь, отодвинул её на прежнее место, поправил ручку, которую сжимал слишком сильно, — на пальцах остался красный след. Через секунду дверь открылась, и вошёл Такемичи. Он был бледнее обычного, взлохмачен. Но самое заметное было на его лице — на скуле темнел свежий синяк, уже начинающий расплываться, переходя в фиолетовый. Губа была разбита, запеклась. — Что с тобой случилось? — моментально спросил Мичи, придавая лицу выражение лёгкого удивления. — Ничего, — Такемичи отвернулся, но синяк на скуле было видно слишком хорошо. — Ага, — Мичи не настаивал, но в его голосе звучал плохо скрытый сарказм. — Ну да, ничего. Просто у тебя на лице очередное «ничего». И губа разбита. И синяк. Так, по мелочи. Такемичи сел напротив, тронул синяк, поморщился. Мичи смотрел на него, ждал. Не давил, не спрашивал — просто ждал. В комнате было тихо, только тикали часы на стене да где-то за окном шумел ветер. Вечерний свет просачивался сквозь шторы, окрашивая комнату в тусклый оранжевый. — Кисаки, — сказал Такемичи наконец. Мичи молчал. Внутри всё замерло. Он знал, что это значит. «Чёрт. Началось». Но внешне он просто придал лицу непонимающее выражение, слегка наклонив голову: — Кисаки? Это который? — он сделал паузу, будто вспоминая. — Ещё один твой друг? — Он сегодня пришёл, — мрачно сказал Такемичи. — На собрании его приняли. — И это плохо? — Баджи ушёл из Тосвы, — продолжил Такемичи, будто в трансе. — Он сказал, что становится её врагом. Мичи медленно выдохнул. Он знал, что это было неизбежно. Значит, Баджи должен был уйти. Это часть сюжета. Но слышать это в реальной жизни — совсем другое. Его любимый персонаж, которого Рин называла «Котячим парнишкой» и который скоро умрёт. — Я врезал Кисаки, — добавил Такемичи. Мичи поднял бровь. На его лице появилась лёгкая усмешка, которая, впрочем, не касалась глаз: — А ты, оказывается, умеешь драться. — Не смейся, — буркнул Такемичи, но в голосе не было злости. Он достал из кармана амулет и положил на стол. Мичи посмотрел на него. Внутри амулета — старая фотография. Шестеро парней. Нет, не так. Шестеро мальчишек. Майки, Дракен, Баджи, Мицуя, Па-чин… и ещё один. Ханемия Кадзутора. «Любимчик Рин», — пронеслось в голове Мичи. Он узнал его сразу. Кадзутору, после появления которого на экране ноутбука Рин чуть не выплюнула весь поп-корн. Кадзутору, которого она начала анализировать и оправдывать за каждый шаг. С профессиональной точки зрения. Парня, которого посадят за убийство Баджи. Рецидивиста, который уже вышел из тюрьмы и стал номером три в Вальгалле. — Это они, — тихо сказал Мичи, глядя на фотографию. — Основатели Тосвы. Такемичи не стал спрашивать, откуда он это знает. Он помнил, что сестра этого парня нырнула почти с головой в эти разборки. Да и сам Ханагаки тоже, даже если не осознавал этого. — Майки сказал, что их было пятеро, — ответил Такемичи. — На фотографии — шестеро. Мичи не ответил. Просто смотрел. Он знал, кто этот шестой. Знал, что эта фотография — ключ ко всему. Но не мог сказать этого Такемичи. Не сейчас. — Ты знаешь, кто это? Может, Мицуя или Рин что-то рассказывали? — спросил Такемичи, глядя на амулет. Мичи поднял глаза. На его лице — лёгкое недоумение, которое он разыгрывал почти идеально: — Понятия не имею. Может, кто-то из друзей? Или чей-то брат? Такемичи вздохнул и забрал амулет. — Наверное, — сказал он. Он встал, направился к двери, но остановился на пороге: — Мичи. — Мг? — И всё же… ты не думаешь, что это странно? Что их должно было быть шестеро, а на деле — пятеро? Мичи смотрел на него долгим взглядом. Внутри всё холодело. Он знал ответ. Знал, кто этот шестой. Но не мог сказать. — Всё в этом мире странно, — ответил он. — Привыкай. Такемичи на мгновение замер, вперив в него нахмуренный взгляд. Потом кивнул и вышел. Мичи остался сидеть за столом, глядя на закрытую дверь. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Где-то вдалеке слышался шум города, но здесь, в этой маленькой комнате, время будто застыло. Мичи перевёл взгляд на пустой стул напротив. Такемичи сидел там минуту назад. А теперь — только продавленное сиденье и лёгкий запах пота и уличной пыли, который он принёс с собой. Мичи выдохнул. Медленно. Через нос. И положил руки на стол, глядя на свои пальцы. Он знал, что это только начало. Что впереди — Хэллоуин, драка, Баджи, Кадзутора и всё то, что он пытается изменить. Мичи уже давно забыл, что такое – эффект бабочки, слепо веря, что всё обойдется. «С другой стороны — я не в своем прошлом, правильно? Меня тут вообще не должно быть» Он верил, что сможет сломать систему. Как и всегда, только в это раз одних носков для этого будет мало. Он должен быть на той свалке. Должен быть рядом, когда всё начнётся. Потому что иначе кто-то умрёт. Кто-то, кого он может спасти. Или тот, кто дорог Рин. Мысли снова вернулись к ней. К их ссоре. К тому, как она смотрела на него, когда он уходил. «Я знаю, что это жестоко, — подумал он. — Использовать нашу ссору как прикрытие. Но по-другому нельзя. Если бы я сказал ей, что собираюсь влезть в разборки Вальгаллы, она бы не позволила. Она бы заперла меня дома. Или пошла со мной. А тогда бы пострадала она. А я не могу этого допустить». Сначала он и правда был зол на неё. На её контроль, на её вечную тревогу, на то, что она не видела в нём взрослого. Но потом, когда злость улеглась, когда он остался один и переосмыслил всё, он понял: ссора была ему на руку. Да, это жестоко. Но по-другому никак. «Я должен сделать это сам, — твёрдо решил он. — Я должен разобраться с этим, пока ты не видишь. Это лучшее прикрытие, которое у меня есть». Он знал, что она поймёт. Потом. Когда всё закончится. Когда он расскажет ей правду. Она будет злиться. Кричать. Возможно, даже не захочет разговаривать с ним какое-то время. Но он был готов к этому. Потому что лучше она будет злиться, чем плакать на его похоронах.

***

Звонок. Уроки закончились. Класс опустел, оставив после себя только запах мела и тишину, в которой эхо шагов затихало в коридорах. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая доску в тёплый оранжевый, и в этих лучах пылинки танцевали медленный, ленивый вальс. Пятерка Мизо сгрудилась вокруг парты Такемичи, который выглядел так, будто не спал несколько ночей. Под глазами залегли тени, а на скуле всё ещё желтел синяк — след от той встречи, о которой он пока не мог говорить. — Поздравляем с вступлением в Тосву! — сказал Аккун, стоя с руками в карманах и лениво улыбаясь. Такемичи поднял голову. Вид у него был растерянный, как у человека, который не ожидал, что его тайна станет всеобщим достоянием. — Откуда вы..? — удивлённо спросил он, хлопая глазами, пока его окружали друзья. — Слухи уже по всей школе расползлись, — хмыкнул Мичи, не поднимая глаз. Он сидел на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и лениво листал мангу, которую одолжил у Такемичи. — Мне даже обидно, что ты мне не сказал сразу. Пришлось из школоты выбивать. — Уже!? — О, Мичич! Ты тоже тут! — Макото подошёл ближе и хлопнул друга по плечу с такой силой, что тот чуть не выронил мангу. — Всё ещё у Такемичи живёшь? Не думал домой вернуться? Сеструха поди переживает. Мичи на мгновение замер. Слово «сеструха» кольнуло где-то внутри, но он быстро взял себя в руки и щёлкнул пальцем в сторону приближающегося Аккуна. — Меня держат в курсе, — ответил он, вопросительно приподняв бровь. — Рин? — В порядке, — с полуслова понял его Аккун. — Сегодня смена до восьми. Я её встречу. Мичи признательно кивнул, и Аккун приветствующе хлопнул того по руке — коротко, по-своему, по-дружески. Макото, заметив этот немой диалог, скорчил рожицу и показал палец вверх, мол, «хорошо сработано». — Чего нахмурился, Такемичи? — А? — неловко улыбнулся Ханагаки, проводя рукой по затылку. — Да, я теперь член Тосвы. Так уж вышло… — Да ну? — Нашу Плаксу взяли в Тосву! — Я тоже хочу в банду, — мечтательно вздохнул Ямагиши, почесав затылок. — Такемичи, замолвишь за меня словечко?? — И за меня! — Вы шумные, — лениво возмутился Мичи, перелистывая страницу. — А ты ску-у-у-чный! — Макото выхватил из его рук мангу и захлопнул с громким хлопком, от которого все вздрогнули. — Макото, осторожно! — взвизгнул Такемичи, заставляя хохотать остальных. — Э-это моя! Мичи просто фыркнул, даже не пряча улыбку, наблюдая за дурачеством остальных. В такие моменты он чувствовал себя почти нормальным — просто парнем, который смеётся с друзьями. Почти как в другой жизни. — Вообще-то это не такая уж и хорошая новость, — вдруг сник Такемичи. — Э!? — переглянулись все, нахмурившись. — Майки дал мне задание, — вздохнул Такемичи, глядя в стол. — Если я не верну бывшего капитана первого отряда… Кейске Баджи — он сказал, что просто убьёт меня. И времени у меня до стычки Тосвы с Вальгаллой. — Дедлайны горят, — подвёл итог Мичи, откладывая мангу в сторону. Подальше от Макото. — Так… никто же не знает, когда это случится? — нахмурился Макото. — А вдруг сегодня?? — Ой-ой, земля тебе пухом, Такемичи, — сложил руки в молитве Ямагиши. — Царство небесное, — подыграл Такуя, и все снова засмеялись, разряжая напряжение. — Если честно, я даже не в курсе, что сейчас происходит внутри Тосвы, — признался Такемичи, поднимая глаза на друзей. — И понятия не имею, что за банда — Вальгалла. Все замолчали, размышляя о чём-то. — Так, знаток бандосов, — повернулся к притворно удивлённому Ямагиши Аккун. — Твой выход. — Ну так и быть. Ямагиши, который всегда любил быть в центре внимания, тут же взял на себя роль главного эксперта. Он встал, поправил очки, откашлялся — словно собирался читать лекцию перед аудиторией. Солнечный луч упал на его лицо, придавая ему почти театральную торжественность. — Токийская Свастика, сокращенно Тосва. Руководитель — Майки, его заместитель — Дракен, — начал он, чертя на доске мелом и комментируя каждое слово. — Под ними пять дивизионов, примерно по двадцать человек в каждом. Итого — около ста человек. Остальные Мизо сидели молча, с интересом наблюдая за другом. Мичи же, поняв, что ничего нового не услышит, опять взял в руки забытую всеми мангу и продолжил читать. Всё-таки манга из манги — не то, что встретишь в реальной жизни. Да и японский помогает подтянуть. — Таким образом мы получаем большую банду, — продолжил Ямагиши. — Ну, это вы и так наверное знаете. — Ого, а я и не знал, — признался Такемичи. — Внатуре?! — воскликнул Ямагиши, округлив глаза. — Какой из тебя гопарь?? — Прости? — больше уточнил Такемичи, нежели извинился. — Вы должны это знать наизусть! Я потом проверю! Макото, Аккун и Такуя прыснули. — Ану тихо! — Вошёл в роль, — буркнул Мичи, слушавший всё краем уха, от чего стоящий рядом Такуя опять захихикал. — После того как Па-чин, капитан третьего отряда, сел в тюрьму, Пэ-ян, его заместитель, ушёл во второй отряд… — продолжил Ямагиши, размахивая мелом. — Ч-чего? — подскочил Такемичи. — Пэ-ян теперь в отряде Мицуи? — Получается, что так, — откинулся на спинку Аккун, вспоминая того парня. Он думал о том, как Рин иногда рассказывала о Мицуе — с теплотой, но с какой-то странной осторожностью. Как будто она сама не до конца понимала, что чувствует к этому парню. Аккун поймал себя на мысли, что ему это не нравится. Но он не знал, почему. — Погодите, — возбуждённо всполошился Такуя, и все обернулись к нему. — А Рин-сан случайно не с капитаном второго отряда встречается? Это же просто идеально! Один из Мизо — член банды, у других двух — сестра охмурила капитана этой же банды! Макото, Ямагиши и Такуя мечтательно вздохнули. Но эту идиллию прервали два возгласа, прозвучавших с идеальной синхронностью: — Чё?! Мичи и Аккун переглянулись. На их лицах застыло одинаковое выражение — настороженность и лёгкое раздражение. — Это кто сказал? — прищурился Аккун, его голос стал на тон ниже. — Так слухи же, — как бы оправдываясь, пожал плечами Ямагиши и даже не заметил, как повторил фразу Мичи. — Все об этом и говорят. Мол, Мицуя иностранку себе русскую оттяпал! — Это бред, — отрезал Мичи, хотя плечи всё ещё были напряжены. Он не мог ничего сделать со своей ревностью и страхом за сестру. Аккун, казалось, стал брать с него пример. — Как бы прискорбно это ни звучало, но у неё другой вкус. — Ей не нравятся адекватные, — в поддержку Мичи высказался Аккун, и в его голосе послышалась странная горечь. — О-о-о? — Ладно, не отвлекаемся! — постучал мелом по доске Ямагиши, возвращая всех к реальности. Все приготовились слушать, пока Мичи вернулся к чтению. — Итак, новым капитаном третьего отряда стал… — Кисаки, — выплюнул Такемичи, и в его голосе послышалась неприкрытая ненависть. — Да, бывший мёбиусец. Мёбиус не был единым фронтом. Осанай и другие, кто родился в 1988 году, и парни Кисаки, родившиеся в 1990-м, грызлись между собой. — Значит, и в раю были проблемы, — пробормотал Такуя, и все фыркнули. Ямагиши, не обращая внимания на это, невозмутимо продолжил: — Осанай проиграл Майки, и Мёбиус по факту распался. Однако восьмиклассники под началом Кисаки вступили в Тосву. И банда моментально выросла от сотни до ста пятидесяти. — Теперь в Тосве третий отряд Кисаки стал самым многочисленным. — А куда делись последователи Осаная? — поднял руку Такуя, как на уроке. — Их и тех, кто на год младше, собрал под собой Шуджи Ханма. — Точно! В конфликте 3 августа этот тип назвался зам.командиром Мёбиуса, — воскликнул Такемичи, и его глаза загорелись. — Так вот, Ханма собрал бывших мёбиусцев и противников Тосвы под собой в Вальгаллу, — кивнул Ямагиши. — Сейчас в Вальгалле аж 300 человек. — Три сотни… — опешил Такемичи, и его лицо побледнело. — И все они под Ханмой? — А вот тут ты не прав. Ханма — зам.командир. Никто не знает, кто настоящий командир. — Командир без лица, — задумчиво протянул Макото. — Именно, — кивнул Ямагиши. — Поэтому Вальгаллу и зовут «ангелом без головы». Никто не знает главного. «А Баджи ушёл к ним, — пронеслось в голове Такемичи. — Как же мне его вернуть? Нужно поговорить с ним лично». — Безглавый ангел, — повторил Такуя с восторгом. — Звучит как название рок-группы. — Бывших мёбиусцев собрал Ханма, — продолжил Ямагиши, — а другую половину противников Тосвы — Кадзутора Ханемия. Такемичи поднял голову. Он никогда не слышал этого имени раньше. Но что-то в нём показалось ему знакомым, словно он уже слышал его. — Кадзутора Ханемия? — переспросил он. — А кто это? В этот момент Мичи, который делал вид, что читает, на мгновение замер. Его пальцы застыли на странице, а сердце пропустило удар. «Кадзутора Ханемия, — подумал он. — Тот самый. Номер три в Вальгалле. Которого…» — Известно, что он недавно вышел из колонии для несовершеннолетних, — продолжал Ямагиши. — Он на год старше нас, но уже успел заслужить репутацию сумасшедшего. И у него есть татуировка… — Тигра на шее, — неожиданно сказал Мичи, не поднимая головы. И спустя секунду замер, поняв, что сказал это вслух. Все обернулись к нему. В кабинете повисла тишина — та самая, которая бывает, когда кто-то случайно выдаёт то, что не должен знать. Мичи чувствовал на себе взгляды друзей, и внутри кольнуло. Он снова выдал себя. — Рин работает в спортзале, — сказал он с деланой небрежностью, пожав плечами. — Там всякие ходят. Она рассказывала. У неё такой… профессиональный интерес. Ямагиши нахмурился, но спорить не стал. Он уже привык, что Мичи иногда знает странные вещи, но чаще молчит. Однако на этот раз ему показалось, что что-то не так. Он не знал, что именно. — А, ну да, ещё и Мицуя может что рассказал, девушка ж всё таки. — С умным видом пробормотал Макото, но, встретив две пары испепидяющих глаз, вмиг исправился, — Э-э, то есть...я хотел сказать подруга же! ПО-Д-РУ-ГА! — Ладно, — буркнул Ямагиши, отводя взгляд. — Но вообще-то я хотел сказать, что он довольно молод для своего статуса. И у него есть татуировка тигра на шее. Мичи вздохнул с облегчением. Он слишком часто забывал, что не должен знать всего, что знает. Но, к счастью, Мизо уже привыкли к его странным фактам и не задавали лишних вопросов. Аккун подошёл к нему и сел рядом, забирая мангу. — Когда и почему вы мне не рассказывали о сплетнях с зала? — возмущённо потрепал его по голове Аккун. — Ты просто обязан меня просвятить! Мичи чуть заметно напрягся. Он не хотел, чтобы Аккун лез в это. Не хотел, чтобы кто-то вообще лез. — Отстань, Аккун, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Она просто слышала от людей. Всякое. — Ладно-ладно, — Аккун поднял руки в примирительном жесте, заметив его напряжение. — Не хочешь — не говори. Мичи смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на благодарность. Аккун умел отступать, когда чувствовал, что другой не готов к разговору. За это Мичи был ему благодарен. — Спасибо, Аккун, — тихо сказал он. Аккун улыбнулся и больше не лез. Его рука легко сжала плечо Мичи — короткое, почти незаметное движение, которое говорило больше, чем любые слова. — Мы же команда, — тихо сказал он. — Помни об этом. Мичи смотрел на Ямагиши и думал о том, что знает больше, чем тот. Знает, что это будет Хэллоуин. Знает, что там будет драка. Знает, что там будут драться Томан и Вальгалла. И что кто-то может умереть. В этот момент дверь класса открылась с глухим скрипом, и Мичи осознал. «Сейчас». На пороге стоял Кадзутора. Он прислонился плечом к косяку, засунув руки в карманы. Его глаза — пустые, немигающие — медленно обвели комнату, задерживаясь на каждом из присутствующих. Солнечный луч, пробивающийся сквозь пыльное стекло, упал на его лицо, высветив бледную кожу и татуировку тигра на шее. Она казалась живой в этом свете — словно зверь притаился и ждал. Мичи узнал его сразу. По этой татуировке. По фигуре. По тому, как он стоял, излучая странную смесь безразличия и опасности. Безусловно, на экране ноутбука он выглядел как типичный персонаж из аниме. Как и все, собственно. Но Мичи давно заметил разницу: это уже не аниме. Это его новая жизнь. И здесь все выглядят не совсем так, как когда-то в той же манге. Он был выше, чем казался на экране. Худее. Живее. И эта живость была пугающей — как у зверя, который готов рвать, но пока просто наблюдает. Номер три Вальгаллы прошёлся по кабинету, озадаченно оглядывая пустой класс, исписанную Ямагиши доску и собравшихся парней. Он задумчиво помычал, словно пытался вспомнить, зачем пришёл, и наконец спросил: — Уроки уже закончились? Макото шагнул вперёд, пытаясь казаться смелым. Он надул грудь, расправил плечи и пафосным тоном задал вопрос. Мичи в этот момент попытался скрыть смех кашлем, на что недоумённый Такуя похлопал его по спине, не понимая, что происходит. — Эй! Ты кто такой?! Кадзутора удивлённо приподнял брови. Его лицо на мгновение потеряло пустоту, сменившись искренним изумлением. — Как неприветливо, — заметил он с лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз. И добавил почти радостно: — Я учусь в девятом. — И кто ты?! Я не помню тебя! Однако тут из-за спины выглянул Ямагиши, и его лицо резко потеряло все краски. Он побледнел, как полотно, и его рука вцепилась в плечо Макото с неожиданной силой. — Татуха тигра на шее… — прошептал он, и голос его дрожал. — Макото, перестань! Это… — А!? — Макото попытался отцепить паникующего друга. — Отвали, чего пристал! — Кстати, знаете, где тут Такемичи Ханагаки? — невозмутимо и с наигранной вежливостью поинтересовался Кадзутора, переводя взгляд на остальных. Его голос звучал почти дружелюбно, но Мичи слышал в нём что-то другое — холод, спрятанный за вежливостью. Ямагиши тем временем завыл, не в силах сдержать панику: — Такемичи, тебе кранты! Это же третий в Вальгалле — Кадзутора Ханемия! Кадзутора перевёл пустой взгляд на Мизо, потом снова на Такемичи. Он шагнул внутрь класса, и Мизо инстинктивно отступили, освобождая ему дорогу. Такемичи поднялся из-за парты, сжимая руки. Мичи внимательно следил за происходящим. Его пальцы сжались в кулак, но он держал себя в руках, ожидая. — Такемичи? — сказал Ханемия, радостно подскочив к названному. — Я не мог поверить, что кто-то на год младше меня из моей же школы стал частью Тосвы! Мы сейчас же пойдём с тобой. — Куда? Кадзутора ухмыльнулся. Его улыбка была пустой и странной — как у человека, который не знает, что такое настоящая радость. — Я хочу отвести тебя в штаб-квартиру Вальгаллы. Пойдём. Мне нужно тебе кое-что показать. Он схватил Такемичи за руку и потащил к выходу. Его хватка была стальной, и Такемичи не мог вырваться. — Подожди! — Аккун шагнул к ним, его голос сорвался на крик. — Эй! Ты не можешь просто так… И в этот момент Мичи встал. Он моментально оказался рядом, словно ждал этого мгновения. Его рука перехватила запястье Кадзуторы, сжав его с неожиданной силой. Кадзутора обернулся, и его глаза стали пустыми — как у зверя, готового рвать. Он поднял свободную руку, чтобы ударить Мичи. Но не ударил. На секунду его взгляд встретился с Мичи. Мичи смотрел на него. Спокойно. Не отводя взгляда. Внутри всё дрожало, но он не показывал этого. Он знал, что если покажет страх, всё будет кончено. И тут его кулак медленно опустился. — Ты кто? — спросил Кадзутора, и в его голосе послышалось любопытство. Он наклонил голову, разглядывая Мичи, как тот разглядывал бы необычное насекомое. — Я иду с вами, — ответил Мичи, не опуская взгляда. Внутри всё сжималось от страха, но голос звучал ровно. — Мичи, — представился он, кивнув на Такемичи. — Его друг. — Мичи? — повторил Кадзутора, наклонив голову, будто пробуя это имя на вкус. Мичи показалось, что в его взгляде мелькнуло что-то странное. Недоумение и… узнавание? Хотя скорее это было удивление его смелостью. Он не знал, что Тора увидел в его глазах, но он чувствовал, что этот взгляд был слишком долгим. Слишком внимательным. Словно Кадзутора видел в нём кого-то другого. «Чёрт, — подумал Мичи. — И как такие безумцы могут нравиться Рин? Он смотрит на меня как сумасшедший учёный на жертву собственных экспериментов». Кадзутора смотрел на Мичи, и в его голове мелькнула мысль: этот мальчишка не боялся. Он стоял перед ним, глядя прямо в глаза, и в его взгляде не было страха. Только спокойная решимость. И это зацепило Кадзутору. — Ладно, — сказал он, усмехнувшись. — Идём. Мизо замерли. В классе повисла такая тишина, что было слышно, как за окном каркает ворона. — Мичи, ты с ума сошёл! — воскликнул Аккун, и его голос сорвался. Он тут же переключился на русский, чтобы остальные не поняли: — Ты не можешь… — Я знаю, что делаю, — ответил Мичи на том же языке, не оборачиваясь. Его голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Что мне сестре сказать? — нахмурился Аккун, и в его голосе послышалась настоящая тревога. — Она же тебя убьёт! И меня заодно! — Эй, хватит чирикать, я ни слова не понял, — вмешался Кадзутора. — Ничего не говори, — коротко бросил Мичи. — Молчи. Он сделал шаг за Кадзуторой и Такемичи, чувствуя на себе взгляды друзей. Аккун смотрел ему вслед, сжимая кулаки. Он хотел остановить Мичи, но знал, что это бесполезно. Мичи уже принял решение. Он не слушал никого, когда был уверен, что поступает правильно. Они вышли. Дверь закрылась с глухим стуком. В классе повисла тишина. Аккун смотрел на закрытую дверь, в его глазах застыла тревога, которую он не мог скрыть. — С каких пор ты шпаришь на русском? — спросил Такуя, нахмурившись. — С недавних, — ответил Аккун, не оборачиваясь. Его голос звучал рассеянно — он всё ещё смотрел на дверь, за которой скрылись Такемичи и Мичи. — Он вообще понимает, что делает? — тихо спросил Макото, и его голос дрогнул. — Нет, — ответил Аккун, не оборачиваясь. — Но он никогда не слушает, когда уверен, что прав. Ямагиши опустился на стул, прикрывая лицо руками. — Это Вальгалла, — прошептал он. — Они же их просто убьют. — Не убьют, — сказал Аккун, и в его голосе послышалась странная уверенность. — Мичи не дурак. Он знает, что делает. Выкрутятся. Он не знал, правда ли это. Но ему нужно было в это верить. *** Они вышли. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. В коридоре было тихо — только где-то вдалеке слышались голоса уборщиков. Солнечный свет просачивался сквозь высокие окна, вырисовывая на полу длинные полосы. Мичи шёл, чувствуя, как дрожат ноги. Внутри всё кричало: «Беги!» Но он заставил себя стоять. Заставил себя идти. Потому что если он сейчас побежит — он никогда не сможет посмотреть Рин в глаза. Она учила его, что страх — это не позор. Позор — это позволить страху управлять тобой. И он не позволит. «Рин бы сейчас сказала: "Ты идиот". И она была бы права. Но если я не сделаю это сейчас — она сделает это сама. А я не могу позволить ей рисковать». Он сделал глубокий вдох и заставил себя думать о чём-то другом. О том, что он не просто так здесь. Что у него есть цель. Что он знает, что будет дальше, а они — нет. Мичи шёл за Такемичи, стараясь не отставать. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от напряжения. Каждый шаг давался ему с трудом, но он не показывал этого. Он не мог показать слабость. Кадзутора шёл впереди, засунув руки в карманы, излучая опасную беззаботность. Он время от времени оборачивался, чтобы проверить, идут ли они, и довольно ухмылялся, замечая, что не отстают. В конце коридора их ждали двое. Мичи заметил их сразу. Два парня, прислонившихся к стене, с руками, скрещенными на груди. Оба выглядели массивно и опасно — широкие плечи, тяжёлые взгляды. Но самое странное было в том, что оба опирались на костыли. Один держал костыль под мышкой, второй — и вовсе стоял на двух, и его нога была загипсована почти до самого бедра. Мичи перевёл взгляд с их ног на лица. Они смотрели на Кадзутору с каким-то странным выражением — не то страхом, не то обожанием. «Он же им ноги сломал, — вспомнил Мичи. — И они всё равно стоят здесь, ждут его. Что за...» Он чувствовал, как внутри холодеет. Он знал, что Кадзутора был сумасшедшим, но видеть это своими глазами — совсем другое. — Это он? — спросил один из парней, кивнув на Такемичи. — Ага, — беззаботно отозвался Кадзутора. — Такемичи Ханагаки. И его друг. — Но Ханма не будет против? — подал голос второй. — Он же хотел только Ханагаки. Это было ошибкой. Лицо Кадзуторы изменилось в одно мгновение. Улыбка исчезла, уступив место чему-то пустому и холодному. Мичи не успел моргнуть, как Кадзутора уже схватил того парня за шею и прижал к раскрытому окну в коридоре. Ветер ворвался в проём, трепля волосы, и парень замер, не смея пошевелиться. Его глаза округлились от ужаса. — Ты мне ща указывать будешь, что делать? — спросил Кадзутора. Его голос был почти ласковым — обманчиво-беззаботным и ледяным одновременно. Так говорит человек, который уже всё решил и просто ждёт повода. В этом голосе не было крика. Крик — это для тех, кто сомневается. А он не сомневался. Он просто давал собеседнику шанс понять, насколько тот был глуп, когда открыл рот. Парень не мог ответить. Он только хрипел, вцепившись в руку Кадзуторы. Мичи стоял, чувствуя, как внутри всё цепенеет. Он хотел что-то сказать, остановить его, но слова застряли в горле. Он знал: если он скажет не то, следующим в этом окне будет он. Такемичи стоял рядом, и его лицо было белым как полотно. — Эй, — вдруг сказал Мичи, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нас кажется ждут. Ты же хотел показать нам штаб. Кадзутора медленно повернул голову. Его взгляд встретился с Мичи, и на мгновение Мичи показалось, что он видит в нём что-то странное — интерес? Удивление? Он не знал. Но он не отводил взгляда. И Кадзутора улыбнулся. — Да, точно, — сказал он, отпуская парня. Тот рухнул на пол, хватая ртом воздух. Кадзутора даже не взглянул на него. — Вперёд. Он развернулся и пошёл дальше, как будто ничего не произошло. Раненые последовали за ним, хромая и переглядываясь. Такемичи ускорил шаг, чтобы идти рядом с Кадзуторой. Мичи последовал за ним, стараясь держаться чуть позади, чтобы видеть всё происходящее. — Кто это? — спросил Такемичи, кивнув на раненых. — Мои самые доверенные лица, — беззаботно ответил Кадзутора. — А что с ними случилось? Оба в гипсе. — А? — Кадзутора обернулся, и его лицо осветилось довольной улыбкой. — Я им вчера ноги сломал. — А?! — Такемичи остановился, не веря своим ушам. — Ты же говорил, что доверяешь им больше всех? — Ага, — просто ответил Кадзутора, и его голос был таким беззаботным, будто он обсуждал погоду. Лицо Такемичи исказилось от ужаса — рот приоткрылся, глаза округлились, и весь его вид выражал полное непонимание происходящего. Он переводил взгляд с Кадзуторы на его подручных и обратно, словно надеялся, что это какая-то глупая шутка. Но гипс на ногах был настоящим. Костыли были настоящими. И совершенно спокойное лицо Кадзуторы — тоже. «Он сломал им ноги, — пронеслось в голове Такемичи. — Своим же людям. Которым доверяет. Просто так. Вчера. И они всё равно здесь. Они всё равно ждут его. Что это за человек?!» Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от вида гипса — от осознания. От того, с кем они имеют дело. От того, что этот парень — третий номер в Вальгалле, и он только что походя прижал человека к окну, а теперь улыбается, будто ничего не случилось. — Эй, у тебя какие-то претензии к Кадзуторе?! – спросил тот, что попал под горячую руку, нависнув на свое костыле над Такемичи. — Нет! Мичи переглянулся с Такемичи. В глазах Такемичи застыл ужас, который он не мог скрыть. Но он быстро взял себя в руки, стараясь не показывать страха. Мичи чувствовал, как внутри всё холодеет. Он знал, что Кадзутора был сумасшедшим, но это... это превосходило все его ожидания. «И вот это вот нравится Рин, — подумал он, стараясь, чтобы его мысли не отражались на лице. — Господи, ну и вкус у моей сестры. Только психопатов и притягивает». Он посмотрел на Такемичи, который шёл рядом, стараясь не смотреть на раненых. Его лицо было бледным, и Мичи видел, как он нервно сжимает кулаки. — Не лезь к ним, — прошептал Мичи, чтобы никто не услышал. — Мы не знаем, что они планируют с нами делать. — Но ты слышал, что он сказал? — ответил Такемичи, не поворачивая головы. — Он сломал им ноги. Своим же доверенным людям. — Слышал, — тихо ответил Мичи. — Я знаю, кто такой Кадзутора. — Откуда? — спросил Такемичи. — Рин, — коротко ответил Мичи, не вдаваясь в подробности. Они прошли ещё несколько метров, прежде чем Кадзутора обернулся и крикнул: — Эй, вы, шевелитесь! Он увидел страх на лице Такемичи и усмехнулся. — Да не очкуй, я вас всем представлю. Пойдём, тебе понравится. — Мне? — переспросил Такемичи, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Ага, — подмигнул Кадзутора. — Увидишь то, что перевернёт твою жизнь. Они прошли через опустевший коридор, и эхо их шагов разносилось гулко. За окном ветер гнал по асфальту сухие листья. Такемичи шёл рядом с Кадзуторой, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. Он украдкой рассматривал его — бледную кожу, пустые глаза, родинку под глазом и татуировку тигра на шее. Парень был странным. Слишком спокойным для человека, который только что прижал своего подчинённого к окну. — Эй, Ханемия. — М-м? — наклонил тот голову на бок, приготовившись слушать — Можно просто — Кадзутора. — Кадзутора, ты в девятом классе, — сказал Такемичи, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я никогда не слышал о тебе в школе. Кадзутора обернулся и его серёжка в ухе звякнула. В его взгляде мелькнуло что-то странное — не то удивление, не то усмешка. — Я ходил в школу только в первой четверти первого года, — ответил он и отвернулся, глядя вперёд. — А потом попал в исправительное учреждение. Мичи, шедший чуть позади, почувствовал, как внутри всё холодеет. Он знал, что это было. Знал, что за этим скрывается. «Исправительное учреждение, — подумал он. — Колония для несовершеннолетних. То самое место, где он сидел за убийство Шиничиро». Такемичи не знал этого. Он смотрел на Кадзутору с нарастающим ужасом. — Тебя арестовали? — спросил Такемичи, стараясь не выдать голос. — Из-за чего? Кадзутора остановился. Он стоял посреди коридора, и солнечный свет падал на его лицо, делая его почти безжизненным. Мичи смотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Всему виной... — начал он. Его голос стал тише — не слабее, нет. Тише, как становится тише воздух перед грозой. Таким голосом говорят люди, которые два года провели в камере и за это время ни разу не повысили его. Потому что кричать было не на кого. Только на себя. И он кричал — молча. — Он. Он замолчал. Словно само это имя было ядом на его языке. — Он? — переспросил Такемичи, нахмурившись. — Кто он? Кадзутора не ответил. Он смотрел куда-то в пустоту, и его глаза стали ещё более пустыми, чем обычно. — Тот, кто разрушил всё. Тот, кто виноват во всём. — Его голос звучал как голос безумца, который абсолютно уверен в своей логике. В нём не было сомнения. Только уверенность — та самая, что заставляет людей идти на край света и обратно, лишь бы доказать свою правоту. Такемичи хотел спросить ещё, но Мичи шагнул вперёд и положил руку ему на плечо. — Не сейчас, — тихо сказал он. — Не здесь. Такемичи обернулся на него, и Мичи увидел в его глазах замешательство. Он хотел объяснить, но не мог. Не перед Кадзуторой. «Я знаю, о ком он говорит, — подумал Мичи Кадзутора обернулся на них. Его лицо снова стало беззаботным, как будто он только что не говорил о чём-то, что разрывало его изнутри. — Ладно, хватит болтать, — сказал он, разворачиваясь и снова шагая к выходу. — Вальгалла ждёт. Он пошёл дальше, засунув руки в карманы. Такемичи посмотрел на Мичи. — О чём он говорил? — прошептал Такемичи. — Ты понял? — Да, — коротко ответил Мичи. — Но я не могу сказать тебе сейчас. Потом. Когда мы будем в безопасности. — Мы будем в безопасности? — усмехнулся Такемичи, но в его голосе не было веселья. — Мы идём в логово врага. — Именно поэтому я здесь, — ответил Мичи. Они пошли за Кадзуторой, выходя на улицу. Солнечный свет, яркий и обманчиво тёплый, ударил в глаза, и на мгновение Мичи зажмурился. «Он сказал "Он", — подумал Мичи, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Он говорит о Майки. О том, кто, по его мнению, виноват во всём. И это то, что движет им. Это то, что сделало его тем, кем он стал. И я должен быть готов к тому, что он попытается сделать это снова». Они вышли из школы, и Мичи сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. «Я иду к Вальгалле, — подумал он. — В штаб-квартиру. К людям, которые скоро начнут войну с Тосвой. И я должен быть там, чтобы узнать всё». Он шёл, чувствуя, как дрожат ноги. «Рин, если ты узнаешь, что я здесь, ты меня убьёшь». *** Штаб-квартира Вальгаллы встретила их запахом, который Мичи почувствовал раньше, чем увидел само место. Пыль, ржавчина, дешёвые сигареты и что-то ещё — кислое, затхлое, как в подвале, который не проветривали годами. Заброшенный игровой зал, где вместо автоматов зияли пустые проёмы, напоминал скелет какого-то древнего зверя. Пол усеивали осколки стекла, хрустевшие под ногами, и смятые банки, которые кто-то пинал в угол. Мичи замер на пороге. Он давал глазам привыкнуть к полумраку, но на самом деле тянул время. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что этот стук слышат все вокруг. Он сжал кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это помогало. Боль возвращала в реальность. «Я должен разобраться с этим сам. Пока ты думаешь, что я просто обиженный подросток, который дуется на сестру». Эта мысль была его щитом. Он повторял её про себя, как мантру, пока шёл сюда. Но сейчас, стоя на пороге настоящего логова, он чувствовал, как щит трещит по швам. Первое, что бросилось в глаза — огромное граффити на стене. «Безглавый ангел» был нарисован грубыми, резкими мазками чёрной и белой краски. Ангел, лишённый головы, но не мощи. Его крылья были расправлены, а руки сжимали что-то, похожее на цепь. От него веяло не возвышенной печалью, а тупой, животной угрозой. Мичи смотрел на него, и ему казалось, что ангел смотрит в ответ — пустыми глазницами, которых не было. «Банда без лидера, сила без разума. Идеальное орудие». Внутри уже собрались десятки парней. Они не стояли строем, а сбивались в рыхлые, гудящие группы, напоминая стаю бродячих псов перед дракой. Кто-то курил, пуская дым в потолок. Кто-то смеялся — слишком громко, слишком резко. Воздух был спёртым и тяжёлым от агрессии, которую пока сдерживали, но которая висела в воздухе, как запах бензина перед пожаром. Их одежда бросалась в глаза сразу. Белые куртки с огромным принтом на спине — тот самый «Безглавый ангел», только теперь он был не на стене, а на ткани. Рисунок был нанесён грубо, с потёками краски, и от этого выглядел ещё более зловеще. У кого-то куртка была застёгнута, у кого-то распахнута, под ней — чёрные футболки или голое тело. Почти все были в широких штанах, подвёрнутых снизу, в тяжёлых ботинках или кроссовках. У некоторых — банданы на головах, у других — цепи, свисающие с пояса. Они выглядели как армия без флага, но с единой униформой — и эта униформа говорила больше любых слов. Мичи скользнул взглядом по толпе и вдруг зацепился за одну деталь. Куртки. Белые, с принтом, с грубыми швами и заклёпками на рукавах. Большие, явно на размер-два больше, чем нужно, — они висели на плечах, как трофейные знамёна. «Рин бы понравилось», — мелькнула мысль. И тут же — другая, совершенно неуместная: она всегда любила такие вещи. Большие куртки с чужими рисунками, с заклёпками, с нашивками. У неё самой была такая — ещё в России, старая косуха с шипами на плечах, которую она таскала до посинения. А эти белые куртки Вальгаллы, с ангелом на спине, были будто созданы для неё. Идеальный трофей. Мичи покосился на Такемичи и, сам не зная зачем, тихо шепнул: — Слышь, как думаешь, если мы стащим у кого-то такую куртку, Рин обрадуется? Такемичи, который до этого стоял бледный как полотно, медленно повернул голову. Его глаза округлились до размера блюдец. Он смотрел на Мичи так, будто тот предложил сплясать чечётку на мине. — Ты… ты сейчас серьёзно?! — зашипел он. — Мы в логове врага! Нас могут убить в любую секунду! А ты думаешь о том, как стащить у кого-то куртку?! — Ну а что? — Мичи пожал плечами. — Всё равно мы тут. Чего зря время терять. — Вы, русские, совсем безбашенные?! — выдохнул Такемичи, качая головой. — Мы вообще-то в штабе Вальгаллы! А ты ведёшь себя как будто мы в магазине за покупками! — Не, в магазине было бы скучнее, — философски заметил Мичи. Такемичи хотел возразить, но осёкся. Потому что Мичи был абсолютно спокоен — по крайней мере, внешне. И это спокойствие посреди всего этого кошмара вызывало у Такемичи смешанные чувства. С одной стороны — восхищение. С другой — желание хорошенько встряхнуть этого русского подростка и спросить, понимает ли он вообще, где они находятся. «Мы точно сумасшедшие, — подумал Такемичи. — Нет, это я схожу с ума. А эти подростки просто рождаются без инстинкта самосохранения». Он перевёл взгляд на толпу. На куртки. На ангелов. На заклёпки. И — сам не зная почему — подумал: «А ведь Рин и правда бы понравилось, я успел её достаточно хорошо узнать». В центре зала было пустое пространство — импровизированная арена. — Не отставайте, — бросил Кадзутора с той же пугающей, беззаботной улыбкой, возвращаясь в свою стихию. Здесь он был не просто «номером три». Здесь он был дома. И эта мысль заставила Мичи сглотнуть. Мичи на мгновение перевёл взгляд на самого Кадзутору. Его одежда выглядела почти как форма Мизо — та же тёмная школьная база, — но с деталями, которые выдавали его характер. Из-под расстёгнутой школьной куртки торчала футболка — мятая, с выцветшим принтом, который уже невозможно было разобрать. Брюки были подвернуты снизу, открывая щиколотки, а на ногах — старые кроссовки с развязанными шнурками, которые волочились по полу. Он выглядел так, будто одевался в темноте, но при этом каждая деталь была продумана — небрежность, доведённая до совершенства. «Как и все мы, — подумал Мичи. — Такуя носит бордовую кофту поверх школьной рубашки, и она вечно торчит из-под воротника, как флаг. Ямагиши натягивает серую толстовку с капюшоном, которая на два размера больше, и прячет в неё руки, когда нервничает. Макото закатывает рукава до локтей, даже если холодно. Аккун… Аккун вообще носит шарф, который связала ему мама, и не снимает его даже в спортзале. Мы все уже перестали ходить по форме. Мы все добавляем что-то своё. И Тора — не исключение». Такемичи шёл как в тумане. Его сердце колотилось где-то в горле, а мысли превратились в липкий, вязкий страх. Он чувствовал на себе десятки взглядов — оценивающих, враждебных, насмешливых. Он был здесь чужим. Жертвой, которую привели на заклание. И осознание этого парализовало его волю. Он пытался держать спину прямо, но плечи сами собой ссутулились, будто он пытался стать меньше, незаметнее. Мичи, напротив, двигался с неестественным, застывшим спокойствием. Со стороны могло показаться, что он чувствует себя хозяином положения: плечи расправлены, шаг ровный, взгляд цепкий. Он скользил глазами по помещению, будто проводил инспекцию — заколоченные окна, запасной выход в дальнем конце зала, группки парней у стен, которые перешёптывались, глядя на них. Если бы кто-то смотрел на него сейчас, он бы решил, что этот парень либо полный идиот, либо знает что-то, чего не знают остальные. На самом деле Мичи не был ни тем, ни другим. Он просто повторял про себя, как мантру: «Рин бы сказала: держи спину прямо. Если выглядишь как жертва — станешь жертвой. Если выглядишь как угроза — возможно, доживёшь до утра». И он держал спину прямо, хотя внутри всё дрожало. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели так, что он боялся, что не сможет сжать кулак, если придётся драться. Но снаружи этого не было видно. Снаружи он был спокоен. Почти надменно спокоен. Как человек, который пришёл не просить, а брать своё. И тут он услышал звук. Глухой, влажный удар. Ещё один. И ещё. Мичи повернул голову и увидел то, от чего кровь застыла в жилах. На импровизированной арене, в луже тусклого света, кто-то лежал. Избитый до полусмерти. Лицо превратилось в кровавую маску, но по остаткам светлых волос Мичи безошибочно узнал Чифую Мацуно. Его одежда — когда-то аккуратная, теперь была порвана и залита кровью, а школьная куртка валялась в стороне, брошенная, как ненужная тряпка. А над ним, оседлав его грудь, сидел Кейске Баджи. Его форма первого отряда Тосвы — чёрная, с эмблемой на рукаве — была расстёгнута, открывая старую футболку с длинными рукавами. На спине, прямо под эмблемой Тосвы, темнело пятно пота. Рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья, покрытые старыми шрамами и свежими ссадинами. Его кулак размеренно, с глухим, влажным стуком опускался на лицо Чифую снова и снова. Методично. Безжалостно. Как машина. А потом Мичи заметил то, чего не видели остальные. Баджи бил не в полную силу. Его кулак опускался на лицо Чифую, но каждый удар приходился не в висок, не в переносицу — в скулу, в челюсть, туда, где кость держит удар. И после каждого удара Чифую чуть заметно приподнимал голову — не для того, чтобы защититься. Чтобы принять следующий. «Они договорились, — понял Мичи. — Чифую знал. Он согласился». От этой мысли стало ещё хуже. Мичи замер. Он видел Баджи десятки раз — на экране ноутбука, в своей прошлой жизни. Тот Баджи всегда улыбался в драке. Всегда. Его безумная, волчья ухмылка была такой же частью образа, как и светлая прядь, закрывающая пол-лица. Драка для него была праздником, вызовом, игрой. Но не здесь. Не сейчас. Лицо Баджи было абсолютно пустым. Ни улыбки. Ни азарта. Ни гнева. Только холодная, механическая отстранённость. Его кулак поднимался и опускался, и каждый удар отдавался в тишине зала глухим эхом. Чифую уже не стонал, а лишь едва слышно хрипел. Он терял сознание. «Любимый персонаж, — пронеслось в голове Мичи с горькой иронией. — Вот он. Живой. И он только что превратил лицо своего друга в фарш. Добро пожаловать в реальный мир, фанат». Мичи смотрел на разбитые костяшки Баджи, на кровь, капающую с его пальцев на грязный бетон, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он хотел отвернуться, но не мог. Это было как наблюдать за крушением поезда — ужасно, но невозможно отвести взгляд. Где-то в глубине души он всё ещё видел в Баджи того самого «Котячьего Парнишку», о котором говорила Рин. Но реальность безжалостно стирала этот образ, заменяя его чем-то новым, пугающим. Баджи в последний раз опустил кулак. Чифую уже не хрипел — только тихо, едва слышно дышал. Баджи поднялся, вытирая окровавленную руку о штаны, и повернулся к Ханме. Его взгляд на мгновение скользнул по новоприбывшим. Сначала по Такемичи — узнавание, вспышка чего-то похожего на досаду. А затем его глаза остановились на Мичи. Всего на секунду. Этого было достаточно. Мичи увидел, как в глубине зрачков Баджи что-то мелькнуло. Не угроза. Не интерес. Скорее, холодный, цепкий расчёт. «Он меня помнит, — осознал Мичи. — 3 августа, спасение Дракена». Но Баджи почти никак этого не выдал. Его лицо осталось той же непроницаемой маской. Только бровь чуть дёрнулась — едва заметно, почти неуловимо. И только Мичи, который знал его лучше, чем кого-либо в этой вселенной, заметил этот жест. — Достаточно? — голос Баджи прозвучал глухо и ровно, обращаясь к Ханме. — О, наша пропажа, — протянул Шуджи Ханма, выплевывая окурок и давя его каблуком. Он возвышался над остальными, засунув руки в карманы форменных брюк. Его белая куртка с ангелом сидела идеально — застёгнута ровно наполовину, открывая чёрную футболку с каким-то логотипом. В ухе блестела серьга, на пальцах — несколько колец, которые тускло мерцали в полумраке. — Кадзутора, ты вовремя. Мы как раз заканчиваем. Его взгляд скользнул по Такемичи — оценивающе, холодно, как и ожидалось. Но когда он перевёл глаза на Мичи, в них мелькнуло что-то ещё. Узнавание. Ханма помнил его. Дым, крики, и этот парень — в толпе. Тогда он не привлёк особого внимания, нежели его сестра. Но теперь он стоял здесь, в штабе Вальгаллы, добровольно, за спиной Такемичи. «Ага, — подумал Ханма, и его губы тронула лёгкая усмешка. — Русский брат той самой русской». Он вспомнил фестиваль. Кисаки говорил, что эти двое могут стать проблемой. Или инструментом. Ханма пока не решил, что именно. — Смотрю, вы уже начали веселье без меня, — ухмыльнулся Тора, оглядывая избитого Мацуно с ленивым, почти скучающим интересом. В его голосе не было ни жалости, ни отвращения — только пустое любопытство. Такемичи смотрел на кровавое месиво, которое когда-то было лицом Чифую, и не мог пошевелиться. Ужас ледяной рукой сжал его горло. Он вспомнил Чифую — улыбчивого, крутого и преданного. А теперь он лежал на грязном бетоне, и его кровь смешивалась с пылью. — Что... что это? — прохрипел он. — А, это, — Кадзутора небрежно махнул рукой в сторону Баджи. Его голос был как нож, который улыбается: мягкий, почти дружелюбный, но с лезвием, спрятанным внутри. — Это испытание веры. Бывший зам Баджи из Тосвы. Чтобы стать одним из нас, нужно порвать все старые связи. Разве не логично? Он сказал это таким будничным тоном, что становилось ещё страшнее. Ханма обошёл Баджи по кругу, как оценщик на рынке. Его шаги гулко отдавались в тишине зала. — Он хорошо дерётся, не спорю, — медленно произнёс Ханма. — Но одного представления мало. Меня терзают смутные сомнения. Откуда нам знать, что это не спектакль? Что он не шпион, а? Мичи почувствовал, как атмосфера в зале сгустилась. Десятки парней замолкли. На них обратили внимание. — А вот это очень просто проверить, — Кадзутора широко улыбнулся, сверкнув глазами. Он схватил оцепеневшего Такемичи за плечо и с неожиданной силой вытолкнул его вперёд. — Вот, познакомься. Это Такемичи Ханагаки. Новый член Тосвы. Взгляд Ханмы, тяжёлый, как у удава, впился в Такемичи. Тот съёжился. — Да ну? Это он? Тот самый парень Майки? У Мичи дёрнулся глаз. В голове, совершенно некстати, всплыло воспоминание: Рин сидит на его кровати с ноутбуком, ехидно ухмыляется и зачитывает вслух заголовок очередного фанфика — что-то про альфу Майки и его «верного омежку» Такемичи. Мичи тогда швырнул в неё подушкой. Рин хохотала. А теперь это всё звучало в его голове под аккомпанемент фразы «тот самый парень Майки», и он не мог перестать мысленно орать: «Боже, почему это звучит именно так?! Почему из всех возможных формулировок они выбрали эту?!» — Ага, — продолжал Тора, не подозревая о внутренней истерике Мичи. — Он был на последнем собрании Тосвы, когда Баджи объявил о своём уходе. Он — живое доказательство. Скажи ему, Такемичи. Скажи, что Баджи не врёт. Скажи, что он предал Тосву. Повисла гробовая тишина. Все взгляды были прикованы к Такемичи. Чифую в луже крови. Безэмоциональный Баджи. Ухмыляющийся Кадзутора. И безжалостный Ханма. И в этот момент Баджи заговорил. — А этот что тут забыл? Его голос был ровным. Почти ленивым. Но палец, которым он небрежно указал за спину Такемичи, был твёрдым. Он указывал на Мичи. Все головы повернулись. Ханма прищурился — но не удивился. Кадзутора удивлённо моргнул. Такемичи застыл с открытым ртом. Мичи почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Десятки глаз Вальгаллы смотрели на него. Взгляд Ханмы — тяжёлый, оценивающий, с оттенком узнавания. Взгляд Кадзуторы — удивлённый, с искрой любопытства. И взгляд Баджи — холодный, испытующий. — Ты знаешь этого пацана? — спросил Ханма, и в его голосе послышался интерес. Он уже знал ответ. Но хотел услышать, что скажет Баджи. Баджи пожал плечами. — Видел его на стычке с Мёбиусом. Он был в толпе, когда пырнул Дракена. — И не только, — добавил Ханма, и его губы растянулись в улыбке. — Я тоже его помню. Стоял рядом с той девкой, что пригласила меня в караоке. Та легендарная иностранка! Кадзутора, который до этого смотрел на Мичи с ленивым любопытством, на мгновение замер. Всего на долю секунды — но Мичи заметил. Что-то мелькнуло в его глазах — не узнавание, нет. Скорее, быстрый, холодный расчёт. Тора явно сопоставлял факты у себя в голове. Он слышал о ней. Знал, кто она. Но он не знал её лично — во всяком случае, не должен был. — Слышал о ней, — сказал он наконец, и его голос был ровным, почти безразличным. — Но не видел. А брат, значит... — он посмотрел на Мичи с новым выражением — теперь в его глазах было не просто любопытство, а что-то более острое. Изучающее. Как будто он решал, можно ли доверять этому парню. Или, по крайней мере, можно ли его не убивать прямо сейчас. — Ты дерзкий, — сказал он наконец. — Мне нравится. Ханма перевёл взгляд с Кадзуторы на Мичи. На его лице всё ещё была та самая усмешка. — Ладно, — бросил он. — Вернёмся к делу. Ты, новый член Тосвы. Подтверждаешь, что Баджи объявил о своём уходе? — Это... это правда. Кейске Баджи сказал, что уходит. Что с этого дня он с Вальгаллой. Ханма выдержал долгую, мучительную паузу. Затем хлопнул Баджи по плечу. — Добро пожаловать в Вальгаллу, Кейске Баджи. — Глаза Ханмы горели предвкушающим пламенем, — А ты передай своим, что 31 октября, в Хэллоуин мы ждём Тосву на старой автомобильной свалке. Зал взорвался рёвом. Белая толпа с ангелами на спинах сомкнулась вокруг Баджи, и на мгновение он исчез в этом море. Такемичи, которого все уже игнорировали, не мог оторвать взгляда от бывшего товарища. — Баджи... Как ты мог? Основатель Тосвы... и предал нас? Объясни! Баджи повернулся. В его глазах была только усталая обречённость. — Основатель Тосвы? Ты ошибаешься. Он поднял руку и указал пальцем на Кадзутору. — Он тоже основатель Тосвы. Кадзутора Ханемия. Шестой основатель. Тот, кого ты не знаешь. Время замерло. Такемичи медленно повернул голову. Тигр на шее Кадзуторы, казалось, ухмылялся. — Вот так сюрприз, да? — Кадзутора развёл руками и рассмеялся пустым, лишённым тепла смехом. Мир Такемичи пошатнулся. Мичи же смотрел на Баджи. Его любимый персонаж, живой и настоящий, только что узнал его, но не выдал. Холодно спросил «зачем он здесь», отыграл свою роль до конца и вонзил нож правды в самое сердце Такемичи. «Ты играешь свою роль. И я сыграю свою. Мы ещё увидимся на Хэллоуин. И я сделаю всё, чтобы ты не умер».

***

Рин сидела на скамейке в опустевшем зале и смотрела в стену. Не в окно, не в телефон, не в потолок. В стену. В серую, облупившуюся краску, на которой кто-то из детей оставил след от ладони — маленький, с растопыренными пальцами, похожий на отпечаток, который оставляют на запотевшем стекле. Она смотрела на этот след уже минут десять — или, может, полчаса. Время текло мимо, как вода мимо камня. «Мичи сейчас у Такемичи», — подумала она. Мысль пришла ниоткуда и застряла где-то между усталостью и тревогой. Она знала, что брат в безопасности — насколько это вообще возможно в их ситуации. Знала, что Такемичи, при всех его недостатках, не даст ему пропасть. Ханагаки был надёжным в этом смысле — не потому, что сильный или смелый, а потому что не умел бросать людей. Он влезал в чужие проблемы с тем же упрямством, с каким дышал, и Рин это в нём уважала. Но была и обратная сторона. Такемичи был главным героем — в самом буквальном, судьбоносном смысле. Эпицентром. Точкой, вокруг которой вращались все события этого мира. Все нити вели к нему, все драки, все союзы, все смерти и спасения. И Мичи — её младший брат, её глупый, самоотверженный брат, который тоже знал канон, — жил с ним под одной крышей. Спал в одной комнате. Пил с ним чай на кухне. «В эпицентре урагана, — подумала Рин. — Мой брат живёт в эпицентре урагана и делает вид, что так и надо». Она не знала, что Мичи уже прочитал тетрадь Такемичи. Не знала, что он уже начал строить свои планы. Но она знала другое: Мичи был таким же, как она. Забывчивым во всём, что касалось собственного здоровья. Он мог не есть целый день, потому что увлёкся мангой. Мог не спать ночью, потому что «думал о важном». Мог забыть выпить таблетки, если они у него были. Мог забыть поесть, забыть одеться теплее, забыть, что у него есть тело, которое требует заботы. А Такемичи — при всех его достоинствах — сам питался одним рамёном и вряд ли следил за тем, ест ли его гость. «Они там оба небось сидят голодные, — с раздражением подумала она. — Один спасает мир, второй читает мангу. И ни один не догадался купить нормальной еды». «Я такая же, — признала она. — Поэтому и бешусь». Где-то в глубине памяти всплыл голос Марины — тёти, которая вырастила их после того, как не стало родителей. Марина всегда ворчала на Мичи за его почки. «Опять чай без продыху хлещешь? Тебе нельзя много! Ты хочешь, чтобы я тебя по больницам таскала, как в прошлый раз?» Мичи тогда огрызался, но чай продолжал пить. Он любил чай так же, как Рин. Только без сахара. И без всего. Просто горячую воду с заваркой — и больше ничего. Она тоже так пила. Это было их общее — молчаливое, без лишних слов. Просто чай. С сахаром и без. «Ему нельзя много пить, — подумала она. — А я даже не знаю, что он там ест. У Такемичи вечно пустой холодильник. Ханагаки сам питается одним рамёном, а Мичи слишком гордый, чтобы просить. Он будет сидеть голодным и делать вид, что всё в порядке». Она вспомнила, как он смотрел на неё на крыше. Уставший, с тёмными кругами под глазами, но упрямый — до скрежета зубов. «Мне нужно время», — сказал он. И она дала ему это время. Отпустила. Позволила уйти. И теперь жалела об этом каждую секунду. «Хватит, — решила она. — Хватит с него самостоятельности. Он достаточно пожил без присмотра. Завтра же пойду к Ханагаки и вытащу его за руку. Пусть орёт, пусть злится — плевать. Он вернётся домой, даже если мне придётся тащить его на себе». До следующей партии детей, что мечтали научиться самбо, было около получаса — а может, и больше. Она не помнила. Она не помнила, как пришла в зал. Не помнила, как переодевала свои широкие джинсы — те самые, не из этого мира, с потёртостями на коленях, — на старые серые спортивные штаны Аккуна. Штаны были узкие в бёдрах и коротковаты — всё же комплекция у них разная. Аккун был ниже и худее, а Рин — повыше и покрепче. Штаны натягивались на бёдрах и заканчивались чуть выше щиколоток, открывая полоску голой кожи над кроссовками. Свою чёрную водолазку она сменила на топ — узкий, с лямками, которые перекрещивались за спиной. Он закрывал только грудь и небольшую полоску рёбер, оставляя плечи и живот открытыми. Для тренировки — в самый раз. Для всего остального — вряд ли. Волосы она успела лишь собрать в какой-то незамысловатый пучок, который раздражал её своей идеальностью. На удивление, сегодня пряди легли ровно, без петухов и если небрежность и была, то это только добавляло шарма. И это бесило её больше всего. Потому что закон подлости работал безотказно: два года назад, на присягу, когда ей нужно было собрать волосы в идеальную шишку, она билась перед зеркалом сорок минут, чуть не повырывала себе полголовы и в итоге пошла на поклон к Марине, умоляя зализать непослушные волосы гелем. А сейчас — когда ей было совершенно всё равно, как она выглядит, — пожалуйста. Идеальный пучок. Почти элегантный. «Надо встать, — подумала она. — Надо проверить маты. Или хотя бы поесть». Она не пошевелилась. Где-то в глубине сознания тихо скреблась мысль: «Ты что-то забыла. Что-то важное». Но мысль была тусклой, как лампочка в подъезде, которая вот-вот перегорит. Рин отмахнулась от неё. Если это действительно важно — она вспомнит. А если не вспомнит — значит, не важно. За окном было удивительно светлое небо, которое постепенно затягивалось пасмурной дымкой — той самой, что обещает дождь, но пока только намекает. Октябрь подходил к концу, но до настоящих холодов оставалось ещё несколько недель. На часах было начало пятого — дети разбежались минут десять назад, и в спортзале повисла та особенная тишина, которая бывает только после шума. Пахло потом, матами и хлоркой. Вкусно. Привычно. Как дом. «Сколько дней я уже так сижу? — подумала она. — Три? Четыре? Месяц?» Она не помнила, когда в последний раз нормально высыпалась. Когда в последний раз ела не на бегу. Когда в последний раз разговаривала с Мичи дольше, чем парой фраз в сообщениях. Тело болело — привычной, тупой болью, которая стала частью её существования. Плечи, спина, запястья. «Дядя был бы рад, что я наконец-то перестала жаловаться на боль в мышцах», — мелькнула мысль. Он всегда говорил, что боль — это индикатор прогресса. Что мышцы должны ныть, иначе ты не тренируешься, а просто машешь руками. «Но ворчал бы, что она полностью забила на своё тело», — добавила она про себя. Потому что дядя учил не только драться, но и восстанавливаться. А она не восстанавливалась. Она просто пахала. День за днём. «Я как старая бабка, — подумала она. — Только бабки хотя бы ворчат. А я даже ворчать не могу». Она попыталась вспомнить, какой сегодня день, и не смогла. Четверг? Пятница? Цифры путались, как провода в старом магнитофоне. Она знала, что октябрь. Знала, что скоро зима. Знала, что где-то впереди маячит какое-то событие, к которому она должна быть готова, но какое именно — ускользало. Как слово, которое вертится на языке, но никак не может сорваться. Возможно день рождения Аккуна? «Запишусь к врачу, — подумала она. — Потом. Когда разгребу дела. Пусть проверит голову. Может, у меня уже нервный срыв, а я и не заметила». Она бы так и сидела, глядя на отпечаток детской ладони, если бы не Хиро. — Рин-Рин, ау! Ты меня слышишь? Он стоял в дверях. Тёмные волосы растрёпаны после тренировки, на лице — лёгкая, чуть насмешливая улыбка. Но глаза были серьёзными. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, который вот-вот свалится, но делает вид, что всё в порядке. — А? — она моргнула, возвращаясь в реальность. — Ты что-то сказал? — Я сказал: ты сегодня выходная. Забыла? — Выходная? — она нахмурилась. — Я не брала выходной. — Брала. Две недели назад. Сказала: «Хиро, прикрой меня в конце месяца, не жди, мне надо отдохнуть». Я ещё удивился — ты никогда не просишь выходных. А тут вдруг такая забота о себе. Я даже в календаре красным пометил, чтобы не забыть. Рин смотрела на него и не могла вспомнить. Вообще. Как будто этот разговор происходил не с ней, а с кем-то другим. Какой-то другой Рин — более предусмотрительной, более ответственной, — которая знала, что ей понадобится отдых. Но та Рин исчезла. Осталась только эта — выжатая, пустая, забывшая даже собственные просьбы. — Я не помню, — честно сказала она. — Я заметил, — Хиро присел рядом с ней на скамейку. — Рин, посмотри на меня. Она посмотрела. На его лице не было насмешки — только тревога, которую он пытался спрятать за полуулыбкой. Он всегда так делал: улыбался, когда волновался. Наверное, поэтому он был хорошим тренером — дети не боялись его, даже когда он переживал. — Ты помнишь, какой сегодня день? — Среда, — уверенно сказала она. — Сегодня четверг. Ты уже две недели говоришь, что среда. — Он чуть вскинул брови. — А число? Число помнишь? Она открыла рот. Закрыла. Цифры в голове были, но они не складывались в дату. Как будто кто-то рассыпал пазл и перемешал все кусочки. — Не помню, — сказала она наконец. И добавила тише: — Я вообще ничего не помню в последнее время. Дни как в тумане. Я просыпаюсь — и уже уставшая. Ложусь — и не могу уснуть. Между этим — тренировки, дети, дом. Но всё как-то... мимо. Как будто я смотрю на свою жизнь через грязное стекло. Хиро вздохнул и покачал головой. — Плохо, Рин. Совсем плохо. Ты забыла, что попросила выходной. Забыла, что сегодня четверг. Забыла, что устала настолько, что даже стоять не можешь — а я вижу, что ты не можешь. Ты вообще что-нибудь помнишь? Она не ответила. Потому что ответ был очевиден. — Я помню, что у меня есть работа, — устало сказала она. — И что у меня есть брат. И что я должна… — Ты должна отдохнуть, — перебил Хиро. — И не говори мне «я справлюсь». Я знаю, что ты справишься. Ты всегда справляешься. Но даже у тебя есть предел. — Я дойду до этого предела и отдохну, — усмехнулась она. — Обещаю. — Ты уже дошла, Рин. Ты просто не заметила. Он не стал ждать ответа. Похлопал её по плечу — коротко, по-дружески — и пошёл к выходу. У двери обернулся. — Иди домой. Я подменю тебя до конца смены. И не спорь. Если понадобится — привяжу тебя к скамейке и заставлю спать. Она не стала спорить. Просто кивнула и осталась сидеть. «Он прав, — подумала она, когда шаги Хиро затихли в коридоре. — Я дошла. Я даже не заметила, как это случилось. Один день сменялся другим, и где-то между ними я потерялась. Потеряла даты, потеряла сон, потеряла себя. И Мичи тоже потеряла — не физически, но... он там, у Такемичи, а я здесь. И между нами — пропасть из недосказанных слов и глупой ссоры». Она потёрла переносицу. Мысль о том, что что-то надвигается, так и не возникла. Она была похоронена под слоями усталости, как забытая игрушка под грудой одежды. — Рин-сан! Голос был звонкий, детский, и Рин невольно улыбнулась раньше, чем подняла голову. Кента стоял в дверях — взъерошенный, с рюкзаком наперевес. Десять лет, вечно горящие глаза и влюблённость, которую он не умел скрывать. Он был похож на воробья — маленький, шустрый, всегда готовый чирикнуть что-то невпопад. — Кента, ты почему не дома? Уже четыре часа. Тебя мама потеряет. — Я хотел вас увидеть! — он подбежал к ней и плюхнулся на скамейку рядом, скидывая рюкзак на пол. — Вы сегодня не тренировали мою группу. Я загрустил. — Загрустил из-за тренировки? — она приподняла бровь. — Вообще-то ваша группа завтра должна была заниматься. Я ничего не перепутывала. На этот раз. — Из-за вас! — поправил он, глядя на неё с той самой детской серьёзностью, которая всегда её обезоруживала. — Вы — самая лучшая тренерша. И самая красивая. — Кента, — она устало улыбнулась. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это правда! — он нахмурился, заметив её состояние. — Рин-сан, вы какая-то… другая. Как будто не спали. — Я не спала, — призналась она. — Но это не страшно. — Страшно! — устрашился он, и его глаза стали круглыми, как у совёнка. — Если вы не будете спать, вы заболеете. А если вы заболеете, кто будет меня тренировать? Сато-сан хороший, но он не вы. Он шутит слишком много. — У тебя есть другие тренеры. — Они не вы! — он сложил руки на груди, изображая взрослую серьёзность, и нахмурил брови так, что они почти сошлись на переносице. — Рин-сан, я хочу, чтобы вы знали: когда я вырасту, то обеспечу вас. И тогда вы не будете так много работать. Я буду работать, а вы — отдыхать. Будете сидеть дома, пить чай и смотреть телевизор. И никаких тренировок. Рин посмотрела на него и вдруг почувствовала, как в горле встал ком. Не от романтики — какая там романтика, ему десять. От заботы. От того, что этот маленький мальчишка смотрел на неё и видел то, что она сама отказывалась замечать. Видел её усталость, её загнанность, её бесконечную гонку по кругу. И предлагал то, что она сама себе запрещала: отдых. Покой. Чай. — Кента, — сказала она, и голос дрогнул. — Ты очень хороший. Из тебя вырастет замечательный человек. Но я слишком старая для тебя. — Вы не старая! — Мне восемнадцать. Когда тебе будет двадцать один, мне будет около тридцати. Это неприлично. Будущие девушки тебя засмеют. — Мне всё равно! — он топнул ногой, и звук гулко разнёсся по пустому залу. — Я подожду! Рин не выдержала и рассмеялась. Это был первый смех за несколько дней — сухой, тихий, но настоящий. Он вырвался откуда-то из глубины, где ещё теплилась жизнь. Кента смотрел на неё с гордостью — как будто это он рассмешил её, как будто это была его личная победа. — И вообще у нас послезавтра занятия, Рин-сан. Не завтра. Послезавтра. Она моргнула. Потом ещё раз. «Я совсем даты перепутала. Даже расписание детей не помню. Позор». — Ах, сумимасэн... — начала она, но мозг, уставший и перегруженный, выдал не то слово. — Сумимасэн... ваташи ва... бaka? Кента замер. Потом прыснул. — Рин-сан, вы назвали себя дурой. Рин закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула. — Я хотела сказать «ваташи ва мачигаэта»... — пробормотала она. — Я перепутала. Не «бака». — А получилось «я дура», — радостно подытожил Кента. — Но вы не дура, Рин-сан! Вы просто уставшая! — Блять, — сказала Рин по-русски и потёрла переносицу. — Ладно, Кента, — сказала она, стараясь соскочить с неловкости. — Договорились. Ты вырастешь, станешь крутым спортсменом, заработаешь кучу денег, и тогда я подумаю над твоим предложением. А пока — иди домой. Тебя мама ждёт. И сделай уроки. — Я уже сделал! — Тогда почитай что-нибудь. Или поиграй. Всё, что угодно, только не сиди здесь. Тебе нужно расти, а для этого нужен свежий воздух. — А вы? — Я сейчас тоже пойду спать. Обещаю. Кента недоверчиво посмотрел на неё, но спорить не стал. Подхватил рюкзак и побежал к выходу. У двери обернулся и крикнул: — Рин-сан, вы самая сильная! Я верю в вас! И убежал. Его шаги протопали по коридору и затихли где-то у выхода. Рин осталась одна. Встала. Потянулась — в спине что-то хрустнуло, и она на секунду замерла, прислушиваясь к ощущениям. Боль была тупая, привычная. Мышцы ныли, как старые пружины. «Надо бы на массаж, — подумала она. — Когда-нибудь. В следующей жизни». Взяла бутылку с водой, сделала глоток. Вода была тёплой — бутылка простояла на скамейке несколько часов. Но ей было всё равно. В зале было тихо-тихо, только слышно, как на улице ветер швыряет в стекло сухие листья. Шуршат, скребутся, как мыши. «Странно, — подумала она. — Сегодня должно было быть солнечно. А теперь небо серое. Как будто погода тоже забыла, какой сегодня день». Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. — РИН! Она резко обернулась. Бутылка выпала из рук, вода разлилась по полу, но она этого даже не заметила. В дверях стоял Аккун. Запыхавшийся, красный, с безумными глазами. Его волосы растрёпаны так, будто он бежал через весь город, не останавливаясь. Шарф сбился набок. Он пытался отдышаться и не мог — только хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Аккун? — она шагнула к нему, и внутри всё похолодело. Страх пришёл мгновенно — не за себя, за него. — Что случилось? Что с тобой? Ты ранен? — Рин! Мичи! — задыхался он. — Он пошёл на разборки банд! «Хэллоуин, — пронеслось в голове. — Чёртов Хэллоуин!» Она знала, что это случится. Знала, что он пойдёт. Она видела это в аниме, обсуждала с ним на крыше, думала об этом каждую ночь. Но она забыла. Она забыла, какой сегодня день. Она забыла предупредить его. Она забыла подготовиться. Всё, что она делала три месяца — тренировки, бессонные ночи, постоянная тревога, — всё пошло прахом в тот момент, когда она перестала следить за календарём. «Я не успела, — поняла она. — Я проспала. Я подвела его». Внутри что-то оборвалось. Не сердце — что-то глубже. Что-то, что держало её последние недели. Как будто внутри лопнула струна — та самая, которую она натягивала всё это время, пытаясь удержать контроль. — Сейчас? — переспросила она, и голос был чужим. — Он один пошёл?! — Да! — Аккун всё ещё не мог отдышаться. — Я пытался его остановить! Я догнал его у Такемичи, схватил за руку, сказал, что это безумие. А он… он сказал, что должен сам разобраться. Сказал, что это его дело и он не может сидеть сложа руки. У меня плохое предчувствие, Рин. Там же сейчас месиво будет. Тосва, Вальгалла — они все там. Триста человек против сотни. Ямагиши говорил, и я… Рин закрыла глаза. Всего на секунду. А когда открыла — лицо изменилось. Усталость исчезла. Осталась только холодная, ледяная решимость. Та самая, которая появлялась у неё в моменты, когда нужно было действовать, а не думать. «Баджи. Он побежал спасать Баджи. На свалку. Один. Без подготовки. Без ничего». — Пиздец, — сказала она тихо, почти без эмоций. — Я идиотка. Я забыла, какой сегодня день. Я готовилась три месяца — и забыла. — Рин, что делать?! — Аккун смотрел на неё с отчаянием. — Я не знаю, куда бежать! Я не знаю, что делать! Я пытался его догнать, но он быстрее, и… Она подняла руку, и он замолчал. — Ты знаешь, где свалка? — спросила она, подрываясь с места. — Шибуя. Старая автомобильная свалка. Это в промзоне, за… — Я знаю, где это, — перебила она. — Ты остаёшься здесь. — Но я… — Ты будешь тут. Хиро! — её голос хлестнул, как пощёчина, и эхо разнеслось по пустому залу. — Ты не пойдёшь туда. Там будет драка. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Из соседнего зала вылетел Хиро как пробка из шампанского — взъерошенный, с выпученными глазами. Он явно услышал крик и бросил всё, чем занимался. — Рин-Рин, не пугай так! — воскликнул он, переводя взгляд с неё на запыхавшегося Аккуна. — Мы горим? Что случилось? — Сато, я тебе доверяю, — она подлетела к нему и схватила за плечо с такой силой, что тот невольно дёрнулся. — Присмотри за моим братом, пока я вытаскиваю из задницы другого. — Без проблем, Рин-Рин, — Хиро кивнул с той самой лёгкой улыбкой, которая появлялась у него в стрессовых ситуациях. — Я даже рад познакомиться с тем самым парнем из легенд, — он подмигнул Аккуну, явно пытаясь разрядить обстановку. — А ты?! — выкрикнул Аккун, не обращая на него внимания. — Ты пойдёшь одна?! Там триста человек и все гопники без ценностей! Ты не можешь… — Я пойду одна, — ответила Рин, метнувшись к выходу. — А ты вызовешь скорую. Как только я уеду. Сразу же. На свалку в Ота. Понял? Аккун смотрел на неё, и она видела, как в его глазах борются страх, злость и бессилие. Ему было больно оставаться. Ему было страшно за неё. Но он знал, что спорить бесполезно. Она уже всё решила. — Рин, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Вернись. Верни его. Я не могу потерять вас обоих. Она замерла на полпути к двери. Посмотрела на него — и вдруг, вопреки всему, улыбнулась. Той самой улыбкой, которую он видел, когда она была уверена. Когда всё было по-настоящему. — Я вернусь, — сказала она. — Мы оба вернёмся. Обещаю. И уже рванула к двери, когда голос Хиро остановил её. — Эй, Рин-Рин! Лови! Она обернулась — и в руки ей прилетела коричневая кожанка. — Там холодно, — сказал Хиро просто. — Для твоего наряда. Рин сжала кожанку в руках. Кивнула — слов не было. И выбежала из зала. Аккун дёрнулся было за ней — чисто рефлекторно, ноги сами понесли. Но Хиро схватил его за шкирку, как котёнка, и удержал на месте. — Ай-ай, — протянул он, разворачивая парня к себе. — Ты со мной будешь. — Мне надо ей помочь! — Аккун вырывался, но хватка у Хиро была тренерская — стальная, не вывернешься. — Она одна! Там драка! Вы не понимаете! — Неа. Ты будешь только мешать. — Хиро говорил спокойно, но в голосе не было насмешки. — Я видел Рин в деле. Она справится. А ты — нет. Ты будешь путаться под ногами и отвлекать её. А ей сейчас нельзя отвлекаться. Аккун перестал вырываться. Просто стоял, тяжело дыша, глядя на дверь, за которой исчезла Рин. На пол под скамейкой всё ещё капала вода из перевёрнутой бутылки. Кап. Кап. Кап. — Сато-сан, — сказал он вдруг, и его голос стал тихим. — А вас не смутило, что она попросила скорую вызвать? Взгляд Хиро изменился мгновенно. Улыбка исчезла. Глаза стали напряжёнными и серьёзными — такими, какими Аккун их ещё не видел. Он посмотрел на дверь, за которой скрылась Рин. Потом на Аккуна. Потом снова на дверь. — Смутило, — сказал он тихо. — Очень смутило. Он помолчал, явно о чём-то размышляя. Потом тряхнул головой, возвращая на лицо ту самую лёгкую полуулыбку, которая была его защитной маской. Но теперь Аккун видел: маска треснула. — Ладно, — сказал Хиро. — Ты пока разложишь маты для младшей группы. А я пока подумаю, как буду допрашивать Рин, когда она вернётся. Потому что я обязательно её допрошу. — Но… — Никаких «но». — Хиро развернул его к выходу в соседний зал и легонько подтолкнул в спину. — Тренировка через двадцать минут. Будешь помогать. Дети любят новых людей. А ты, судя по всему, брат Рин, так что у тебя нет выбора. Отдам тебя им на растерзание вместо Рин. Аккун открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он увидел, как Хиро на секунду замер, глядя на дверь, за которой исчезла Рин. И в его глазах была та же тревога, что и у самого Аккуна. «Он тоже переживает, — понял Аккун. — Просто не показывает». И это почему-то успокоило его больше, чем любые слова. У входа стоял старый велосипед Аккуна — тот самый, на котором он иногда приезжал в спортзал. Облезлая рама, потёртое сиденье, цепь, которая вечно слетала на третьей передаче. Рин вскочила на него, даже не проверив тормоза, и рванула в сторону дороги. Педали крутились с такой скоростью, что цепь звенела. Ветер бил в лицо. Холодный, колючий октябрьский ветер, от которого слёзы наворачивались на глаза. Кожанка, которую она успела накинуть на плечи, хлопала на ветру, как флаг. Где-то там, на другом конце города, её брат шёл навстречу тому, что она пыталась предотвратить. Она тренировалась, готовилась, не спала ночами — и всё равно забыла. Забыла, какой сегодня день. Забыла его предупредить. Забыла подготовиться. У неё не было с собой ничего — ни дымовых шашек, ни запасной одежды, ни даже чёртова пластыря. «Три месяца, — думала она, вкручивая педали. — Три месяца я ждала этого дня. Знала, что он придёт. И пропустила». Но она не могла позволить себе панику. Паника — это роскошь. Сейчас есть только дорога, ветер и одна-единственная цель: успеть. «Только бы он был жив. Только бы я не опоздала. Только бы успеть». Где-то вдалеке завыла сирена. Или ей показалось. Она не знала. Она просто ехала. Вперёд. На свалку. В самое сердце того, чего боялась больше всего.

Продолжение следует...