Неприятная женщина

      Город за окнами сорок первого этажа делового центра тонул в ноябрьском дожде. Капли разбивались о стекло, оставляя на нем мутные разводы. В кабинете было тихо. Тишина здесь была особой, можно сказать выверенной: без скрипа мебели, без гула вентиляции, без лишних звуков. Даже часы на стене — дорогая швейцарская механика — шли абсолютно бесшумно.       Левин сидел в кресле напротив стола. Он держал в руках тонкий стакан с янтарной жидкостью: виски, выдержанное двадцать один год, работало инструментом, мягко снимающим дневное напряжение, чтобы подготовить разум к вечернему анализу.       Он не носил эмоций, считая их издержками эволюции, которые в современном мире только мешают. Расчет, стратегия, выгода — вот три кита, на которых держалась его империя. Личное всегда было неудобно: оно создавало риски, поэтому такого в его жизни не существовало уже давно. Жизнь его была переполнена плотными рядами цифр в отчетах и подписанных контрактов.       Его гробовую тишину нарушил короткий, сухой стук в дверь. — Войдите, — произнес мужчина, не меняя позы и не повышая голоса. Он знал, что его услышат.       Дверь бесшумно открылась. На пороге появился Олег, его помощник. Идеальный выхолощенный молодой человек в безупречном костюме, с блокнотом в руке и вечно настороженным взглядом человека, который привык просчитывать последствия каждого своего шага на три хода вперед. Левин ценил в людях именно это — умение просчитывать. — Максим Николаевич, — парень сделал шаг вперед, но остался на почтительном расстоянии от кресла. — Напоминаю вам, что завтра в десять утра у вас встреча.       Максим сделал маленький глоток, ощущая, как тепло растекается по горлу, но не согревая его. — Напомни. — Подписание контракта о сотрудничестве с «Izosim Group». Переговоры пройдут у нас в офисе, прямо с руководством — Ангелиной Юрьевной Изосимовой.       В голосе Олега проскользнуло что-то предупреждающее, едва заметная нотка. Левин уловил ее, развернул кресло и впервые за весь вечер посмотрел на помощника в упор. — Что-то не так? — спросил он ледяным тоном, требующим не эмоций, а фактов.       Шепс слегка смешался, но быстро взял себя в руки. — Никак нет, всё в рамках регламента. Просто... Ангелина Юрьевна, как известно, предпочитает делегировать подобные встречи. Ее личное участие — это сигнал. Я провел анализ. — И к какому выводу пришел твой анализ? — мужчина бесшумно поставил стакан на столик из темного дуба. — Она хочет посмотреть вам в глаза, — сказал Олег. — Судя по открытым источникам и отзывам партнеров, Изосимова не доверяет бумагам. Она доверяет только первому впечатлению. Женская логика, возможно, но... — Не смей обесценивать партнера гендерными стереотипами у меня в кабинете, Олег, — перебил Левин без тени раздражения. — Это глупо и непрофессионально. Продолжай.       Парень кивнул, мысленно вычеркнув заготовленную фразу. — Она держит дистанцию. После развода практически не появляется на светских мероприятиях. Занимается только бизнесом. Говорят, стала жесткой, даже жестокой. Ее компания выросла на двадцать процентов за последний год. Она стала какая-то закрытая… — Закрытая, — повторил Левин, пробуя слово на вкус. Затем поднялся из кресла: манера держаться — спина прямая, плечи расправлены, голова чуть приподнята — делала его выше и внушительнее любого собеседника. Он подошел к столу, провел пальцем по идеально гладкой поверхности полированного дерева. — Она стала стервой. Называй вещи своими именами. Жесткость — это не черта характера, Олег. Это отсутствие страха ошибиться. Или, в ее случае, отсутствие желания кому-либо нравиться.       Он открыл папку, лежащую на столе. Там были выдержки из досье. Фотография Изосимовой: на снимке она была в строгом черном костюме, с распущенными черными волосами. Взгляд — прямой, колючий, без тени улыбки. Лицо красивое, но какое-то… неподпускающее, словно за плотно задернутыми шторами. В свои сорок она выглядела… безупречно.       Левин усмехнулся уголком губ. Усмешка вышла кривой и невеселой. — Нелюбовь к ближнему — плохая основа для долгосрочных проектов, — произнес он, скорее размышляя вслух. — Но отличная — для краткосрочной, но высокой прибыли. — Контракт рассчитан на три года с возможностью пролонгации, — осторожно напомнил Шепс. — Значит, до подписания нам нужно понять, чего на самом деле хочет эта женщина, — Левин захлопнул папку. — Деньги, по моим данным, она любит не больше, чем людей. А власть… власть — это лишь способ.       Он повернулся к Олегу. В его глазах не было ни капли сомнения или волнения. Там была холодная, математическая сосредоточенность хищника, который почуял необычную добычу и теперь просчитывает траекторию прыжка. — Завтра мы посмотрим, чего стоит ее репутация. Подготовь переговорную. Убери всё, что создает ощущение уюта. Ни цветов, ни воды в графинах, ни печенья. Минимализм. Встреча должна напоминать подписание капитуляции, а не чаепитие. — Понял, — парень сделал пометку в блокноте. — Что-нибудь еще? — Да, — Максим снова посмотрел на дождь за окном. — Узнай, почему женщина, которая никому не доверяет и никого не любит, решает лично встретиться со мной. Мне нужен не анализ рынка, а психологический портрет. И найди, кто именно был ее адвокатом во время развода. Мне интересны условия.       Олег удивленно поднял бровь, но тут же вернул лицу бесстрастное выражение. — Будет сделано. — Свободен.       Когда дверь за помощником закрылась, Левин остался один в тишине. Он взял со стола фотографию Ангелины и посмотрел на нее еще раз. В пустом кабинете, под равномерный стук дождя, он позволил себе то, что никогда не позволял при посторонних: задуматься о человеке, а не о проекте.       «Закрылась ото всех», — мысленно произнес он.       В этом было что-то странно знакомое: словно он смотрел в зеркало, но с той стороны, где вместо четкого отражения — лишь размытый, искаженный силуэт.       Мужчина положил снимок обратно, вернулся в кресло у окна и закрыл глаза. Впереди была ночь, полная отчетов и планов, а за ней — утро, которое обещало быть если не сложным, то по крайней мере не таким, как все предыдущие. Впервые за долгое время Левину стало любопытно.       А любопытство, как он знал, было чувством не менее опасным, чем надежда.

***

      Она вошла ровно в десять.       Ни минутой раньше, ни минутой позже, а ровно в десять. Максим, стоявший у окна со стаканом воды в руке, отметил это с молчаливым одобрением. Отсутствие пунктуальности — единственное, что бы он мог простить женщине.  — Ангелина Юрьевна, — он повернулся, готовый произнести дежурное приветствие, и осекся.       На фотографии в досье она казалась просто строгой. Вживую Изосимова была… выточенной. Словно из стали пытались сделать украшение, но получилось что-то  жесткое, холодное, безупречное.       Женщина вошла в переговорную так, как входят в чужой кабинет, который собираются конфисковать. Без тени сомнения, без попытки понравиться, без вечной женской привычки оглядываться в поисках одобрения. Черный костюм, на лице — ни грамма косметики, только бледная кожа и глубокие глаза, которые смотрели на Левина так, будто он был просроченным продуктом на витрине. — Максим Николаевич, — она не протянула руку для приветствия, а просто села напротив, положив на стол тонкую папку и уставившись на него в упор. — У меня мало времени. Давайте без прелюдий и предисловий.       Левин медленно опустился в кресло, чувствуя, как поднимается глухое раздражение: он привык, что партнеры боятся его или, по крайней мере, уважают. Но эта женщина не боялась и не уважала. Она просто игнорировала сам факт его статуса, общаясь с ним с таким оттенком превосходства, который бесил больше открытого хамства. — Без предисловий, так без предисловий, — он раскрыл папку с документами. — Ваши условия по долевому распределению? — Пятьдесят на пятьдесят, — отрезала она. — Шестьдесят на сорок в мою пользу, — парировал он, даже не взглянув на бумаги. — Вы шутите? — женщина усмехнулась, но усмешка её вышла недоброй. — Я никогда не шучу на переговорах. — Тогда вы заблуждаетесь относительно своей рыночной стоимости, Максим Николаевич.       Бизнесмен почувствовал, как кровь прилила к лицу. Последний раз с ним так разговаривали лет пятнадцать назад, когда он только начинал. Мужчина сделал глубокий вдох, подавляя желание ответить резкостью этой несносной даме.  — Мои активы, которые я вношу в совместное предприятие, оцениваются на двадцать процентов выше ваших. С учетом вашей волатильности на новых рынках, шестьдесят на сорок — это более чем справедливое предложение. — Справедливое? — она подалась вперед, и Левин вдруг заметил, что у нее очень выразительные глаза, и что в них нет ничего, кроме холода. — Вы приносите стабильность. Я приношу рост. Стабильность без роста — это застой. Рост без стабильности — это риск. Мы равны, так что пятьдесят на пятьдесят и точка. — А если я откажусь? — Тогда вы глупец, и я не понимаю, зачем трачу на вас время, — она произнесла это так спокойно, так буднично, словно констатировала погоду за окном.       Левин замер. Никто — он подчеркнул это про себя — никто не называл его глупцом в лицо. Особенно женщины. — Ангелина Юрьевна, — начал он, старательно выцеживая слова, — я понимаю, что вы привыкли работать в своей экосистеме, где ваше слово — закон. Но здесь вам придется… — Мне не придется ничего, — перебила Изосимова, и в ее голосе впервые проскользнули металлические нотки. — Я здесь не просить пришла — я здесь предлагать. Если вы не видите выгоды — ваши проблемы. У меня есть другие партнеры, которые с радостью возьмут то, от чего вы отказываетесь.       Левин знал, что это блеф. Он проверил. «Izosim Group» действительно вела переговоры еще с двумя компаниями, но ни одна из них не обладала такой инфраструктурой, как его. Она блефовала. Но блефовала так уверенно, что на секунду он усомнился. — Пятьдесят пять на сорок пять, — сказал он, решаясь на уступку. Это была тактическая ошибка, он понимал это, но этот бесконечный торг начинал его утомлять. — И вы берете на себя таможенное оформление в Турции.       Изосимова смотрела на него долгих десять секунд. Максим выдержал взгляд, хотя это было сложнее, чем он ожидал. В ее глазах не было эмоций — только расчет. Чистый, беспощадный расчет. — Сорок восемь на пятьдесят два, — сказала она наконец. — И я беру таможню. Документы через два дня.       Левин опешил. Он ожидал, что она начнет торговаться дальше, будет выбивать процент за процентом. Но чтобы она предложила себе меньшую долю, взяв на себя дополнительные риски… — Вы хотите контролировать потоки, — медленно произнес он, просчитывая варианты. — Вам нужен не процент, вам нужен рычаг давления.       Она поднялась, встав резко, но без суеты, и Левин вдруг понял, что она выше, чем казалась в досье. Или просто умела так держаться, что казалась выше. — Мне нужен результат, — сказала она, глядя на него сверху вниз. — Если вы боитесь, что я получу слишком много власти — так и скажите. Мы разойдемся, и вы продолжите гнить в своей стабильности, пока ваши конкуренты вас не съедят.       Максим тоже встал. Они стояли друг напротив друга, разделенные только столом, и в этом противостоянии было что-то первобытное. Два хищника, которые случайно вышли на одну тропу и теперь решают, кто уступит дорогу. — Сорок восемь на пятьдесят два, — сказал он, чувствуя, как скрипят зубы. — Через два дня подписываем. Но если в контракте будет хотя бы одна лазейка, я разорву его в одностороннем порядке, и вы не получите ничего. — Не угрожайте мне, Максим Николаевич, — ее голос стал тише, но от этого не менее опасным. — У меня адвокаты получше ваших. И нервы, как я вижу, покрепче.       Женщина развернулась и вышла. Не попрощалась, не кивнула, просто ушла, оставив после себя запах дорогих духов и ощущение, что в кабинете только что прошла гроза.       Левин стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как в груди клокочет ярость. Смешанная с чем-то еще — с чем-то, что он отказывался признавать.       В дверь постучали. — Войдите, — выдавил он сквозь зубы. Олег появился на пороге, держа в руках блокнот. Один взгляд на лицо шефа — и он замер на месте, не решаясь сделать лишний шаг. — Кофе? Чай? — спросил помощник тихо. — Воду, — мужчина отвернулся к окну, чувствуя, что если будет смотреть на дверь, то пойдет и догонит эту стер… эту женщину, чтобы высказать все, что он о ней думает.       Шепс молча принес и поставил на стол стакан с водой и уже собрался выйти, когда начальник заговорил снова. Голос его звучал глухо, сдавленно, словно он с трудом подбирал слова. — Олег. — Да? — Какая же это… — он запнулся, подбирая слово, которое передало бы все чувства, бушующие внутри. — Неприятная женщина.       Парень не ответил. Он знал, что сейчас лучше молчать, когда шеф говорит таким тоном. — Ты видел ее? — продолжил Левин, не оборачиваясь. — Она вошла сюда как к себе домой: не поздоровалась, не представилась, будто её все знают. Сразу начала торговаться, как на базаре. И этот взгляд… — он передернул плечами. — Она смотрит на человека, и в глазах — ноль. Никаких эмоций. Как на пустое место.       Он наконец повернулся к Олегу. Помощник заметил, что лицо шефа было бледнее обычного, а на скулах играли желваки. — Она назвала меня глупцом, — сказал Максим, и в его голосе прозвучало непривычное, почти детское недоумение. — Прямо в лицо. «Тогда вы глупец». Представляешь? — Жестко, — осторожно заметил парень. — Жестко? — мужчина зло усмехнулся. — Это не жестко, это… это хамство. Я понимаю, она бизнес-леди, у нее свой успешный бизнес, но можно же соблюдать элементарные приличия. У меня такое ощущение, что она специально пыталась меня задеть. Провоцировала. — Может, это такой метод ведения переговоров? — предположил Олег. — Сбить партнера с равновесия, заставить ошибиться. — Может, — Левин взял со стола стакан, сделал глоток и поморщился: вода была теплой, а ему хотелось чего-то ледяного, обжигающего. — Но это не метод. Это характер. Она не играла. Она действительно такая: сухая, холодная, расчетливая. И… — он замолчал, не закончив фразу. — И? — осторожно спросил помощник. — И я не понимаю, зачем она вообще пришла. У нее есть другие предложения, она сама сказала. Зачем ей связываться со мной, если мы друг другу не нравимся? — Может, ваши предложения лучше, — пожал плечами Олег. — Может, — Максим прошелся по кабинету, останавливаясь у окна. — Но знаешь, что меня бесит больше всего? Она права. Это партнерство мне выгодно. Очень выгодно. И она это знает. Поэтому и ведет себя так… так… — Неприятно? — подсказал Олег. — Именно, — мужчина развернулся к помощнику. — Она чувствует мою заинтересованность и использует это. Каждый мой шаг, каждое слово — она все просчитывает. И эта ее манера… она говорит со мной как с подчиненным. Как будто я должен быть благодарен, что она вообще посмотрела на меня, — он снова прошелся по кабинету, не находя себе места. — И этот взгляд, — продолжал он, раздражаясь все больше. — У нее глаза как у рыбы: холодные и пустые. Я смотрел на нее и думал: неужели в этой женщине вообще ничего человеческого не осталось? Неужели можно так закрыться ото всех, что даже глаза перестают что-то выражать?       Шепс молчал, не решаясь ответить. — И представь, — мужчина остановился посреди кабинета, глядя в одну точку на стене, — она ни разу не улыбнулась. Вообще. За всю встречу. Даже когда мы пришли к соглашению — ноль эмоций. Как будто подписание многомиллионного контракта для нее — это покупка хлеба в магазине. Зашел, взял и вышел. — Может, ей просто нечего вам показать, — тихо сказал Олег. — В каком смысле? — Левин посмотрел на помощника. В его взгляде мелькнуло удивление. — Ну, — парень пожал плечами, — если она действительно закрылась ото всех после развода, если она не любит никого, как вы сказали… может, она просто разучилась. Эмоции — это же навык. Им можно пользоваться, а можно забыть.       Мужчина задумался. В словах помощника опять было что-то… неприятно знакомое. Он отвернулся к окну. За стеклом серое осеннее небо медленно темнело, обещая новый дождь. В этом свете его отражение казалось призрачным — человек в дорогом костюме с усталым, жестким лицом. — Иди, Олег, — сказал Левин тихо. — Подготовь юристов к послезавтра. И проверь контракт. Эта женщина… она будет искать лазейки. И найдет, если мы не будем внимательны.       Парень кивнул и вышел, оставив шефа одного в полутемном кабинете.       «Неприятная женщина», — в последний раз подумал мужчина, и это слово уже не звучало как осуждение.