Готовь сердце

Здесь можно играть про себя на трубе, Но как не играй, все играешь отбой. И если есть те, кто приходят к тебе, Найдутся и те, кто придет за тобой.

***

спустя два дня

      Утро Максима выдалось по-настоящему прекрасным. Он сидел за столом в своём кабинете, неторопливо поправляя манжеты. Идеально выглаженный чёрный смокинг сидел на нём безупречно, короткие седоватые волосы были аккуратно уложены, а в глазах мерцал весёлый огонёк — мужчина предвкушал предстоящее событие.       Даже ярость прошлой встречи забылась.       Всё потому, что документы для подписания договора были готовы. За эти два дня Левин мысленно уже расписал своё будущее: огромная прибыль и выгодные предложения со всех сторон. Единственное, чего не хватало для реализации его плана, — печати Ангелины Юрьевны Изосимовой.       Из размышлений об успехе его вырвал стук в дверь. Это был Олег. — Войдите, — не слишком гостеприимно крикнул мужчина. — Максим Николаевич, мне только что звонила Ангелина Юрьевна и попросила передать, что не собирается принимать ваши условия и подписывать договор о сотрудничестве, — голо Шепса звучал испуганно, словно решение Изосимовой зависело лично от него. — Что значит «не собирается подписывать»? Это что ещё за шутки? Я всегда говорил: у женщин плохое чувство юмора. — Я не знаю, Максим Николаевич. Может, вы сами ей позвоните или договоритесь о встрече, чтобы всё обсудить? Потому что конкретики от неё я не получил. — Понятно, Олег. Иди работай, я сам разберусь, — мужчина грубо выпроводил помощника.       Левина начало раздражать происходящее. Что это ещё такое? Встреча состоялась, причём лично, все условия обговорили, дату для проставления печати тоже назначили. Но буквально за пару часов эта несносная женщина берёт и всё отменяет.       Хорошее настроение исчезло за минуту. Максим резко поднялся с кресла и достал бутылку с дорогим виски. Янтарная жидкость быстро заполнила половину бокала, а по кабинету разнёсся благородный аромат алкоголя. Сделав большой глоток, мужчина немного успокоился. В воздухе вокруг него витало лишь непонимание и один вопрос: что это значит?       Он начал ходить по кабинету. В голове не укладывалось, что сотрудничества не будет. Он, конечно, и сам не особо горел желанием работать с Изосимовой, но его ждала немалая прибыль, ради которой можно и потерпеть.       Максим быстро достал телефон из кармана пиджака и начал набирать номер Ангелины. Первый звонок — сброс. Второй — то же самое. — О, ну конечно. Зачем обсуждать что-то напрямую? Куда удобнее отменить все договорённости через моего сотрудника — так ведь гораздо интереснее. А потом, разумеется, просто не брать трубку. Блестящий план, Изосимова! — Максим был на взводе. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь, появившуюся от раздражения.       Он снова принялся названивать. Наконец после третьего гудка послышался недовольный женский голос: — Максим Николаевич, вы в своём уме? Если я не ответила с первого раза, значит, я заня… — Хватит! — голос Максима, жёсткий и резкий, словно хлестнул её, заставив замолчать на полуслове. — Меня не интересуют ваши проблемы, точно так же, как и вас не волнует то, что у нас был договор! Какого чёрта я узнаю о его отмене за несколько часов? Вы не только отказались от сотрудничества без объяснений и обсуждений, но даже не набрались смелости сообщить мне об этом напрямую, а не через моего сотрудника. — А я не поняла, Левин, что это за наезд? Если мне не изменяет память, то мы с вами ничего не подписывали, а лишь устно договорились. Какое право вы имеете отвлекать меня по пустякам? — в голосе Ангелины сквозило раздражение, смешанное с отвращением. — Я не собираюсь с вами ничего выяснять! До свидания! — Вы не можете так посту… — мужчина замер, всё ещё сжимая трубку в руке. В груди что-то оборвалось — так же, как и связь вслед за голосом собеседницы.       Внутри всё кипело, дыхание участилось. Максим сжал кулаки так, что побелели костяшки. Злость обожгла грудь изнутри. Но нарастающее бешенство от того, что кому-то хватило духа перечить ему, заглушало всё.       Впервые Левин не сам прервал звонок. — Сука! — выдохнул он. — Не может быть! Мы же всё обговорили! Просто никчёмная, пустая баба, которая даже не в курсе, что значит отвечать за свои слова, — Максим выплёвывал весь негатив вместе с этими словами.       Мужчина снова зашагал по кабинету, размахивая руками. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Он резко отбросил телефон — тот ударился о стену и отлетел в дальний угол. Папки полетели на пол одна за другой, рассыпая бумаги.       Дверь в кабинет открылась без стука, словно человек за ней старался не тревожить разбушевавшегося хозяина. — Максим Николаевич, у вас всё в порядке? Может, принести воды? — взволнованно спросил Олег, приоткрыв дверь всего на пару сантиметров. Он замер, увидев, что случилось: документы разлетелись по кабинету, на столе стоял бокал с виски, а сам мужчина был в ярости. — Пошёл вон! — крикнул Максим, указывая на выход. — Оставь меня в покое. Ничего мне не нужно, кроме печати этой дуры!       Олег понял, что беспокоить начальника сейчас не стоит, и ушёл, прикрывая дверь. В голове у него созрела мысль: «Неужели эта женщина смогла так его разозлить?»       А Максим продолжал наводить хаос в кабинете: стул отлетел в сторону, все бумаги разорваны, ручки с неприятным звуком полетели на пол.       Левин опять наполнил стакан. Даже выдержанное двадцать один год виски уже не помогало. Он подошёл к окну, тяжело дыша. Злость всё ещё бурлила в нём, но понемногу начинала отпускать.       Сзади него царил полный беспорядок, в здании сидел ни в чём не виноватый Олег, а где-то за пределами этого офиса — одна надоедливая женщина, которая даже не подозревает, что сейчас творится у Максима в кабинете. — Я получу эту печать любым способом: аморальным, гадким, жестоким — неважно, — от недавнего всплеска эмоций разболелась голова, Максим потёр переносицу, пытаясь унять боль. — Главное, что она будет стоять на моих документах!

***

      В пентхаусе на Котельнической набережной было тихо. На двадцать третьем этаже шум города становился далеким, приглушенным, превращаясь в едва различимый фон, который Ангелина давно научилась не замечать.       Она лежала в кровати, укрывшись тонким шелковым одеялом, и смотрела в потолок. Шторы были задернуты не полностью, поэтому узкая полоса серого утреннего света падала на стену, освещая картину в тяжелой раме. Женщина не помнила, кто это написал и когда купила. Картина висела здесь еще при муже, и она так и не нашла сил ее снять.       В правой руке она все еще сжимала телефон. Экран погас, но она продолжала смотреть на него, перебирая в голове только что закончившийся разговор. Голос Левина — сначала резкий, властный, а потом сбившийся на полуслове, когда она бросила трубку.       Она улыбнулась.       Улыбка вышла медленной, ленивой, совсем не похожей на ту холодную маску, которую она обычно носила. Сейчас, в тишине спальни, она могла позволить себе расслабиться. Могла позволить себе быть собой.       Изосимова отложила телефон на тумбочку и перевернулась на спину. Волосы, распущенные, с легким блеском, разметались по подушке.       Она закрыла глаза и вспомнила все события последних двух дней.       Тот разговор в его кабинете. Его самоуверенность. Этот его взгляд — оценивающий, холодный, с которым она сталкивалась сотни раз от мужчин. Он смотрел на нее как на выгодное приобретение, как на актив, как на цифру в годовом отчете.              Она запредельно радовалась тому, что нашла причины с ним не сотрудничать.       Он действительно думал, что она согласится на роль младшего партнера? Что она приползет к нему с протянутой рукой и будет благодарна за объедки с его стола?       Вторая причина — его репутация. Она навела справки: Левин был тем еще «переговорщиком». После подписания контрактов он любил находить лазейки, менять условия в одностороннем порядке, продавливать партнеров до тех пор, пока те не начинали работать себе в убыток. С мужчинами он вел себя жестко. С женщинами — снисходительно, но не менее жестоко. Она не собиралась становиться очередной строчкой в его послужном списке побед.       Она не любила никого. Только себя. И это было ее сознательным выбором, ее броней, ее единственным правилом, которое никогда не подводило. Левин же — с его самоуверенностью, с его «шестьдесят на сорок», с его манерой смотреть так, будто он имеет право заглядывать под маску — был угрозой. Не бизнесу. Нет. Чему-то более хрупкому.       Она открыла глаза и снова улыбнулась, вспоминая его голос в трубке. — Хватит! — рявкнул он, и она почти физически ощутила, как у него дернулась щека, как сжались зубы.       Какой же он был... забавный. В своем бессильном гневе. В своей привычке, что все должно идти по его плану. А она только что этот план разрушила одним коротким звонком.       Ангелина потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы после сна. Она не выспалась — он разбудил ее своим третьим звонком, когда она только начала проваливаться в глубокую, спокойную дремоту. И это стало еще одной причиной. Третьей, неофициальной. Он посмел нарушить ее покой.       Женщина представила его сейчас. Наверняка мечется по кабинету. Наверняка уже разбил что-нибудь. Или, может быть, наоборот — застыл у окна с бокалом виски, пытаясь унять бешенство. Она видела таких мужчин. Они все одинаковые, когда сталкиваются с тем, что не поддается их контролю. — Какой же ты предсказуемый, Максим Николаевич, — прошептала она в пустоту спальни.       В этом шепоте не было злорадства. Только легкое, почти невесомое удовольствие от того, что она смогла вывести из себя человека, которого все боялись. Человека, который, как ей показалось в их единственную встречу, давно уже ничего не чувствовал, кроме холодного расчета.       Она сделала это. Она пробила его броню.       Женщина медленно села в кровати, поправила сползшую бретельку шелковой сорочки и засмотрелась в зеркало напротив. — А ведь когда-то я улыбалась, — сказала она своему отражению и усмехнулась. — Когда-то…       Потом встала, накинула халат и босиком прошла по холодному паркету к окну. Москва внизу жила своей обычной жизнью — машины, люди, суета. Где-то там, в деловом центре, мужчина продолжал беситься из-за того, что какая-то Ангелина посмела нарушить его планы. — Ты думаешь, что я просто капризная женщина, — тихо сказала она, обращаясь к невидимому собеседнику. — Думаешь, я отказалась, потому что проснулась не с той ноги. Или потому, что захотела поиграть в игры. Но ты ошибаешься, Максим Николаевич, — она помолчала, собирая мысли. — Я отказалась, потому что ты — это я несколько лет назад. И я знаю, чем это закончится. Ты будешь давить, продавливать, перекраивать партнера под себя. Ты не умеешь договариваться — ты умеешь брать. А я больше не хочу, чтобы меня брали. Не хочу, чтобы кто-то решал за меня.       Она прошла в ванную, открывая кран. Пар начал заполнять помещение, оседая на зеркалах влажной пеленой. Ангелина посмотрела на свое расплывчатое отражение. — У тебя все равно все будет хорошо, — сказала она себе. — Ты найдешь других партнеров. Менее удобных, но более... безопасных.       Она знала, что это звучит странно. Что обычно ищут надежных партнеров, а не безопасных. Но она знала, что имела в виду. С Левиным было бы выгодно, прибыльно, перспективно. Но вместе с этим — страшно. Не за бизнес. За себя. За ту маленькую, запертую на три замка часть души, которую она берегла.       Он мог туда проникнуть. Она это почувствовала в тот самый момент, когда он посмотрел на нее в переговорной. Не как на конкурента. Не как на выгодное приобретение. А как на равную. Как на ту, с которой можно... говорить на одной волне.       Это было опасно.              Изосимова знала, что завтра начнутся звонки. Его юристы будут связываться с ее юристами. Будут попытки возобновить переговоры, найти компромисс, вернуть все на круги своя. Она была готова. У нее были другие предложения, менее выгодные, но зато с партнерами, которые не смотрят так, будто видят тебя насквозь. — Идиот, — сказала она, и в этом слове не было злости. Было что-то совсем другое. Что-то, что она отказалась бы называть, даже если бы ее спросили под дулом пистолета. — Самоуверенный идиот.       Приняв ванну, она открыла мессенджер, нашла диалог с помощником. Напечатала короткое сообщение:       «Все встречи с компанией Левина отменить. Приоритет — переговоры с «Север-Импорт». Подготовьте документы к завтрашнему совещанию». — Неприятный мужчина, — прошептала она в пустоту. — Но почему-то... запоминающийся.       Она не знала, что эта битва только начиналась. И что Левин не из тех, кто умеет проигрывать.       Но это будет потом. А сегодня она просто жила. С улыбкой на губах.

***

      В кабинете было темно: мужчина не зажигал свет — он сидел в кожаном кресле у панорамного окна, и единственным источником освещения служил далекий город внизу.       Левин держал в руке стакан с виски. То самое, которое он открыл утром, когда впервые услышал от Олега новость об отказе. Бутылка опустела наполовину. Это было не похоже на него — он никогда не позволял себе пить в одиночестве, тем более в рабочий день. Но сегодня был особый день.       День, когда какая-то женщина посмела вытереть об него ноги.       Мужчина сделал глоток, чувствуя, как жидкость обжигает горло, но не согревает. Внутри по-прежнему было холодно. Он прокручивал в голове утро снова и снова. Словно заевшую пластинку, которую невозможно остановить.       Он помнил, как в груди что-то оборвалось. Не от потери прибыли — нет, деньги были важны, но не настолько. Он потерял контроль. Эта женщина посмела отменить их договоренность через его помощника, даже не удосужившись позвонить самой.       Она бросила трубку. Первая. Единственная женщина за последние двадцать лет, которая сделала это. Максим чувствовал себя... оскорбленным, униженным.       Он усмехнулся этой мысли, сделал еще глоток. Виски закончился. Он посмотрел на пустой стакан, поставил его на столик и откинулся в кресле, глядя в потолок. — Униженный, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус. — Сорокадвухлетний мужик, глава крупной компании, которого унизила женщина. Просто отказавшись от сделки.       Он закрыл глаза, и в темноте перед ним снова возникло ее лицо. Не с фотографии из досье — живое, каким он видел его в у себя в кабинете. Острые скулы, бледная кожа, глаза зеленого цвета. И эта ее манера — смотреть сквозь, как будто ты не человек, а пустое место.       Левин посмотрел на потолок. В темноте кабинета белые стены казались серыми, а узоры на потолке — причудливыми тенями, которые шевелились, стоило лишь чуть изменить угол зрения. — Ты думала, что я сдамся? — спросил он у пустоты. Голос звучал тихо, хрипловато от выпитого виски, но в нем не было усталости. Наоборот — в нем появилось то, чего не было утром. Решимость. — Думала, что я разобью телефон, покричу на помощника, переломаю мебель и успокоюсь? Что я махну рукой и найду другого партнера?       Он медленно поднялся из кресла. В темноте его силуэт казался черным. Он подошел к столу, провел пальцами по его идеально гладкой поверхности, остановился у того места, пару дней назад сидела она. — Ты ошиблась, Ангелина Юрьевна.       Он произнес ее имя медленно, пробуя на вкус. В этом имени было что-то светлое, почти ангельское, что так не вязалось с той холодной, колючей женщиной, которую он видел. — Ты ошиблась, — повторил он, и в голосе прорезались металлические нотки. — Я не из тех, кто отступает. И не из тех, кто прощает неуважение.       Он обошел стол, сел в свое кресло — не то, у окна, а рабочее, за которым принимал все важные решения. Включил настольную лампу. Теплый желтый свет выхватил из темноты его лицо — уставшее, с резкими тенями под глазами, но с совершенно ясным, холодным взглядом.       Максим достал папку, в которой находилось вся информация о ней.       «Что я знаю о ней? — подумал он. — Сорок лет. Разведена. Три года назад. Бизнес подняла сама. Репутация — железная леди. Никого не подпускает. Никого не любит».       Он усмехнулся, открывая досье, которое его служба безопасности подготовила еще до первой встречи. Теперь мужчина смотрел на него другими глазами.       Он пролистал несколько страниц, узнавая несколько фактов о ней. Друзей — нет. Близких отношений — нет. Хобби — нет. Единственное, что значилось в графе «интересы», — это бизнес. Словно человек, которого звали Ангелина Изосимова, не существовал вне офиса.       Она сама стерла себя, оставив только фасадом корпорацию. — Ты закрылась, — тихо сказал он, глядя на ее фотографию. — Закрылась ото всех. Не любишь никого, кроме себя. Но ведь так не бывает, Ангелина Юрьевна. Нельзя жить без любви. Даже если это любовь к себе — она все равно требует, чтобы был кто-то, кто эту любовь разделит. Или, наоборот, кто ее не примет.       Он захлопнул папку, откинувшись в кресле. Лампа освещала только его руки, лежащие на столе, и край папки с досье. Остальное тонуло во мраке. — Ты отказалась от сделки, потому что испугалась, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Это было утверждение. — Не меня. Не условий. Себя. Ты почувствовала, что я вижу тебя. Не бизнес-леди Изосимову, а женщину. И это тебя напугало.       Он поднял руку, взял со стола запонку, которую снял утром, когда понял, что сегодняшний день не задался. Белое золото, тонкая работа. Подарок партнеров из Дубая за сделку, которая изменила их рынок. Он крутил запонку в пальцах. — Ты думаешь, что я такой же, как твой бывший муж? — спросил он у ее фотографии. — Думаешь, что я буду давить, продавливать, перекраивать тебя под себя? Что я не умею договариваться, а умею только брать? — Он усмехнулся, откладывая запонку. — Может, ты и права. Я умею брать. Но я умею и давать. Просто не привык, чтобы мне отказывали. А ты... ты первая, кто посмел.       Он встал из-за стола, подошел к окну. Город внизу спал — по крайней мере, та его часть, где находится его офис. Огни горели только в жилых кварталах да на дорогах. Деловой центр погрузился в темноту, и только его кабинет светился одиноким желтым окном. — Ну что, дорогая моя, — произнес он, глядя на свое отражение в стекле. Голос стал тихим, почти ласковым, но в этой ласке было что-то хищное, опасное. — Наигралась? — Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, недоброй — такой, какой улыбаются перед прыжком. — А теперь моя очередь.       Он повернулся лицом к кабинету, прошелся вдоль стола, останавливаясь у кресла, где когда-то сидела она. Положил руку на спинку, провел пальцами по коже, словно пытаясь ощутить ее присутствие. — Ты думаешь, что все кончено? Что ты отменила встречу, бросила трубку и теперь мы разойдемся, как в море корабли? — Он усмехнулся. — Нет, Ангелина Юрьевна. Ты только что объявила войну. И теперь я буду играть по своим правилам.       Он вернулся за стол, включил ноутбук. Пальцы застучали по клавишам, набирая сообщение начальнику юридического отдела:       «Сергей Викторович, срочно подготовьте альтернативное предложение для «Izosim Group». Условия — максимально выгодные для них. Вплоть до пятидесяти на пятьдесят. Но с одним условием: личная встреча. Завтра. Время — любое. Место — любое. Добейтесь, чтобы она согласилась».       Левин знал, что это сработает. Если она отказалась от его условий, значит, было что-то не так в нем самом, а не в цифрах. А значит, если он предложит ей условия, от которых невозможно отказаться, она будет вынуждена встретиться снова. А там...       Он улыбнулся, глядя на погасший экран ноутбука. — Там я посмотрю тебе в глаза, Ангелина Юрьевна. И узнаю, чего ты на самом деле боишься. Не бизнес-леди Изосимову. А женщину, которая за ней прячется. И может быть... может быть, я покажу тебе, что бояться нечего. Готовь сердце, — сказал он, обращаясь к пустоте. — Я иду.       Он встал, взяв пиджак, и направился к выходу.       У двери остановился. Обернулся. Взгляд его упал на папку с досье, которая так и осталась лежать на столе. На первой странице — ее фотография. Строгая, холодная, неприступная. — Ты думала, что отменила сделку, — тихо сказал он. — А ты только что подписала другую. Ту, условия которой еще не знаешь. Но узнаешь. Обещаю.       Он вышел из кабинета, оставив после себя только приглушенный свет лампы и тишину. Но тишина эта была не спокойной. Она была напряженной, звенящей — как струна перед тем, как лопнуть.       Где-то в другой части города, в пентхаусе на набережной, женщина с зелеными глазами спала в своей пустой постели. Она не знала, что всего в нескольких километрах от нее мужчина в черном пиджаке спускается в лифте и улыбается в темноте.