Идиот

      Утро началось с того, что Ангелина открыла глаза и сразу же пожалела об этом: свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, казался прожигающим огнем. Голова неимоверно гудела, а во рту всё ещё оставался привкус крепкой текилы. — Чёрт, — прошептала она, переворачиваясь на другой бок и натягивая одеяло на голову.       Телефон на тумбочке завибрировал. Один раз, второй, третий. Ангелина не шевелилась. Потом экран засветился снова — уже звонок. Она протянула руку, не глядя, приняла вызов. — Ангелина Юрьевна, — голос Светы звучал встревоженно. — У меня для вас важная новость. Только что звонил помощник Максима Николаевича. Сам Левин будет у нас через час.       Изосимова села в кровати так резко, что голова закружилась. — Что значит «будет»? Я не назначала никаких встреч на сегодня. — У вас была назначена встреча с господином Левиным, но в его офисе. Только вот вы не явились на нее. Я пыталась отказать, но он сказал... — Света запнулась. — Что он сказал? — Сказал, что приедет к вам в квартиру лично, если вы не будете скоро у себя в офисе.       Изосимова закрыла глаза. Голова болела еще сильнее. — Хорошо. Пусть приезжает. Я буду через сорок минут.       Она сбросила вызов, откинула одеяло и посмотрела на себя в зеркало напротив кровати. Зрелище было удручающим: растрепанные волосы, расплывшаяся тушь под глазами, бледная кожа. Платье валялось на полу, туфли — в прихожей, чулки, кажется, в ванной. — Прекрасно, — сказала она своему отражению. — Просто прекрасно. Еще не хватало, чтобы этот упырь увидел меня в таком виде.       Следующие тридцать минут были похожи на военную операцию: ледяной душ, три чашки кофе, макияж — минимальный, но тщательный, чтобы скрыть следы вчерашнего. Черные брюки, белая блузка, пиджак — доспехи надеты, маска на место.       Когда она вошла в офис, Света встретила ее настороженным взглядом. — Он уже здесь, — тихо сказала помощница. — Приехал двадцать минут назад. Ждет в переговорной. — Один? — С ним охранник и водитель. Но в переговорной — один.       Ангелина взяла папку с документами, одернула пиджак и вошла в переговорную.       Левин стоял у окна спиной к ней — и по тому, как он медленно, почти театрально обернулся, она поняла, что он специально тянул время. Знал, что она здесь. Знал, что она смотрит. Хотел, чтобы она увидела его лицо в тот момент, когда он повернется.       Мужчина был доволен. Более чем доволен: глаза его блестели, на губах играла легкая, почти неуловимая улыбка, во всей позе чувствовалось расслабленное превосходство.       В руке он держал огромный букет бордовых роз — темных, перевязанных широкой атласной лентой. — Ангелина Юрьевна, — произнес он, и в голосе его звучало удовольствие. — Как я рад вас видеть.       Она вошла, положила папку на стол и села напротив. Спина прямая, лицо непроницаемое, голос — спокойный, без эмоций. Никаких следов вчерашней текилы, никаких намеков на усталость. Она держалась, и держалась хорошо. — Максим Николаевич, — ответила она ровно. — Мы договаривались на десять. Вы пришли раньше. — Всего на пятнадцать минут, — он не извинился. — Я хотел обсудить кое-что лично. Предложить, так сказать, зарыть топор войны. — Войны? — она изогнула бровь. — Не припомню, чтобы мы воевали. Мы просто не договорились. И потом вы прислали человека с новыми условиями, на которые я согласилась. — Вы согласились, но неохотно, — он сделал шаг к столу и положил букет перед ней. — Я это вижу. И поэтому я здесь, чтобы предложить вам начать с чистого листа, на равных, без шантажа. И вот... — он кивнул на цветы, — это жест доброй воли.       Ангелина посмотрела на букет. Красивые розы. Темные, глубокие, почти мрачные. Дорогие. И совершенно ненужные…       Она подняла взгляд на Левина. В её глазах не было благодарности. Только спокойное, выдержанное раздражение женщины, у которой болит голова и которую заставляют играть в чужие игры. — Что это? — спросила она спокойно.       Левин улыбнулся. Он ждал этого вопроса. И ответил с таким видом, будто собирался прочитать лекцию в университете: — Это орган семенного размножения цветковых растений, который называется цветок. Но из-за их количества они называются цветы.       Изосимова смотрела на него. Он смотрел на неё — с той же довольной, ехидной улыбкой, сложив руки на груди. Тошнота подступила к её горлу от одного только вида этого самодовольного идиота. — Вы сейчас надо мной шутите? — спросила она. Голос её был все так же спокоен — слишком спокоен для человека, который только что услышал такую чушь. — Нисколько, — ответил он. — Вы спросили «что это». Я дал вам точное научное определение. Без романтических наслоений. Только факты. — Максим Николаевич, — она медленно покачала головой, и в этом движении было что-то усталое, и даже обреченное. — Я не просила у вас научного определения. Я спросила, зачем вы принесли цветы. Зачем вы вообще приехали. С этим... — она кивнула на букет, — с этим органом размножения.       Он усмехнулся. Громче, чем следовало. — Вы злитесь, Ангелина Юрьевна? — Я не злюсь, — ответила она спокойно. — Я констатирую факт: вы приехали без приглашения, принесли цветы, начали говорить о мире, а когда я пытаюсь понять ваши мотивы, вы читаете мне лекцию по ботанике. Это насмешка. И она неуместна. — Никакой насмешки, — он сделал шаг ближе, и улыбка его стала чуть мягче. — Просто... я думал, вы оцените прямоту. Честность. Вы же не любите, когда вокруг вас ходят кругами? — Я люблю, когда в деловом разговоре говорят по делу, — ответила она, не повышая голоса. — А не цитируют учебник биологии шестого класса.       Левин помолчал. Глаза его всё ещё блестели, но во взгляде появилось что-то внимательно-изучающее. Но он заметил тени у неё под глазами, бледность, едва заметную дрожь пальцев, когда она перелистывала страницы в папке. — Вы плохо выглядите, — сказал он вдруг. — Не спали?       Ангелина подняла на него глаза. — Я в полном порядке, Максим Николаевич. Давайте перейдем к делу. Вы хотели обсудить условия. Я слушаю.       Максим сел напротив, положив парку перед собой, и некоторое время просто изучал её. Этот взгляд — внимательный, чуть насмешливый — бесил её до зубного скрежета. — Вы говорили, хотите обсудить условия, — напомнила она холодно. — Я слушаю. — Условия те же, — он пожал плечами, раскрывая папку. — Пятьдесят на пятьдесят. Таможня — на вас. Контракт на три года с возможностью пролонгации. Всё, как мы и обсуждали. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой усмешкой: — Если вы, конечно, помните. Выглядите вы так, будто последние сутки не очень внимательно следили за ходом переговоров. — Я прекрасно помню все пункты, — ответила она ровно, не реагируя на подкол. — Вопрос в том, помните ли их вы. Потому что в прошлый раз вы настаивали на шестьдесят на сорок в вашу пользу. Что изменилось за последние дни? — Я передумал, — он развёл руками, изображая благодушие. — Решил, что вы того стоите. Пятьдесят на пятьдесят. Щедрое предложение, учитывая, сколько я уже вложил в подготовку. — Вы вложили в подготовку ваши собственные риски, — отрезала Ангелина. — Я их не запрашивала. И не благодарите меня за щедрость, Максим Николаевич. Я слишком много плачу своим юристам, чтобы верить в альтруизм в бизнесе.       Левин ухмыльнулся, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу — расслабленно, почти нахально. — А вы, я смотрю, сегодня в боевом настроении. Несмотря на... — он выразительно посмотрел на её лицо, задержав взгляд на тенях под глазами, — на некоторые обстоятельства.       Женщина пропустила это мимо ушей. — Давайте по пунктам, — сказала она, открывая свою папку. — Сроки поставок. Ответственность за задержки. Я хочу, чтобы в контракте было прописано... — Вы всегда такая зануда? — перебил он. — Или только по утрам после бессонной ночи?       Она подняла на него глаза. Взгляд её был ледяным. — Я всегда такая, когда имею дело с партнёром, который берёт на себя обязательства, а потом отыгрывает их назад через шантаж. — Через предложение, — поправил он, улыбаясь. — Я сделал вам предложение, от которого невозможно отказаться. Это искусство переговоров, дорогая моя. — Я не ваша дорогая, — отрезала она. — И не смейте меня так называть. — Как скажете, — он кивнул, но во взгляде его запрыгали чертики. — Ангелина Юрьевна. Ангелина. Госпожа Изосимова. Можно просто — Госпожа Начальница. Или моя Великая Ангелина? Как вам больше нравится? — Мне нравится, когда меня называют по имени-отчеству и обсуждают дела, — ответила она, не повышая голоса. — Если вы не собираетесь этого делать, мы можем перенести встречу на завтра. — Нет-нет, — он подался вперёд, положив локти на стол. — Я здесь. Я весь во внимании. Давайте по пунктам.       Следующие полчаса стали испытанием на прочность для обоих.       Ангелина диктовала условия чётко, сухо, профессионально. Но Левин не давал ей спокойно работать — он постоянно перебивал, вставлял колкости, комментировал каждое её предложение. — Пункт шестой: форс-мажор, — читала она. — В случае наступления обстоятельств непреодолимой силы... — К ним относится ваше внезапное желание всё отменить в последний момент? — вставил он. — Или это не форс-мажор, а просто дурной характер?       Она не среагировала. — Стороны уведомляют друг друга в течение трёх рабочих дней. — Трёх? — он удивлённо поднял брови. — Вы так медленно читаете свои уведомления? Я обычно управляюсь за один. — Может быть, вы просто не привыкли вчитываться в детали, — ответила она спокойно.       Мужчина усмехнулся, но промолчал.       Они пошли дальше. Пункт десятый, пункт двенадцатый, пункт пятнадцатый — она читала быстро, уверенно, иногда поднимала глаза, чтобы проверить, следит ли он.       Он следил. И улыбался. — Пункт двадцать третий, — продолжала она. — Конфиденциальность. Стороны обязуются не разглашать... — Ангелина Юрьевна, — перебил он, — вы всегда такая серьёзная? Или сегодня особый случай? Может, вам кофе принести? Или воды? Выглядите вы так, будто эти пункты читаете сквозь боль. — Максим Николаевич, — она отложила папку и посмотрела на него в упор. — Я понимаю, что вам нравится играть в эти игры. Если вам скучно, если вам неинтересно обсуждать контракт — скажите. Я найду другого партнёра. — Другого? — он изогнул бровь. — Вы уже пробовали. Не вышло. Иначе вы не сидели бы здесь. — Я сижу здесь, потому что вы меня вынудили, — напомнила она. — Я вас убедил, — поправил он.       Продолжили. Пункт тридцатый. Пункт тридцать пятый. Сороковой.       Ангелина чувствовала, как усталость накатывает волной, но не подавала виду. Голос её оставался ровным, пальцы — уверенными, взгляд — прямым. Она перелистывала страницы, читала, комментировала, поправляла.       А он всё не останавливался. — Вы уверены, что этот пункт не нужно дополнить? — спросил он, указывая на какой-то абзац. — Мне кажется, там не хватает вашей подписи кровью. — Изыдите, — ответила она коротко. — Что? — Я сказала: давайте дальше. — А вы знали, что слово «изыдите» имеет церковнославянские корни? — не унимался он. — Означает «уйди», но с оттенком... — Максим Николаевич! — она повысила голос — впервые за весь разговор.       Он замолчал. Но улыбка не исчезла.       Сорок пятый пункт. Пятидесятый. Она чувствовала, как внутри закипает злость — не на него, а на себя, на свою усталость, на то, что она не может выкинуть из головы его ехидный голос и этот дурацкий букет. — Пункт пятьдесят третий, — читала она. — Расторжение контракта в одностороннем порядке возможно при... — А вы часто разрываете контракты? — спросил он, перебивая. — Или только с теми, кто вам не нравится?       Она подняла голову. — Я не разрываю контракты, Максим Николаевич. Я их выполняю. Или не подписываю вовсе. В отличие от некоторых. — Это вы сейчас про меня? — он приложил руку к груди, изображая обиду. — Я выполняю больше, чем обещаю. Просто иногда... не в тех формах, которые ожидают партнёры. — Иногда вы не выполняете вообще ничего, кроме своих амбиций, — ответила она, и в голосе её прозвучало что-то опасное.       Он хотел ответить, но она уже отвернулась к документам.       Следующие десять минут прошли в почти полном молчании. Ангелина читала, он слушал и улыбался. Каждая её фраза, каждое движение, каждый взгляд — всё было мишенью для его молчаливых насмешек. — Вы торгуетесь как на базаре, — сказал он вдруг. — Слово в слово, запятую за запятой. Неужели нельзя просто довериться? — Довериться? — она посмотрела на него с холодным изумлением. — Вам? Вы серьёзно? — Почему нет? — он развёл руками. — Чем я хуже других? — Ничем. Вы такой же, как все. Такие же, как мой бывший муж, как те партнёры, которые обещали золотые горы, а потом оставляли меня с убытками и разбитым сердцем.       Она сказала это спокойно, буднично, но эти слова прозвучали как пощёчина.       Максим помолчал секунду, потом усмехнулся. — Разбитое сердце? У вас? — он покачал головой. — Ангелина Юрьевна, вы выглядите так, будто ваше сердце давно законсервировано и лежит в банке где-то в морозильной камере.       Это задело больше, чем ей хотелось чувствовать, но она промолчала. — А вы выглядите так, будто вашего сердца никогда и не было, — парировала она. — Умный был младенец, сразу с калькулятором родился.       Он хмыкнул. — Я в вас не ошибся. Вы — та ещё штучка. — А вы — невыносимый зануда, который приехал тратить моё время, — ответила она, переворачивая страницу. — Давайте заканчивать.       Левин улыбнулся. Эта женщина бесила его. Бесила тем, что не сдавалась. Тем, что с каждым его ударом отвечала с удвоенной силой. И это заводило его сильнее, чем он готов был себе признаться. — Зануда? — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ангелина Юрьевна, ну зачем вы так. Я — человек тонкой душевной организации. Вы меня травмируете своими оскорблениями. — Ваша душевная организация толщиной с бронежилет, — не поднимая головы, ответила она. — Не травмируется.       Он хмыкнул. — Вы сегодня прямо-таки королева эпитетов. «Зануда», «бронежилет»... Может, ещё добавите что-нибудь? Я составлю список и повешу в рамке у себя в кабинете. Под названием «Комплименты от Ангелины Юрьевны».       Она промолчала, перелистывая страницу. — Вот, например, — продолжил он, вдохновляясь её молчанием. — «Человек, который не умеет проигрывать». Это звучит почти как комплимент. Или нет. Или «мастер переговоров с сомнительными методами»? Тоже неплохо. — Вы закончили? — спросила она ледяным тоном. — Нет, — он подался вперёд, положив локти на стол и глядя на неё с хитрой, ехидной улыбкой. — Я только начал. Вы знаете, Ангелина Юрьевна, у вас есть одна прекрасная черта: когда вы злитесь, у вас глаза становятся зелёными. Нет. Они становятся изумрудными. Знаете, как у кошки, которая загоняет мышь и вот-вот прыгнет. Это красиво. Жаль только, что роль мыши досталась мне.       Ангелина подняла голову. Взгляд её действительно полыхнул — ярко, опасно, как зелёное пламя. — Вы... — начала она, сдерживаясь. — Я — восхищён, — закончил он за неё. — Серьёзно. Вы — единственная женщина, которая умудряется меня бесить и заинтриговывать одновременно. Это талант. Я бы даже сказал — дар. Вы им гордитесь?       Она сидела неподвижно. Только пальцы, сжимавшие папку с документами, побелели от напряжения. — Максим Николаевич, — произнесла она очень тихо, очень спокойно. — Я вас предупреждаю в последний раз. Прекратите. — Что прекратить? — он развёл руками с видом праведника. — Я ничего не делаю. Я просто беседую со своим будущим партнёром. Мы обсуждаем контракт, общие планы. И заодно — ваши прекрасные глаза, которые сейчас, кстати, стали ещё зеленее. Это от гнева? Или от того, что я вам нравлюсь?       Она не выдержала.       Ангелина вскочила со стула, схватила папку с документами и со всей силы — не рассчитанной, но яростной — ударила его этой папкой по лицу. Бумаги разлетелись в стороны, некоторые упали на пол, некоторые остались в папке, но ей было всё равно. — Вы..! — закричала она. Голос её дрожал от ярости, от бессилия, от того, что этот человек заставил её потерять контроль. — Вы невыносимы! Вы приехали сюда не обсуждать контракт! Вы приехали играть со мной! Что вам нужно!? Чего вы добиваетесь!?       Она стояла перед ним, тяжело дыша, сжимая в руке помятую папку. Волосы упали на лицо. Щёки горели. В глазах — тот самый изумрудный огонь, о котором он только что говорил.       В переговорной было тихо. Слишком тихо для офиса в разгар рабочего дня.       Левин не шелохнулся. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё. В его глазах не было ни страха, ни удивления, ни злости. Только... удовольствие. Тихая, почти тёмная радость человека, который дождался-таки своего.       Она ударила его. Она сорвалась. Она закричала.       Он завёл её.       Максим медленно поднялся со стула. Ангелина сделала шаг назад, но он не наступал. Он просто стоял напротив, глядя на неё сверху вниз с той же ехидной, довольной улыбкой, с которой приехал сегодня утром. — Наконец-то, — сказал он тихо. — А то я уж начал думать, что вы — робот. А вы, оказывается, живая.       Она сжала папку, готовая ударить снова, но он перехватил её руку. Не больно, не грубо — просто взял за запястье, не давая замахнуться. — Не надо, — сказал он. — Одного раза достаточно. — Пустите, — прошипела она, пытаясь вырвать руку.       Но он не пустил.       Вместо этого Максим медленно, очень медленно, взял её кисть — ту самую, которой она его ударила — и поднёс к своим губам. Ангелина замерла. Она смотрела, как он наклоняется, как его губы касаются её пальцев — легче ветра, почти невесомо. Это не был поцелуй. Это было что-то другое — прикосновение, метка, обещание.       Он поцеловал её руку. Нежно. Медленно. С наглым спокойствием человека, который знает, что ему за это ничего не будет. — Что вы... — прошептала она, забыв, как дышать.       Он отпустил её руку, выпрямился и посмотрел ей в глаза. — Вы очень красивая, когда злитесь, — сказал он тихо. — Но сейчас вам правда нужно отдохнуть. Выглядите вы... — он сделал паузу, подбирая слова, и улыбнулся краешком губ, — не очень. Тени под глазами, бледность... Ваши партнёры по бизнесу могут подумать, что я вас слишком сильно загружаю. А моя репутация — это всё, что у меня есть.       Левин поднял с пола несколько бумаг, аккуратно положил их на стол, взяв свою папку. — До завтра, Ангелина Юрьевна, — сказал он, направляясь к выходу. У двери обернулся. — И отдыхайте. Серьёзно. Вам идёт злость, но усталость — нет.       Он вышел. Дверь за ним закрылась.       Ангелина стояла посреди переговорной с горящими щеками и бешено колотящимся сердцем. Её пальцы — те самые, к которым он прикоснулся губами — горели, будто он поцеловал их не холодными губами, а раскалённым железом. — Идиот, — прошептала она. — Самоуверенный, наглый, мерзкий идиот.       Она опустилась на стул, закрыла лицо руками и несколько минут сидела неподвижно, пытаясь унять дрожь.       Но её пальцы всё ещё горели.