Глава 19

Всю эту дождливую ночь Могильникова провела не дома, а где-то, сама не помня, бог знает где, в ужасной борьбе с собою. Ещё рано утром она пошла на квартиру к Роме с матерью. Она ещё колебалась: войти или нет, но в глубине души она твёрдо решила. Вид у неё был ужасный. Лицо безобразно исказилось от холода, физической усталости и суточной борьбы с собою. Одежда была вся в грязи, испачкана и порвана. Она дрожащей рукой постучала. — Открыто! — послышался голос матери. Могильникова открыла дверь и вошла. Ромочки не было дома. Роза Александровна вскрикнула, подбежала к Могильниковой и поцеловала её. — Маша! Пришла всё-таки! Садись, моя родная, садись. — Роза Александровна как будто оживилась. — Ну и вид у тебя! Что случилось? Не буду, не буду расспрашивать, не буду... — Под дождь попала, — отвечала Могильникова, и она села за стол. Комната была простая и маленькая. Они были на кухне. — А Рома дома? — Нет, он ушёл ещё рано утром, — ответила Роза Александровна. Она была очень рада видеть свою дочь, что даже не знала, как ей действовать. Она пошла к тарелке с фруктами и поставила перед Могильниковой. — Поешь немного, Манечка, — предложила мать. — Нет, спасибо, мама. — Вот, оставляет меня Рома одну, спасибо Мариане Романовне, заходит иногда, тешит меня. У него какие-то тайны есть. Вот придёт, так я и скажу ему, что ты заходила, а он прогулял. Ну что это я? Знаешь, я недавно прочитала книжку, которую ты написала. — Книгу? Какую? — удивилась и встревожилась Могильникова. — Оказывается, у тебя был дневник, куда ты много чего писала. Елизавета Николаевна Белова издала твою книжку. Мало кто читает, а зря! Там столько умных мыслей, что мне не понять. Ты всегда была такой талантливой, я всегда верила в твоё огромное будущее! — Белова скопировала содержание и издала это, а теперь получает за это деньги. Могильникову это уже не волновало. — Можно? — Конечно! — Мать торопливо взяла с подоконника книгу и дала Могильниковой. Кажется, она заплакала. Это была тонкая книжка. Могильникова почувствовала, несмотря на своё состояние духа, какую-то язвительно-сладкую гордость, которую ощущают молодые писатели при виде своего произведения. Она пробежала глазами несколько строчек, и ей напомнились все те муки нескольких месяцев, которые она испытывала при написании всего этого. Ужаснейшая тоска облила её сердце. Она с унынием отбросила книгу от себя. — Вот, я говорю: где вся твоя тайна! Вот какие мысли у тебя. Я читаю и ничего не понимаю, и всё это очень хорошо! Куда мне? Ведь ты у нас мыслитель, гений! А мы мешали тебе. Смотрела я на то, как ты живёшь, и не понимала после прочтения. Значит, сама не хочешь, так выходит! А коли захочешь, так добьёшься всего талантом и умом! А я глупая, всё думаю-думаю, да никак не додумаюсь. А вот теперь ясно вижу! — Все эти слова как лезвием ранили сердце Могильниковой. Ей было больно от того, что все так любят её, низкую, подлую. Она сдерживалась, чтобы не разрыдаться. — Ты не обращай внимания, Маша, что я плачу. Это у меня всегда так. Я не от грусти, а от радости, поверь. Я теперь на всё так реагирую. Это после смерти отца. Да, у тебя и талант от него! У меня есть его стихи, я дам тебе почитать! — говорила Роза Александровна взволнованно. — Довольно, мамочка, — попыталась ласково произнести Могильникова. — Я тут по другому делу... Пожалуйста, выслушай меня... — Роза Александровна помрачнела и стала внимательно слушать. — Я хочу спросить... Что бы то ни было, что бы ты ни слышала про меня, будешь ли ты любить меня так, как всегда, несмотря ни на что? — проговорила Могильникова дрожащим голосом, от сердца, не думая и не взвешивая слова. — Что ты, Маша? Да как ты смеешь такое спрашивать? Я даже слушать не буду тех, кто о тебе плохо скажет! Маша, милая моя! — Роза Александровна снова заплакала. Могильникова встала и направилась к двери. — Маша, Маша, ты куда? — спрашивала мать. — Я должна идти, мне очень нужно... — Едешь куда-нибудь? — Еду. — Куда? Далеко? — Очень далеко. — Навсегда? — испугалась Роза Александровна. — Нет, я вернусь. — Так я тоже могу с тобой поехать, если надо! Хочешь — Рома поедет или же Николай Сергеевич. Видишь, я его вместо родного сына с охотой возьму! Анастасия Романовна всё устроит... — Ты знаешь Николая Сергеевича? — Да, мне вчера только Рома рассказал о нём... — Довольно. — Что я могу для тебя сделать? — Помолись за меня. Может, молитвы дойдут. — Маня, ангел ты мой, первенец ты мой! — вскрикнула Роза Александровна. Могильникова двинулась к двери. Мать придержала её и стала крепко обнимать и целовать. Могильникова не выдержала и разрыдалась навзрыд. Её сердце смягчилось сквозь столькое время. Она пролила все слёзы, которые держала в себе. Да, она была рада, очень рада, что дома никого нет. Она упала перед ней, обнимала её ноги и плакала. Мать как бы предчувствовала её горе и ничего не делала, давала выплакаться, а только целовала и обнимала. — Вот смотрю на тебя и думаю, что великое горе тебя ждёт, вот ты и мучаешься. Материнское сердце моё предсказало мне. Вижу, как ты мучаешься, и сама мучаюсь, что не могу тебе помочь... Мы с тобой у могилки отца также обнимались и плакали. Ты была нашим светом, поддерживала нас одним своим присутствием. Херувим! — сказала мать задумчиво. Могильникова вырвалась наконец. Она уже пожалела о том, что пришла. — Дай я перекрещу тебя. Ты сейчас едешь? — спросила мать. Могильникова покачала головой. — Завтра? Ведь ты ещё зайдёшь? — Могильникова кивала. — Прощай, — сказала Могильникова. — Помолись за меня. — И вышла. Ей было очень тоскливо. Она должна была идти к Коле за крестами. Могильникова вошла к нему. Он с нетерпением ждал её. — Пришла! Иди сюда! — звал он. Могильникова покорно послушалась. Он надел на неё свой крест и перекрестил. Сам на себя надел другой. — Помолись, — сказал Коля. — О, этого сколько угодно ради тебя... — проговорила Могильникова. — Я иду... — С Богом! — сказал с чувством Коля. Могильникова посмотрела на его одинокую фигуру в последний раз и вышла. «И что я зашла к нему? Увидеться в последний раз? Неужели я люблю его? Впрочем, сейчас не до этого...» Она пошла домой, чтобы проститься с тем, что имела. У двери её ждала чёрная кошка. Она погладила её, и на сердце налегла тоска. Могильникова снова со скрипом открыла свою старую дверь и оглядела комнату, прежде чем войти. Ей было очень тоскливо. Она посмотрела на неубранную кровать. Всё было как в начале. Было тихо и пусто, серо. Она посмотрела на мишку, взяла его и прижала к груди, чтобы почувствовать хоть что-то. Сердце колотилось. Было холодно. Могильникова всхлипывала. Вдруг её взгляд упал на икону в углу комнаты. Она оставила мишку, встала и хотела упасть на колени и молиться. Вдруг дверь в её комнату открылась. В комнату вошёл Ромочка. Весь бледный и исхудалый. Стояло молчание. Он всё знал, Могильникова по лицу его поняла это. — Маша... — с болью прошептал он. Могильникова стояла у окна. «Сказать ему или он уже сам всё знает? Всё знает. Обнять?..» Рома подбежал к ней и взял за руку. — Сестра! Я... всё знаю... — сказал он. Могильникова ожидала, но побледнела. — Маме ничего не говорил. Тебе что-нибудь нужно? — Нет, ничего... Я иду... — Уже?! — испугался Рома. — А хотя... Но... как ты могла? — Ничего удивительного. Они сами не лучше меня, каждый день кровь проливается... — мрачно и хмуро говорила Могильникова. — Как? Что ты такое говоришь, сестра? Разве можно? — Конечно! Я всё сделала, а почему-то не получилось. Где вина? Где ошибка? Разве я неправильно поступила? Так все избранные должны поступать. — Ты кровь пролила! — И что с того? Эта кровь каждый день проливается. Люди на войне убивают тысячи, и они герои, а я убила только одного, и я убийца. Всё это несправедливо. Я родилась не для этого мира, — говорила она. — Всё это неважно! Главное, что ты раскаиваешься и идёшь с явкой... — говорил он. Могильникова хмуро молчала. Он обнял сестру и поцеловал в макушку. Могильникова снова смягчилась, но не заплакала. Они любили друг друга. Рома любил её, даже несмотря на то, что она убийца. Он ничего не мог с этим поделать. — Мне пора, — сказала Могильникова. — Идем, я тебя провожу, — сказал Рома. — Нет, не надо, прошу, — проговорила Могильникова. Рома промолчал. Они вышли, и на улице она в последний раз взглянула ему в глаза. — Я всё это время просидел с Николаем Сергеевичем у него. Это прекрасный человек. Мы тебя вместе ждали... — сказал вдруг Рома. — Морозова... ты знаешь, да? — сказала Могильникова. Рома кивнул. — Она хороший человек, береги её. — Какие ты мне завещания делаешь... Неужели? — говорил Ромочка. Могильникова кивнула. — Прощай, брат, — сказала она и повернулась. Они расходились. Могильникова повернулась, чтобы посмотреть ему вслед. Повернувшись, она увидела, как Рома тоже повернулся, и их взгляды встретились. Могильникова раздражённо махнула ему рукой, чтобы тот уходил, и скрылась за углом. Она смотрела на все эти жёлтые стены с ненавистью. Ненависть наполняла её и, кажется, она бы ещё кого-то убила. Презрение и отвращение, желчь поднялась в ней. «Ну и зачем же я иду? Страдание. Мучение. Зачем всё это? Разве там, после стольких мук и терзаний, я буду больше осознавать, чем сейчас? Нет, моя душа просто смирится и всё. Самое гадкое, что я иду сейчас к тем, кто хуже меня в стократ и глупее, ниже. Вот что мучает меня. Все они одинаково глупы. Чтобы их всех раздавило. Закон. Плевать я хотела на ваши законы. Не принимаю их. Бунт. А впрочем, всё это лишь так, от злости, и всё. Я так думаю по дороге туда. Бог знает, куда меня занесёт...» — думала Могильникова. Она дошла до той самой арки. Тут ноги её подкосились, и она медленно сползла вниз, на колени. Вокруг неё собрались и стали говорить, что она сумасшедшая. Она закрыла глаза и поцеловала стены арки. Лицо её испачкалось. Душа терзалась. Она склонила голову. Ей всё казалось, что на неё кто-то смотрит. Потом подняла её и вдалеке увидела знакомую фигуру. Это был Коля. Он наблюдал за этим. Могильникова искажённо улыбнулась и встала. «А вот и он. Снова. Присматривает за мной. Бедняжка... мученик...» Могильникова пошла в участок. «К кому идти? Никого не знаю. Точно не к Прохору. Может, к смотрителю? Максиму? Колесникову? К тому, кто строже. Уж если пить, то до дна... из чаши...» — думала Могильникова. Она отёрла лицо фуражкой. «Человеком прийти надо. А зачем? Чем гаже, тем лучше...» Она поднялась наверх. Никого нет. — Никого нет? — спросила она. — А кто вам нужен? — ответил один из этих, внимательно рассматривая какие-то бумажки. Вдруг послышался голос Смирнова. Да, он бы строже всех с нею обошёлся. Это был человек лет тридцати шести, с каштановыми волосами и усами. Он был очень суров. Могильникова знала его. — А, это вы! Я столько о вас слышал! — сказал он вдруг весело, протягивая ей руку. Могильникова попятилась. — Как вас там?.. — спросил он. — Могильникова... — тихо ответила она. — Ну конечно! Мария... — Михайловна... — Да, да, Мария Михайловна, а как же иначе. Должен сказать, я поражён. Давно хотел с вами познакомиться, если честно. У вас такая интересная книга! Мы с моей женой ценители искусства, особенно литературы, и вы меня поразили, товарищ литератор! А вы читаете? — Да... — Кто ваш любимец? — Достоевский... — А мне он не нравится! Мне больше Толстой по вкусу. Он и моей жене нравится, — сказал Смирнов. Могильникова слабела и бледнела. Голова шла кругом, было душно. Она подошла к окну и взглянула. Она встретила взгляд Коли. Он увидел её, прослезился и закрыл рот рукой. Могильникова искажённо улыбнулась и повернулась обратно к милиционерам. В комнате также находился и Максим. — Вы так красиво показали все изъяны общества и муки жизни, мне жить перезахотелось! — Гм, кстати! — вскрикнул один. — Самоубийц больше стало. Вот недавно одна влиятельная женщина, Анна Семёновна Иванова, умерла, говорят, вскрылась. — Могильникова шокировалась и не смогла устоять на ногах, она пошатнулась. — Как? Вы знали Иванову? — Да... — сказала Могильникова. К ней подбежали и усадили на стул. — Что с вами? Больны? — спрашивал Смирнов. Могильникова задыхалась и дрожала, как осенний лист. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но не могла выговорить. Ей протянули стакан воды, она его отодвинула. Все затаили дыхание и ждали чего-нибудь. Она помрачнела, взгляд стал тёмный, она посмотрела на них и вся бледная, проговорила дрожащим голосом: — Я свидетель... убийства портной Лолы Петровны... Это был Андрей Соколов... Это я... — Отпейте воды, — предложили ей. Могильникова снова убрала стакан воды. — Я убила тогда Алину Валерьевну Соколову ножом... — Смирнов раскрыл рот и выпучил глаза. Все сбежались. Могильникова повторила показание.