Часть 22

— Мне кажется, или вы похорошели? — спрашивает Кисаме их Мизукаге, через две недели от инцидента, как они все решили это называть. С тех пор случилось много всего, и внезапное изменение лица их Мизукаге не стояло на высоте списка дел, когда этот человек выглядел одновременно и похорошевшим, и бесконечно усталым. — Резня полезна для кожи, — отвечает Мизукаге, перекладывая бумаги и свитки, которых после почти что полного геноцида Камня стало только больше. Удивительно, как много людей захотели дружить с Туманом, а не воевать. — Хм, может, мне тоже попробовать, — хмыкает он, набирая пять заданий S-класса; Ао так полностью не пришёл в себя, и Кисаме не уверен, что этот человек когда-нибудь сможет стать прежним. Уже почти полдень, но ни один из детей так и не пришёл в кабинет Мизукаге, и потому этот человек не стал надевать маску (несмотря на глаза, что явно старше его тела, теперь Кисаме стало ещё сложнее называть этого человека мужчиной, его лицо всё ещё слишком юное, и шрамы, оказывается, добавляли пару лет). И, возможно, Мизукаге-сама избегает некоторых из них. Если бы Кисаме не знал его лучше, мог бы решить, что тот чувствует вину перед ними. Возможно, свет играет с внешностью Мизукаге или со зрением самого Кисаме, но он видит проблески белого в нескольких местах у корней волос. — Вы же знаете, что если полностью смените образ, мы вас всё равно узнаем? — не может не спросить Кисаме, прощупывая почву; этот человек претерпел слишком много изменений за полдня, что они его не видели, и они все ещё не могут решить, хорошо это или плохо. Мизукаге-сама остаётся загадкой от начала и до конца. Мизукаге не напрягается, не поднимает глаз, на самом деле, он даже продолжает читать документ, хмурясь на цифры, которые, возможно, лично оскорбили их каге. Кисаме был бы почти уверен, что тот его не услышал, если бы не знал навыки шиноби лучше; поэтому он лишь складывает свитки в наружные карманы жилета. Все ещё слишком молодое, а теперь ещё и смазливое лицо их Мизукаге явно сыграет свою роль в будущем, если этот человек решит заключить брак. — Это ещё что, раньше я любил красить ногти, — небрежно замечает Мизукаге, ставя печать на бумагу, словно стремясь причинить ей боль. Ах, возможно, Кисаме произнёс эти мысли вслух. — Какой цвет ваш любимый? — с искренним интересом подхватил он, слегка проверяя, не лукавит ли их Мизукаге. — Холодный гелиотропный, — невозмутимо произнёс Мизукаге, и Кисаме не решился уточнять, существует ли такое слово. — Подберёте и мне цвет как-нибудь? Уверен, детям тоже было бы интересно, — это слабо сказано, в глазах Утакаты могли бы зажечься звёзды, если бы ему предложил это их Мизукаге. — Я в этом не эксперт, нужно спросить наших союзников из Дождя, — и Кисаме интересно, как же должен был идти тот разговор, чтобы Мизукаге заинтересовался лаком для ногтей. Амекаге не выглядел таким человеком, хоть и приехал к их деревне по пути обратно, сделав большой крюк. — Они бы могли их продавать, насколько я помню, Конан сама производила лаки, достаточно стойкие, чтобы пережить любую технику и стихию. И Кисаме в этот раз правда заинтересован этой идеей; боги, ему нужно знать, как их переговоры дошли до этой темы. — А вы многогранный человек, Мизукаге-сама. Может, ещё и в моде разбираетесь? — со смехом в голосе спрашивает он, и разноцветные глаза, чёрный и красный, смотрят на него впервые за все эти долгие пятнадцать дней. — Только, если это касается масок, — сухо отвечает Мизукаге, и Кисаме не представляет, как раньше жил без этого уморительного человека.

(— К слову, Дождь всё ещё ищет своего второго советника, — напоминает Кисаме, это было их примерно сто тридцать седьмое письмо. Мизукаге смотрит на него с непередаваемым сожалением в своих жизненных решениях, что привели его на этот пост. — Я даже притворяться не буду, что знаю, где этого парня шатает. Возможно, поэтому он всегда и использовал шесть трупов, чтобы они ходили вместо него, — выдыхает Мизукаге, возвращаясь к бумагам. Кисаме не уточняет, о чём речь, даже если хотел.)