Часть 23

Если бы Изуми пришлось угадывать, она бы сказала, что Мизукаге переживает произошедшее глубже и тяжелее, чем можно было от него ожидать. Ей пришлось порыться, порасспрашивать медика, и женщина сказала ей лишь, когда она упомянула, что она должна учить этих детей и ей надо знать, что происходит. Лучше бы она этого не знала. Её мама всегда говорила, что есть вещи, о которых лучше не знать (её мать умерла меньше, чем через месяц после похорон Обито; сначала она похоронила сына, затем внука; Изуми не могла винить её, ведь сама не знает, что бы с ней стало, если бы ей даже не вернули бы тело Шисуи, если бы с ним что-то случилось), и этот кошмар, явно не то, о чём ей, чужаку, стоило говорить. — Есть ещё кое-что, о чем тебе стоить знать, — говорит медик, и Изуми страшно узнать, что ещё успело произойти; она не уверена, что сможет взять себя в руки и не смотреть на Утакату без сожаления и сочувствуя, которое выдаст её лицо; а это последнее, что нужно мальчику. — Мизукаге-сама вскоре назначит к тебе третьего ребёнка, так как его опекуны… — пауза повисает между ними, и Изуми не может не поморщиться; она сама даже представлять не хочет, как бы поступила на их месте (она знает, она бы выбрала свою смерть), — неважно, его зовут Хакуши, вот общая информация, которая тебе пригодится, не жди, что мальчик сможет общаться словами, — бледно-жёлтая папка оказывается в её руках, и Изуми смотрит на неё с опаской, ожидая удара. Досье достаточно длинное, чтобы иметь две страницы исписанные ужасным и мелким врачебным почерком. У мальчика нет определённого возраста, предположительно ему одиннадцать лет, у него шрамов больше, чем у любого джонина, а от описаний некоторых из травм в определённых местах искры вспыхивают на кончиках пальцев; она не теряла контроль над чакрой со дня рождения Шисуи, и тогда едва не сожгла родильную палату. С фотографии на неё смотрит Хатаке Сакумо, и ей приходится сморгнуть видение своего давно мёртвого сенсея. Если бы это была Коноха, она бы поняла, почему ей хотят отдать ребёнка; она не взяла Какаши в ученики, потому что тот период совпал с её беременностью, родами и первым годом ухода за ребёнком; хотя она знает, что ей бы не дали его, она не была таким вундеркиндом, как их новый Хокаге, и у неё был самый главный недостаток, который она не могла исправить в глазах некоторых старейшин деревни: она была Учихой. Изуми снова смотрит на фотографию, затем снова на список старых травм и шрамов — её тошнит. Она думает о своём сенсее, и не может поверить, что он бы бросил ребёнка, если бы знал. Но ведь он сделал это, верно? Какаши было всего пять лет. Она встряхивает головой, чувствуя старую горечь; чем старше она становится, тем меньше понимает, почему её сенсей поступил так, как поступил; став матерью, она понимает его ещё меньше. — Я поговорю об этом с Мизукаге, — говорит она, отдавая папку обратно; ей кажется, что если она будет смотреть слишком долго, то вспомнит тот мрачный день, когда команда её племянника вернулась без него, а глаз сына её сенсея вращался, вращался и вращался.

(— Сакумо-сенсей, не хотите стать крестным и придумать имя для ребёнка? — спрашивает Изуми, ей двадцать лет, у неё нет мужа, а имя того парня на одну ночь она даже и не помнит, но ничего из этого её не волнует. Хатаке Сакумо смотрит на неё с подозрением; из их команды их осталось двое, и она думала над будущим, даже если война стучится им в двери; сын её сенсея уже в Академии, и мальчик пугающе быстро осваивает программу, его отправят на войну, если та начнётся, и она не уверена, что хочет приносить своего ребёнка в такой мир. Она бы хотела, чтобы мир был более добрым, более дружелюбным, но она имеет то, что есть. Её старший брат умер почти три года назад, оставив её племянника сиротой. Изуми цепляется за всю семью, до которой может дотянуться. — Что насчёт Шисуи? — произносит сенсей, глядя на чай в своей кружке, пар всё ещё поднимался от неё; он не спрашивает её о беременности, не спрашивает об отце ребёнка, её сенсея так сложно чем-то удивить в самом деле; возможно, дело в том, что он Хатаке, видят боги, у неё никогда не было таких сумасбродных миссий, кроме как под руководством своего сенсея. Изуми морщит нос, подперев подбородок рукой. — «Ши», как «смерть»? — бурчит она, и её сенсей смеётся, мягко и благодушно, тёмные глаза блестят озорством, когда он смотрит на неё. — «Ши», как «тихий». Читаем всё по отдельности, — он улыбается ей. — «Тихая вода»? Какой Учиха может быть тихим, сенсей? — скептически спрашивает Изуми, хотя ей определённо нравится имя; оно бы вызвало у старейшин Учих несколько микроинсультов. — Твой старый сенсей имеет право мечтать, — пожимает плечами Сакумо-сенсей, наслаждаясь самым горьким чаем в её жизни, полным трав, названий которых она не знает (Изуми почти уверена, что это почерк Цунаде-химе на банке, но эта женщина покинула деревню больше пяти лет назад и с тех пор никто не знает, где она), и он не говорит ничего о её предложении стать крёстным. Через четыре месяца сын её сенсея находит собственного отца в луже крови, и она выписывает имя с иероглифом воды в клане полного стихии огня.

Возможно, только возможно, это стало её предзнаменованием.)