Часть 85

Деревня Тумана собирается вновь, выбираясь из убежищ, которые укрепил ещё пять лет назад для них их Мизукаге. Хошигаки Кисаме и Ао, два самых сильнейших их деревни, вооружаются, когда печати скрипят, деактивируясь, а Теруми Мэй встает перед детьми. Свет ненадолго ослеплял их, когда большие двери открываются и их Мизукаге стоит перед ними: волосы выглядят белее, чем месяц назад, а одежда здесь и там в пыли бетона и золе пепла его собственного огня, он выглядит худее в мешковатой одежде, чем они ожидали, затем Мизукаге упирает руку в бок, оглядывая гражданских. — Боюсь, Восточному району придется менять место жительство, — легко сообщают им, некоторые люди стонут от разочарования, некоторые выдыхают с облегчением; при Третьем Мизукаге не факт, что они вышли бы отсюда живыми. Если бы вообще успели добраться до убежищ. Следующие часы сливаются воедино, шиноби рассредоточиваются, включая старших учеников Академии, они ищут раненных, считают погибших и разбирают обломки. Сорок четыре серьёзно раненных гражданских, пятеро чуунинов и два джоунина; семьдесят шесть погибших среди гражданских, двое чуунинов и один генин, который помогал укрыть гражданских детей от взрыва, вне убежищ. Они собирают тела, выкапывают могилы, хоронят мёртвых и продолжают жить дальше. Это был ясный солнечный день, туман целовал их ноги, а их Мизукаге говорит, что позже поставят памятник, вписав имя каждого; это звучит почти, как извинение. Третий Мизукаге бы никогда не сделал ничего подобного. Люди собираются, продолжают двигаться вперед, некоторые торговцы перестают брать деньги, а кто-то пускает в свой дом семьи, которым негде жить, когда во временных пунктах размещения становится слишком тесно. Гражданские медики обрабатывают раны шиноби, а ирьёнины лечат гражданских, бегая между множеств людей. Их Мизукаге везде и сразу, он переносит обломки, он несёт детей на руках, он сносит здания, что не подлежат восстановлению, он говорит с приезжими торговцами, разворачивая их или же прося остаться, он знает имена каждого из них, и обращается к ним с той или иной просьбой (даже если кто-то иной назвал бы это приказом), он держит в руках чертежи с постройками бывших домов и руководит рабочими, вместо прораба, он исчезает на дни, а затем возвращается, чтобы заплатить всем деньгами, которые вряд ли были взяты из запасов деревни. Так проходит месяц, и вряд ли кто-либо видел, чтобы их Мизукаге остановился хотя бы на секунду. Многие дети ходят за ним, в основном два джунчуурики и тихий беловолосый мальчик, словно тень Мизукаге; двое Учих в какой-то момент исчезают из деревни, вместе с мужчиной с нечеловеческими красными глазами и дикими рыжими волосами, словно их никогда и не было. Их Мизукаге ворчит на технику, что могла бы выращивать дома по одному желанию, и некоторые старики усмехаются этому, вспоминая байки о Первом Хокаге, рассказанные ещё их дедушками и бабушками. Когда кто-то находит Мизукаге, устало прислонившегося к стене, будто спящего, даже если этого не видно за маской, то может лишь приказать всем замолчать; дети Мизукаге злобно смотрят на каждого, кто подходит ближе, но всё равно принимают одеяло, которые гражданские передают им. В тот же миг вся деревня затихла, прекратив и завершив свои дела раньше, чем обычно. Тот вечер и ночь были самыми тихими за всё время существования поселения.

(— Знаешь, я бы мог помочь тебе, — говорит ублюдок Сенджу, сверкая тёмными глазами, а чужая рука проводит по его оголенному боку; Обито жалеет, что не провалился в небытие. — Избавь меня от этого, — бормочет он, не открывая глаз; он так устал, что готов заснуть внутри сна. Мужчина смеётся, это тёплый и приятный смех, что отдаёт вибрацией в груди, которую Обито чувствует над собой; чужие губы нежно касаются его виска, у него нет сил даже презирать ублюдка за это. — Хорошо-хорошо, спрошу, когда ты отдохнёшь, — шепчут ему на ухо, и гендзюцу накладывается на него, что он едва не теряет сознание, — приятных снов, ане-уэ.)