Часть 87

Горе — уродливо, а смерть — холодна, когда он остаётся на коленях, возможно, часы, но едва ли обращает внимание на это, держа, держа и держа тело своей ане-уэ на своих руках. В какой-то момент солнце садится, а затем восходит, его тело коченеет от отсутствия движений, его накреняет в бок — он всё ещё не может отпустить, прижимаясь ближе, когда заваливается на бок; высохшая кровь на его руках и одежде неприятно скрипит в заломах ткани; слёз давно нет, его горло саднит от сухости и криков, а боль растягивает эти мгновения до вечности. Его глаза горят, когда он медленно невидяще моргает, прячась от всего мира, прижимая остывшее тело ближе, ближе и ближе. Скорбь — недостаточно сильное слово, чтобы описать то, что он чувствует. Мир останавливается, пустота пожирает его сердце, его душу, и он остаётся в таком положении дольше, чем кому-либо когда-либо следовало, пряча лицо в груди сестры, не слыша стук сердца, который всегда убаюкивал его. Он закрывает глаза, он представляет себе её улыбку и голос, он представляет себе её объятия, как будто ему снова четыре года, и он ребёнок, боявшийся грозы. Гендзюцу накладывается на него, даже если он знает, что всё происходящее в нём не настоящее. Возможно, где-то в тот же момент что-то глубоко и неисправимо ломается в нём.

Ооцуцуки Ашура обнимал свою сестру пять дней после её смерти, не обращая внимания на запах гнили и трупное разложение.