Часть 100

Даже не попрощаешься? — спрашивает его голос Хикаку за его спиной, когда он проходит мимо ворот клана; над ними полная луна, чёрная кошка впереди смотрит на него алыми глазами, шаринган Хикаку вращается, отражаясь в глазах его призывных животных, он чувствует ещё несколько кошек во тьме, что смотрят на него, не моргая. Красные доспехи тяжелы на его плечах, глаза Изуны в его глазницах жжёт каждый день, его сердце гниёт заживо каждый раз, когда Хаширама улыбается своему брату; почему-почему-почему-почему-почему мой брат, а не твой? Почему Изуна, а не Тобирама? Почему?! Мысли вращаются изо дня в день, оседая в его лёгких, как пепел, как дым, как угли, что оставляет его собственный огонь. Гнев — всё, что у него по-настоящему осталось. Если исчезнет и он, то что от него останется? Кем он будет? Не развеется ли он на ветру, если останется, как просит Хикаку? Остаться в месте, где он не подходит, как неправильная ненужная деталь. Его ненавидит даже собственный клан, которому он отдал всё. (Но даже гнев не мог согреть его по-настоящему; он мёрз, сколько бы ни одевался и что бы ни ел; он не может согреться с того момента, как тело Изуны предали огню). Присуствие Хикаку незаметное, осторожное, как и всегда, когда он делает шаг к нему, слабое мерцание чакры, похожее на огонь в походном костре — такое, что может согреть, такое, на котором готовят еду, такое, что помогает выжить. Быть может, Хикаку — единственное, что держало его в этом месте так долго; так долго, что он уже перестал понимать, где притворяется, а где верит, что этот мир возможен. Деревня разрастается, разноклановые дети бегают по улицам днём, а женщины могут не спеша возвращаться домой вечерами, Хаширама весело смеётся, иногда повисая на плече своего младшего брата, а его жена лишь качает головой, пряча улыбку — ему не место в этом светлом, полном счастья и любви, месте. Чужая рука сжимает его запястье, она тёплая даже через его перчатку и одежду; рука кажется обжигающей для него, наверное, потому что он холоден, как мертвец; он усмехается этому — Учиха Мадара умер в тот же день, когда Учиха Изуна испустил последний вздох. Он выдёргивает свою руку из тёплых пальцев и уходит, никогда не оборачиваясь; Хикаку не идёт за ним, а красноглазые кошки молча провожают его до самых ворот, которые он импульсивно решает оставить гореть.

***

Он помнит гнев. Он помнит ярость, кипятившую его кровь. Он помнит усталость Хаширамы, боль от меча, пронзившего его позвоночник, лёгкие, сердце. Этот дурак плакал над ним.

***

Он помнит усталость, он помнит планы, он помнит полную луну, что сопровождала его во всём, куда бы он ни пошёл. Он помнит, как обошёл ещё несколько стран прежде чем тело отказало ему; он помнит, как началась мировая война, он смеялся, смеялся и смеялся над этим (я ведь говорил тебе, Хаширама, — говорил он в пустоту, что не отвечала ему, — люди никогда не устанут воевать, — он смеялся так долго, что у него заболело горло); он помнит, что Хаширама погиб в той войне, и что он несколько дней смотрел в пустоту, думая о двух глупых юных мальчишках, что перебрасывали камни через речку. Он помнит, как начал реализовывать свой план, он помнит, как осознал, что ему не хватит времени закончить это, он помнит, как находил Учих, которые не выдерживали клеток Хаширамы и умирали в процессе, многим из них не хватало воли (хотя, впоследствии он нашёл применение их глазам, когда перенёс риненган в красноволосого младенца; он думает, Мито бы убила его, если бы увидела сейчас).

***

Он помнит его. Ребёнок без половины тела, ребёнок без глаза, что он отдал другому, ребёнок, умирающий в очередной войне, отправленный умирать. Мальчишка, что цеплялся за жизнь так, как никто другой до него. Тот, кто попытался уйти отсюда, едва выйдя из комы, уползая от него на чистом упрямстве, ведь его ноги были недееспособны. Тот, чей шаринган бесконечно вращался, никогда не угасая, несмотря на обильный поток информации, который должен был бы перегрузить любого другого Учиху. Учиха Обито был идеален для всего, что нужно было Мадаре, не считая его упрямства и моральных принципов; впрочем, Мадара усмехается, разум Учих всегда был хрупким. Но всё меняется. В один миг, в один день, в одно долгое и одновременно растянутое мгновение, которое навсегда запечатлел его шаринган во всех деталях, мальчишка смотрит на него со своим юношеским протестом, когда он говорит с ним о несостоятельности самой системы шиноби, но затем чужой шаринган вращается, вращается и вращается, двое томое разделяются до трёх, а затем и вовсе закручивается в мангёку. Мадара в неподдельном изумлении и непонимании смотрит на него, мальчик моргает, его плечи выпрямляются, движение чакры меняется, паранормально увеличиваясь, он сканирует местность, а затем шаринган сосредотачивается на нём. На один краткий миг — а может быть прошло и несколько дней — между ними пролетает тишина, она спокойная и беззвучная, а затем пламя. Пламя, пламя, пламя, пламя, пламя, такое же, как у него самого, такое же, как у Изуны, такое же, как у их дяди, которого его брат не застал при жизни. Огонь, что не знает границ, огонь, что не знает конца, огонь, что существует исключительно для гибели. Его смерть приходит от рук ранее бессильного мальчишки, его шаринган закручивается, когда он встречается взглядом с такими же красными и яркими глазами, и тот смеет усмехнуться ему. В тот миг, ярость, что заполнила саму его душу, заставила почувствовать его тепло.

***

(Он помнит мужчину, он любил его, он растил его. Он помнит своего отото, который всегда цеплялся за него, и не мог отпустить. Он помнит своего отца, который никогда не мог смотреть на него слишком долго, считая его рождение неправильным. Он помнит своих сыновей, которых он оставил, выбирая смерть. Он помнит своего друга, похожего на луну, даже если тот всегда называл луной его самого. Он помнит Смерть, у неё были золотые глаза. Он помнит… он… он должен что-то помнить. Что-то очень-очень важное… он… Он помнит? Что он должен помнить? Ничего из этого никогда не было с ним.)

Учиха Мадара открывает глаза, воскреснув во второй раз, чёрный перетекает в красный, шаринган закручивается в узор, он кружится, кружится, кружится, пока вечный мангёку не показывает себя миру, словно тот мог забыть о нём.