6. Морозное утро и сгоревшее детство

Три дня спустя

Спальня в квартире Лэйн утопала в тягучем полумраке, пропахшем ладаном, озоном и терпким мускусом. Простыни, сбитые в тугой жгут, давно потеряли свежесть, превратившись в поле битвы двух изголодавшихся тел. Ян, тяжело дыша, попытался отстраниться, упираясь забинтованными ладонями в матрас. — Хватит, Луна… Мне работать надо, а тебе — выспаться нормально. Посмотри в зеркало, всю неделю как зомби ходишь. Ввалившиеся глаза, бледная кожа… — прикусил губу, глядя на отметины, которые сам же оставил на её плечах. — Позавчера пришел на час, и всё еще не ушел. — Нет… — Я приду завтра… Лэйн, не обращая внимания на доводы, скользнула выше, обвивая его шею руками. Пальцы зарылись в темные волосы, притягивая лицо мужчины обратно, к самым губам. Поцелуи были медленными, почти ленивыми, но в каждом движении языка сквозило обещание новой вспышки. — Ян… завтра — это слишком долго, — прошептала аспирантка, мазнув кончиком носа по его шраму на щеке. — Слишком много пустых часов без твоего дыхания. Ну давай… еще разочек. Последний. Она заластилась к нему, как кошка, прижимаясь всем телом, ловя крохи тепла. — У тебя руки всё еще холодные… Дай мне их. Я согрею. Каждую клеточку согрею. Ян издал низкий, вибрирующий стон, пытаясь сохранить остатки профессиональной выдержки. В каре-зеленых глазах промелькнула тень сомнения, смешанная с темной, вязкой страстью. — Опять манипулируешь? Я снова не поверю в эту твою святую невинность, — выдохнул, хотя бедра уже непроизвольно подались навстречу её бедрам. — Поверь… — Лэйн улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли раскаяния. — Разве хрупкая, беззащитная девушка может обмануть своего охотника? Солгать тому, кто знает каждый её вдох? Иди ко мне. Она мягким, но настойчивым рывком утянула его обратно в глубину постели. Ян сдался, накрывая её своим весом, вжимая в мягкие подушки. — В последний раз, слышишь? — прорычал, кусая её за мочку уха. — Да-да-да… — выдохнула Лэйн, уже растворяясь в его объятиях. Глубокая ночь. Стройплощадка нового корпуса университета встретила Яна лязгом металла обдуваемого ветром и запахом сырого бетона. На верхнем ярусе, в тени недостроенных колонн, стоял ректор Ллойд. Увидев приближающуюся фигуру в кожаной куртке, ректор обернулся. — Докладывай, — голос Ллойда был сухим и властным. — Каков статус объекта? Ян замер в нескольких шагах, выпрямившись. — Задание выполнено, ректор. Лэйн абсолютно податлива. Ллойд довольно прищурился, выбивая дробь пальцами по перилам. — Корректировка характера? — Прошла отлично, — едва заметно кивнул. — Лишняя спесь сбита, излишнее любопытство теперь направлено в строго заданное русло. Лэйн напугана моей «нестабильностью» и страстью одновременно. Она готова к внедрению в Орден. Более того, она сама будет искать там убежище, искать спасения от меня, как от маньяка, ставшего её единственной реальностью. Всё в точности так, как вы заказывали. — Хорошая работа, Ян, — Ллойд усмехнулся, глядя на огни ночного города. — Женщины её типа всегда ищут защиты у сильных структур, когда личная жизнь превращается в кошмар. Орден примет её как свою, а она принесет нам всё, что нужно, думая, что спасает собственную шкуру. Ян промолчал, сжимая забинтованные кулаки в карманах. — Свободен, — бросил ректор. — Продолжай наблюдение. Не дай ей сорваться с крючка раньше времени. Призрак молча развернулся и исчез в темноте стройки, оставляя за собой лишь запах озона и горечь предательства, которую не смогла бы смыть ни одна брачная ночь. Шаги по битому кирпичу отдавались в висках ритмом далеких разрывов. Память — самый беспощадный наемник — вскрывала нарывы прошлого без анестезии. Десять лет назад мир казался проще. Двадцать два года, учебка, запах оружейной смазки и безумная уверенность в собственной неуязвимости. Павел, вечно зубоскалящий, делящий последнюю сигарету на двоих, и тридцатилетний Дмитрий — командир, ставший старшим братом. ЧВК «Атлант» казалась элитой, братством штыка и чести. Дмитрий вел группу через пекло, вырывая жизни подчиненных у самой смерти, не зная, что за спиной стоят кукловоды в дорогих костюмах. Три года назад. Зачистка в секторе 4-Б. Пыль, забивающая легкие, и тишина, которая внезапно взорвалась засадой. Связь сдохла сразу — профессиональная «глушилка», не предусмотренная разведданными. Павел упал первым. Пуля раздробила плечо, вторая вошла под бронежилет. Ян тащил друга на себе через руины, чувствуя, как липкая, горячая кровь Павла пропитывает камуфляж. — Брось… Ян, брось меня, сука… — хрипел, захлебываясь малиновой пеной. — Уходи… — Заткнись! Слышишь? Командир выведет, вертушки на подходе! — орал Ян, отстреливаясь вслепую. Вертушек не было. Подкрепления не было. Был только свист осколка, распоровшего щеку Яна от губы до скулы, и осознание: их списали. Павел умер на руках, когда до точки эвакуации оставалось пятьсот метров. Глаза друга застеклились, отражая безразличное серое небо, которое больше не принадлежало живым. Потом был стерильный госпиталь и двое посетителей, чьи тени ложились на больничную койку тяжелыми плитами. Ректор Ллойд и Герман Хилл. Друзья. Столпы Ордена. — Дмитрий не должен знать, что ты выжил, Ян, — голос Ллойда звучал как приговор. — Он сложил оружие. Уйдет в университет, а далее наука, тихая жизнь профессора… Это его шанс выйти из круга. Если ты появишься со своими шрамами и правдой о той зачистке — война вернется за ним. Позволь ему забыть «Атлант». Герман Хилл, родной отец, тогда впервые положил руку на плечо сына, и Ян почувствовал не тепло, а холод могильного камня. — Воспользуйся этим шансом, сын. Орден дает будущее тем, кто умеет молчать. Мы с Ллойдом не смогли вырваться вовремя… Из-за этого погибли твоя мать и Ирина. Ты же помнишь Диану? Память услужливо подбросила образ. Двенадцать лет. Светлое платье, запах ладана и меда. Мама пела в церковном хоре, и голос Дианы казался единственной чистой нотой в мире, где Герман Хилл по ночам чистил табельное оружие. Диана не знала о гнили Ордена, не знала, на какие деньги куплен их дом. Она просто любила. И сгорела в «случайном» пожаре, когда Герман решил проявить излишнюю самостоятельность. — Позволь хоть Дмитрию жить без этой грязи, — шептал Герман. — Стань тенью. Стань инструментом Ордена, и мы защитим тех, кто остался. Ян согласился. Не из-за страха, не из-за денег. Из-за памяти о командире, который заслужил право не видеть, как бизнес превращает людей в фарш. Орден спонсировал ЧВК, Орден слил группу, чтобы закрыть финансовую дыру, Орден теперь владел его жизнью. «Война — это бизнес, Ян. Привыкай к рентабельности смертей», — любил повторять Ллойд. Стоя на краю стройки, Ян сжал зубы так, что челюсть свело судорогой. Ллойд думал, что купил его верность через Лэйн. Думал, что «корректировка» прошла успешно. Но ректор не учел одного: Хилл видел лицо матери перед смертью и чувствовал вкус крови Павла на своих губах. Орден — это гниль. И если чтобы выжечь эту гниль, нужно превратить Лэйн в наживку, а себя — в монстра, Ян доведет партию до конца. Кабинет Германа Хилла тонул в запахе дорогого табака и старой кожи. Хозяин дома, стоя у бара с хрустальным декантером, обернулся к сыну. Свет падал на его холеное лицо, изборожденное морщинами власти. — Заходи, Ян. Присаживайся. Может, выпьем за встречу? Виски сорокалетней выдержки, как ты любишь. Хилл замер в дверях, не снимая кожаной куртки. — Ты же знаешь, что я не пью, отец. Алкоголь замедляет реакцию, а в моем ремесле это смертный приговор. Герман тяжело вздохнул, наливая янтарную жидкость в стакан. — Ну вот, опять ворчишь… Весь в мать, такая же упрямая была. Так понимаю, если на ужин приглашу в пятницу, снова не пойдешь? — Дела, — бросил, рассматривая корешки книг на полках. — Заказ на диверсию в промышленном секторе. График плотный. Герман сделал глоток, прищурившись, и внезапно подошел ближе, втягивая воздух. — У тебя появилась женщина, сын? Твой запах изменился… Стал более терпким. Медовым, что ли. Ладан? Ян усмехнулся, и шрам на щеке хищно дернулся. — Женщина не появилась, но секс был. Допрос окончен, мистер Хилл? Или тебе нужны подробности в отчете для Ордена? — Ну что ты шипишь на родного отца… — Герман качнул головой, в его голосе прорезалась наигранная горечь. — Я просто пытаюсь наладить контакт. — Твой сын мертв, — голос Яна стал ледяным, режущим тишину кабинета. — У тебя два свидетельства о смерти на руках, аккуратно подшитые в папку. Одно на супругу, Диану Хилл, которой нет уже двадцать лет. Второе на сына, Яна Хилла, который официально погиб три года назад в горячей точке, получив посмертно несколько железных медалек. А я… я Мим. Инструмент. Призрак без будущего. — Остановись сейчас же! — грохнул стаканом по столу. — Не смей так говорить. — Да я и так на стопе, — сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство отца. — Давно уже. На ручнике, вросшем в землю. — Диана бы таких разговоров не потерпела, — тихо произнес, глядя в сторону портрета жены. — Она растила тебя мужчиной, а не этим озлобленным существом. — Да хватит меня матерью попрекать! — сорвался на крик, и вены на его шее вздулись. — Ты прекрасно знаешь, как я по ней скучаю, и специально каждый раз напоминаешь, бьешь под дых этим именем! Это подло даже для тебя. — Я тоже скучаю по ней! Каждый чертов день! — Герман задрожал от ярости. — Ты позволил ей умереть! — Ян вцепился в край дубового стола. — И мне тоже! Вы нас продали, отец! Весь штурмовой отряд был выставлен на витрину. Я был свято уверен, что та бойня — трагическая случайность, ошибка разведки. На войне так бывает, дерьмо случается… Но как оказалось, мой собственный отец — теневой хозяин этой ЧВК и соучредитель Ордена! Мим перевел дыхание, его глаза горели безумным огнем правды. — Я семь лет работал на собственного отца, даже не зная этого! Проливал кровь за твои акции и влияние Ллойда. Я бы так и умер, как мама, в неведении, не зная, какой ты на самом деле! Чистенький, в дорогом костюме, распоряжающийся жизнями как цифрами в таблице. — Ян Кристиан Хилл, успокойся сейчас же! — выкрикнул Герман, пытаясь вернуть самообладание. — Я просто хочу участвовать в жизни единственного сына! Хочу исправить то, что можно исправить! — О, как мы заговорили! Какая внезапная вспышка отцовских чувств! — расхохотался, и этот смех был страшнее любого крика. — Поздно ты, папа, опомнился. Мне почти тридцать три года. Моя жизнь — это руины, которые ты сам и подорвал. Не ищи во мне сына. Сын сгнил в той канаве вместе с Павлом. Здесь только наемник, выполняющий твою грязную работу. Ян развернулся к выходу, бросив через плечо: — И не надейся на ужин в пятницу. Он прошел в квартиру, не зажигая света. Тяжелые ботинки замерли у компьютерного стола, где в беспорядке были раскиданы распечатки из архивов и пустые флаконы. Рука в бинтах потянулась к стеклу. Мист для тела. Ян поднес распылитель к лицу, втягивая воздух глубоко, до самой боли в легких. — Ладан, мед и горький дым… — прошептал, закрывая глаза. — Ты пахнешь как мама, Луна. Как церковный хор в морозное утро и сгоревшее детство. Перед глазами возник образ Дианы в светлом платье. Те же интонации, та же слепая вера в то, что мир можно спасти. Но Лэйн не была миссис Хилл. Она была криминалистом до мозга костей, женщиной, которая препарировала реальность скальпелем логики. Девушка знала полуправду. Знала, что Орден — паразит, гниль, высасывающая жизни ради цифр в отчетах Ллойда и Германа. Она добровольно надела маску «податливой жертвы», согласившись стать наживкой. Профессиональный интерес переплелся с азартом игрока. Орден хотел использовать её как инструмент, не подозревая, что инструмент уже заточен против хозяев. — Большего тебе знать не надо. Пока что, — поставил флакон на место, глядя на экран монитора, где мигал курсор зашифрованного канала. — Ты пролезешь в это змеиное гнездо под видом сломленной куклы, а я буду твоей тенью. Мы выжжем заразу изнутри, Лэйн. Каждую клетку гнилого организма. Он вспомнил лицо Ллойда на стройке. Ректор был уверен в своей победе, уверен, что «корректировка» прошла успешно. Старик не понимал, что любовь и ненависть — два лезвия одного ножа, и Ян мастерски владел обоими. — Я расскажу… обязательно расскажу всё, — коснулся шрама на щеке, чувствуя холод металлических скоб. — О Павле, о предательстве отцов, о том, почему твои духи сводят меня с ума. Но позже. Когда дело будет сделано. Когда Орден станет лишь пеплом под нашими ногами. В тишине квартиры раздался едва слышный сигнал оповещения.

Пять дней спустя

Сумерки в спальне Лэйн сгустились до цвета крепкого кофе. Ян полулежал на простынях, закинув одну руку за голову. Между пальцами второй дотлевала сигарета, пуская тонкую струю сизого дыма к потолку. Взгляд каре-зеленых глаз, лишенный маски, был прикован к фигуре у изножья кровати. Лэйн стояла в полумраке, неторопливо расстегивая пуговицы тонкой шелковой блузы. Ткань соскальзывала с плеч, обнажая бледную кожу, на которой все еще читались багровые росчерки недавних ночей. — Ну, рассказывай, маленькая шпионка, — голос вибрировал низкой, бархатистой угрозой. — Как продвигается внедрение в террариум? Девушка скинула блузу на кресло, оставаясь в одном кружевном белье. Пальцы коснулись застежки юбки, а губы тронула едва заметная, торжествующая улыбка. — Пока ничего сверхъестественного, Ян. Но лед тронулся. Донован стала подозрительно нейтральной. Вчера помогла с архивами, во вторник предложила подкинуть до дома. Словно прощупывает почву, ищет во мне союзницу против твоей «нестабильности». — О как… Старая змея начала ластиться, — выпустил облако дыма, щурясь от удовольствия. — Хороший знак. Значит, легенда о сломленной жертве работает идеально. Скоро предложит «защиту» в обмен на лояльность Ордену. — Настоящая змея сейчас лежит в моей кровати, — сделала шаг вперед. — Лежит и раздевает меня глазами так жадно, будто хочет содрать кожу вместе с бельем. Хилл усмехнулся, стряхивая пепел в тяжелую стеклянную пепельницу. — Признаю, сходство есть. Кусаюсь ядовито, а мой яд имеет скверное свойство — он ломает волю и заставляет просить добавки. Лэйн одним текучим движением взобралась на кровать, устраиваясь на его бедрах. Тонкие пальцы отобрали сигарету у мужчины. Глубокая затяжка, прикрытые веки, и облачко дыма вылетело прямо в лицо Яну. — Как хорошо, что у меня есть противоядие, выработанное за эти недели… Я же права, Ян Хилл? — специально произнесла его настоящую фамилию, смакуя каждый слог. Улыбка Яна стала шире, обнажая ровные зубы. Он перехватил её за талию, вжимая в себя, чувствуя жар тела через тонкую ткань футболки. — Да… ты чертовски права, Лэ-э-эйн… — выдохнул её имя, растягивая гласные с почти физическим наслаждением. — Ну и чего забралась на меня? — Я соскучилась, — прошептала, притираясь носом к его щеке, задевая кончиком губ холодную сталь скоб. — А ты нет? Ни капельки не тосковал по своей подопечной? Я-то думала, у нас любовь, чувства… А ты всё о деле. Ян перехватил её за затылок, заставляя смотреть прямо в глаза. Голос перешел на низкий, вибрирующий немецкий, от которого по спине Лэйн пробежала стая мурашек. — Du bist meine köstliche Qual. Ich habe jede Sekunde an dich gedacht. — Ты же прекрасно знаешь, что я не понимаю ни слова по-немецки, Ян, — Лэйн прикусила его нижнюю губу, дразня. — Знаю… — перевернул её под себя, накрывая мощным торсом. — От этого всё становится только слаще. Словно я клеймлю тебя языком, который тебе не принадлежит. Du gehörst mir, egal was passiert. Dein Herz, dein Körper, deine Seele. Ян впился в её губы в сокрушительном поцелуе, обрывая любые возражения. Сигарета была давно забыта в пепельнице, а воздух в комнате снова начал пахнуть озоном и надвигающейся бурей, где шпионаж и чувства сплелись в один неразрывный, смертельно опасный узел. Аспирант обхватила лицо Яна ладонями, заставляя его прервать поцелуй и посмотреть ей прямо в зрачки. — Ян… Ты ведь понимаешь, на каком тонком льду мы танцуем? Любая ошибка, одно неверное слово или лишний взгляд — и это будет стоить нам жизни. Она сильнее сжала его скулы, чувствуя пальцами холод стальных скоб. — Если они поймут, что мы ведем двойную игру, что я не сломленная кукла, а ты не верный пес… Нас не просто убьют. Нас заставят молить о смерти, уничтожая всё, что нам дорого. Ты готов к этому? Мужчина не ответил сразу. Он медленно переместил поцелуи с ее губ на челюсть, спускаясь к пульсирующей жилке на шее. Щетина приятно покалывала кожу, вызывая у Лэйн судорожный вздох. — Знаю, Луна… — прохрипел, обжигая шею горячим дыханием. Хилл прикусил кожу у самого основания уха, заставляя девушку вздрогнуть и выгнуть спину. — И знаешь… как же чертовски хорошо, что мы оба на это согласны. Что мы оба достаточно безумны, чтобы поставить всё на один бросок костей. Лэйн вцепилась пальцами в его плечи, вжимаясь всем телом в торс. — Тебе нравится этот риск, да? — прошептала, закрывая глаза. — Тебя это заводит больше, чем всё остальное. Смерть дышит нам в затылок, а ты улыбаешься. — Меня заводит то, что в этом фальшивом мире ты — единственная настоящая вещь, — приподнялся на локтях, нависая над ней монументальной тенью. — Орден думает, что контролирует нас через страх и похоть. Они думают, что я сломал тебя. А на самом деле мы — два вируса в их идеально чистой системе. И мы размножаемся прямо у них под носом. — Ян… — Лэйн потянула на себя, закидывая ноги ему на поясницу. — Если завтра нас раскроют… Если это наша последняя ночь на свободе… — Тогда сделай так, чтобы я запомнил вкус этой свободы на всю оставшуюся вечность, — перебил, впиваясь в губы с новой, отчаянной страстью. — Забудь про Орден. Забудь про Ллойда. Сейчас здесь нет шпионов. Только Ян и Лэйн. — Да… — выдохнула, растворяясь в его объятиях. — Только мы. До самого финала. Каким бы кровавым он ни был. Ян сорвал с неё последние остатки кружева, и в тишине комнаты послышался лишь шепот на немецком, который Лэйн не понимала, но чувствовала каждой клеткой: — Wir brennen zusammen, oder wir herrschen zusammen». В эту ночь страх перед Орденом стал лишь топливом для их общего пожара, сжигающего все мосты к отступлению.