Болезнь и слёзы.

Каждый четверг. Каждый вечер. Каждый вечер четверга раз в полгода квартира Леона наполнялась ароматом сладкого алкоголя, нотками особенного лосьона с жасмином. В такие моменты Леон хотел скинуть с себя куртку, сразу в обуви забежать на кухню, зная, что его ждёт девушка с цветом глаз турмалина и влажными после душа волосами. Но он себя сдерживает. Спокойно вешает куртку, ботинки ставит на полку и проходит в коридор. Перед дверью, которая откроется со скрипом, и вновь предстанет она, Кеннеди дрожит как в первый раз. Но вместо желаемого аромата улавливает лишь запах крови. Он толкает дверь резко, но не так сильно, чтобы она с грохотом ударилась об стену. Вид Ады был далеко не лучший. Она в своём неизменном красном, но лицо, обычно идеально белое и фарфоровое, было покрыто мелкими ранами и сажей. Но даже так она не утратила своего притягательного взора и сексуальности. Вонг всегда самостоятельная и смелая, но сейчас еле стояла на ногах. И Леон заметил, что кожа её нездорового оттенка. – Ада, - начал агент, но вдруг понял, что нечего сказать. А что ему спрашивать? "Очередное задание?". Всё это было банально и вполне могло остаться без ответа. – Я понимаю, что ты хочешь знать, Леон, - не дожидаясь продолжения сказала Ада. – Но сейчас мне нужно идти, - и вместо привычных уверенных шагов, ватные ноги её согнулись, и тело ослабло, но быстрая реакция Кеннеди, наработанная долгими годами, спасла от глухого удара головой об пол. Взгляд Леон метнулся на пол, где валялся разбитый стакан и остатки жидкости. Попытка уйти была явно не первая. Леон впервые видел Аду Вонг такой слабой, мирно спавшей. Пухлые губы были искусаны. Он давно заметил эту привычку: когда Ада нервничает или пытается взять себя в руки, её губы становятся похожи на сухое, пустынное поле с глубокими дырами. Эти дыры и были ранами, оставленными ей самой. Под осторожными шагами Леона скрипит пол. Он медленно заходит в комнату и смотрит на Аду. Она уже встала, но как Кеннеди появляется в дверном проёме, отворачивается, прячет своё лицо, скрывается за прядями волос. Знает, что выглядит слабо. Смотрит на свои руки и не понимает, почему вместо своего дома в памяти всплыл дом Леона. Попытки её спрятаться от Леона тщетны. Он лишь поджимает губы на такую её реакцию. Но желание позаботиться о ней сильнее всех её пряток. Кеннеди упрямый, иногда это упрямство очень бестолковое и бесполезное. Но таков он — спецагент Леон Скотт Кеннеди, который безнадёжно влюблён и привязан к женщине в красном. Но сейчас эта женщина закрывает бледными руками рот, чувствует как её горло кромсает и насилует кашель. Сжимает кулаки. Слабая. Силы покидают её с каждым лишнем движением. Пряди по-прежнему закрывают лицо. Леон подходит к ней медленно, убирает волосы с лица и ждёт, пока она сама посмотрит на него. Не хочет заставлять, да и не может. Она немного ждёт, вздыхает и заглядывает ему в глаза. Вонг пытается сохранить самообладание, уверенность во взгляде и такое привычное, кошачье обаяние. Но вместо этого глаза начинают слезиться, то ли от позора, то ли от продолжающейся без конца боли. Ада снова резко опускает голову, но чужая рука не даёт это сделать. Они всматриваются в лица напротив, и обычно в такие моменты, только без слёз Ады, начинают пожирать друг друга. И Ада следует шаблону, целует, пытается всё перевести на секс, чтобы утром исчезнуть, оставив за собой очередное письмо или подарок, обязательно со следом от её помады. Но сейчас Леон не возбуждается. Он просто не может, когда видит Аду раненной, заплаканной и чувствует сухость в её горле. Он дожидается окончания, на поцелуй не отвечает. И Ада отстраняется, пытаясь понять, что не так. – Ада, хватит, - качает головой Леон, – ты больна. У тебя от жара слезятся глаза, так ещё и глубокие раны по телу. На кого же ты, мать твою, наткнулась? - он начинает злиться. Не на неё, а на себя, на работу. Не смог защитить, а она лезет в самое пекло, чтобы выполнить задание, и неизвестно какие цели преследует. Неужели всё это действительно ради денег? Нет.. Здесь надо копать глубже.. Но Кеннеди знает, что правду может услышать только из её уст. Остальным - не верит и не хочет. Ада просто ложиться на кровать. Видимо, злится из-за отказа. Хотел бы он сейчас нависнуть над ней, затмить гнев необъятным удовольствием. Но совесть не позволяет наслаждаться больным человеком. Поэтому он просто наливает лекарство, следит, чтобы чашка осталась пустой, и уходит обратно на кухню. Сидит час. Второй. Размышляет, проснётся он в холодной, пустой кровати, или же будет чувствовать чужую, изящную и горячую спину. Возвращается в спальню и видит снова спящую Аду. Ложится рядом и надеется на второй вариант своих мыслей. Просыпается, на удивление, не один. Ада всё ещё спит, но сводит брови и поджимает губы. Видимо, при болезни сны посещают её вовсе не красочные. Леон готовит завтрак, утреннюю микстуру от кашля и жаропонижающее. Несёт в комнату, ставит рядом и уходит на работу. К сожалению, проследить не сможет, поэтому надеется на благоразумие больной кошки. Возвращается уже в пустую квартиру. Не очень он и удивлён. На кухне его ожидает очередная записка. «Спасибо за такую заботу, красавчик. В благодарность помыла посуду и прибралась в твоей холостятской берлоге. С любовью, А.В.» Страшная же эта женщина, А.В. Конечно, не в прямом смысле. Лицом она слишком хороша, а телом слишком горяча. Леон лишь вздыхает и надеется, что у неё всё под контролем. Глаза раскрываются с неимоверными силами. Тело немного подрагивает, в горле пересохло. Как хорошо, когда есть Леон Скотт Кеннеди, который заботливо поставил стакан воды рядом с кроватью. И не только воды. Уголки сухих губ слегка приподнимаются, а как состояние становится хоть на немного лучше, она уходит и исчезает в толпе. Всё как обычно. Не может остаться, хоть и хочет. Такая работа. Её уход равносилен безопасности Леона. Конечно, это лишь оправдание. Те, кто хочет отомстить ей, наверняка всё знают. Но нужно же как-то находить несуществующую причину для ухода. Оставив за собой очередной след, она возвращается в свой дом. Там залижет свои раны сама. Как и всегда. А ещё постарается забыть о слезах, которые не проливала уже больше десяти лет так точно.