Часть 5. Цена славы

Съёмки «Шёлкового покрова» закончились через три месяца. Три месяца, которые изменили меня до неузнаваемости. Я больше не была Ритой Хауз из захолустья, девушкой с потрёпанным чемоданом и глазами, полными наивных надежд. Я стала кем-то другим. Кем-то, кто знал, как пахнет плёнка в монтажной и как пахнет кожа Блэквуда на моих губах. Кем-то, кто научился смотреть в камеру так, что операторы забывали дышать, а осветители роняли софиты. Каждую ночь я возвращалась в свою крошечную комнатушку, ложилась на узкую кровать и смотрела на потрескавшийся потолок. Но теперь я видела там не неоновые огни. Я видела его лицо. Его руки. Его глаза, которые смотрели на меня с холодной, оценивающей страстью. Он не любил меня. Я знала это. Для него я была инструментом, игрушкой, проектом. Но я также знала, что никто другой не заставлял моё сердце биться так, как он. Никто другой не мог одним взглядом заставить мои колени подгибаться. Я любила его. И ненавидела себя за это. В последний съёмочный день я стояла на площадке в своём последнем кадре. Сильвия Лэйн уже уехала, сдав свои сцены с привычным высокомерием. Я осталась одна под софитами, в платье цвета слоновой кости, с распущенными волосами. Камера брала крупный план — мой профиль, мои глаза, полные слёз, которые не должны упасть. — Стоп, — голос Блэквуда разнёсся по павильону. — Снято. Это всё, ребята. Павильон взорвался аплодисментами. Я стояла под светом, чувствуя, как слёзы всё-таки текут по щекам. Я не играла. Я прощалась с чем-то, что не смела назвать. Блэквуд подошёл ко мне, когда все разошлись. Он стоял в двух шагах, глядя на меня своим пронзительным взглядом. — Хорошая работа, Рита, — сказал он, и в его голосе не было обычной холодности. Что-то дрогнуло, что-то неуловимое. — Приходи завтра в мой кабинет. Есть разговор. Я пришла. Кабинет 3B встретил меня запахом табака и сандала — его запахом, который я знала лучше, чем свой собственный. Блэквуд сидел за столом, и перед ним лежала папка. Толстая, с золотым тиснением. Такие папки он доставал только для главных ролей. — Садись, — сказал он, и на этот раз я села. Без вызова. Без игры. Он смотрел на меня несколько секунд, и в его глазах было что-то новое. Не насмешка. Не холодная оценка. Что-то тяжёлое, что-то, что он, кажется, носил в себе долго и наконец решился выпустить. — «Няня», — он открыл папку и подвинул ко мне. — Романтическая комедия. Главная роль. Твоё имя на афише. Твоё лицо на всех билбордах от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка. Слава, Рита. Гарантированно. Я смотрела на контракт. Там было моё имя. *Рита Хауз*. Не дублёрша. Не подруга героини. Главная роль. Мои пальцы дрожали, когда я перелистывала страницы. — Это... это невероятно, — прошептала я. — Мистер Блэквуд, я... — Генри, — перебил он. — Называй меня Генри. Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было власти. Только что-то другое. Что-то, от чего моё сердце сжалось и забилось быстрее. — Генри, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Почему ты даёшь мне эту роль? Он молчал несколько секунд, и в этой тишине я слышала только своё дыхание и далёкий гул студии за окном. — Потому что ты готова, — сказал он наконец. — Потому что ты лучшая, кого я снимал. Потому что ты заслуживаешь этого. Он замолчал, и я почувствовала, что это не всё. Что за этими словами скрывается что-то большее. — И потому, — он наклонился вперёд, и его голос стал тише, почти неслышным, — потому что я не хочу, чтобы кто-то другой снимал тебя. Я замерла. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, — он медленно обошёл стол и остановился рядом со мной, — что я хочу, чтобы ты была не только моей актрисой, Рита. Он взял меня за подбородок, поворачивая к себе, и я увидела в его глазах то, чего никогда не видела раньше. Уязвимость. — Я хочу, чтобы ты была моей. Мир остановился. Я слышала, как кровь шумит в ушах, как сердце колотится где-то в горле. Три месяца я ждала этих слов. Три месяца я ненавидела себя за то, что хочу их услышать. — Твоей? — переспросила я, и мой голос дрогнул. — В каком смысле? — В прямом, — он отпустил мой подбородок, но не отступил. — Ты переезжаешь ко мне. Ты играешь главные роли в моих фильмах. Ты спишь в моей постели. Ты ешь за моим столом. Ты живёшь моей жизнью. Он замолчал, и я видела, как он ждёт. Как его челюсть сжата, как пальцы сжимают край стола. Генри Блэквуд, самый влиятельный режиссёр Голливуда, стоял передо мной и ждал моего ответа так, словно от него зависела его жизнь. — Ты предлагаешь мне контракт, — сказала я медленно. — Контракт на жизнь с тобой. — Да, — он кивнул. — Я предлагаю тебе всё, о чём ты мечтала. Славу. Деньги. Имя. И меня. Я смотрела на него, и в моей груди смешивались тысяча чувств. Я должна была возмутиться. Я должна была сказать, что я не вещь, которую можно купить контрактом. Я должна была вспомнить все те унижения, все те ночи, когда я плакала в подушку, ненавидя себя за то, что позволяла ему делать со мной. Но вместо этого я смотрела в его глаза и видела там не режиссёра, не хозяина, не того, кто держал меня на коленях. Я видела мужчину. Одинокого, жёсткого, но такого же пойманного в ловушку, как и я. — Генри, — я встала, и теперь мы стояли лицом к лицу, разделённые лишь воздухом. — Я не знаю, что такое любовь. Я не знаю, умею ли я любить. Но я знаю одно... Я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Три месяца я сдерживала их. Три месяца я была сильной. Но сейчас, стоя перед ним, я поняла, что больше не могу. — Я люблю тебя, — сказала я, и эти слова вырвались из меня, как крик, как молитва. — Я люблю тебя, и я ненавижу себя за это. Я люблю тебя с того самого дня, когда ты заставил меня раздеться перед тобой. Я люблю тебя, когда ты берёшь меня, даже не целуя. Я люблю тебя, и это разрушает меня. Я замолчала, задыхаясь. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Пусть видит. Пусть знает. Блэквуд смотрел на меня, и в его глазах что-то переломилось. Лёд треснул. И за ним оказалось нечто такое, от чего моё сердце замерло, а потом забилось с новой силой. — Рита, — он произнёс моё имя так, как никогда прежде. Не как режиссёр, не как хозяин. Как мужчина, который боится того, что чувствует. Он шагнул ко мне, и его руки обхватили моё лицо, и в этом жесте не было грубости. Только нежность. Такая пугающая, такая неожиданная, что я забыла, как дышать. — Ты не должна ненавидеть себя, — сказал он, и его голос был хриплым, сломанным. — Ты не должна. А потом он поцеловал меня. Впервые за три месяца. Его губы были жёсткими, но мягкими одновременно. Он целовал меня так, словно боялся, что я исчезну. Так, словно я была не игрушкой, а чем-то драгоценным. Так, словно он тоже любил. Я заплакала в его поцелуй, чувствуя, как слёзы смешиваются с нашими губами. Я обхватила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, и он не оттолкнул меня. Он обнял меня, прижал к себе так крепко, что я почувствовала, как его сердце бьётся так же бешено, как моё. — Я не умею любить, — прошептал он мне в губы, и в его голосе была боль. — Я не знаю, как это делается. Я умею только брать. Я умею только приказывать. Я разрушил столько жизней, Рита. Я разрушу и твою. — Разрушай, — ответила я, глядя ему в глаза. — Разрушай меня. Я всё равно твоя. С того самого дня, как я вошла в этот кабинет. Он смотрел на меня долго, очень долго. А потом его лицо изменилось. Жёсткость исчезла, и я увидела то, что он прятал за ней все эти годы. Усталость. Одиночество. И любовь. Такую же запретную, такую же разрушительную, как моя. — Ты сумасшедшая, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала улыбка. — Ты знаешь это? — Я знаю, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Я сумасшедшая девчонка с потрёпанным чемоданом, которая приехала в Голливуд за мечтой. И я нашла её. — И что это за мечта? — спросил он, и его пальцы скользнули по моим волосам, убирая их с лица. Я посмотрела ему в глаза. В эти пронзительно-голубые глаза, которые я видела в каждом своём сне, в каждом своём кошмаре, в каждом своём желании. — Ты, — сказала я. — Это всегда был ты. Он прижал меня к себе, и я чувствовала, как его руки дрожат. Генри Блэквуд, который никогда не дрожал. — Я дам тебе эту роль, — сказал он мне в волосы. — Я дам тебе все роли. Я дам тебе всё, что ты захочешь. Но ты должна знать... Он отстранился и посмотрел мне в глаза. — Я не смогу быть нежным. Я не смогу быть хорошим. Я буду причинять тебе боль. Я буду использовать тебя. Это часть меня, и я не умею быть другим. — Я знаю, — я провела рукой по его щеке, чувствуя под пальцами лёгкую щетину. — Я не прошу тебя меняться. Я прошу тебя быть собой. И позволить мне быть рядом. Он смотрел на меня, и я видела, как он борется с собой. Как его естество — холодный расчётливый хищник — сражается с чем-то новым, пугающим, человеческим. — Подпиши контракт, — сказал он наконец, и его голос снова стал твёрдым, но в нём уже не было той ледяной отстранённости. — А потом поедем ко мне. Я покажу тебе дом, в котором ты будешь жить. Я взяла ручку. Мои пальцы не дрожали. Я подписала контракт чётко, разборчиво, и моя подпись легла на бумагу так же уверенно, как моё имя будет гореть на афишах. Я поставила ручку и посмотрела на него. — Готово, — сказала я. — Я твоя. Во всём. Он взял контракт, положил его в папку, а затем протянул мне руку. Я взяла её, и его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, собственнически, но в этом пожатии было что-то ещё. Обещание. — Поехали, — сказал он. Мы вышли из кабинета 3B, и я в последний раз посмотрела на портреты звёзд на стенах. Теперь их улыбки не казались мне предупреждением. Они казались мне приветствием. Я вошла в лифт рядом с Генри Блэквудом, и его рука лежала на моей спине, и это прикосновение не было требовательным. Оно было защищающим. — Ты боишься? — спросил он, когда двери закрылись. Я посмотрела на него. В его глазах всё ещё был лёд, но под этим льдом я видела пламя. — Нет, — ответила я. — Я ждала этого всю свою жизнь. Не роли. Не славы. Тебя. Он усмехнулся — той самой усмешкой, которую я полюбила. — Глупая девчонка, — сказал он, но в его голосе не было насмешки. Только нежность, которую он, кажется, сам не замечал. — Твоя глупая девчонка, — поправила я. Лифт остановился, и мы вышли в просторный холл. За огромными стеклянными дверями ждал лимузин, а за ним — новая жизнь. Жизнь, о которой я мечтала. Я сделала шаг вперёд, чувствуя его руку на своей талии. Моё сердце билось ровно, спокойно. Я не знала, что ждёт меня впереди. Боль, унижение, слава, любовь — всё это смешается в один коктейль, который я буду пить до дна. Но я знала одно. Я стала звездой. Не потому, что меня снимали. А потому, что я нашла свет, ради которого была готова сгореть. И этот свет был в его глазах. Мы сели в лимузин, и Генри взял меня за руку. Я смотрела в окно на проплывающие огни Голливуда, и в моей голове крутилась одна мысль, простая и страшная: Я люблю его. И теперь я буду принадлежать ему. Не как актриса, не как дублёрша, не как игрушка. А как женщина, которая выбрала это сама. И это был мой самый смелый поступок. Не стоять голой перед камерой. Не стоять на коленях в его кабинете. А сказать: «Я люблю тебя» — человеку, который, возможно, не умеет любить в ответ. Но в тот момент, когда он сжал мою руку и посмотрел на меня так, как никто и никогда не смотрел, я поняла: он умеет. Просто по-другому. По-своему. По-блэквудовски. И мне этого было достаточно. — Добро пожаловать домой, Рита, — сказал он, когда лимузин остановился перед огромным особняком на холме. Я посмотрела на огни города внизу, на неоновые надписи, на свои мечты, которые стали реальностью. — Домой, — повторила я, чувствуя, как это слово наполняет меня теплом. Я вышла из машины, и Генри подал мне руку. Мы пошли к дверям, и я знала, что за ними меня ждёт новая жизнь. Страшная. Прекрасная. Моя. Я обернулась на прощание на город, который забрал у меня всё и дал взамен то, о чём я даже не смела мечтать. Спасибо, Голливуд, — прошептала я. — Я готова. И я шагнула в темноту особняка, чувствуя руку Генри на своей талии. В темноту, которая, возможно, станет самым ярким светом в моей жизни. Потому что я любила. И меня любили. Даже если это любовь была похожа на войну. Я была готова сражаться.