Глава 11. До завтра, ваша честь

Высшее право — высшая несправедливость.

Марк Туллий Цицерон

Прошло три дня, а кровь Мариуса Фериса всё ещё оставалась у Астариона под ногтями. Разумеется, никакой крови там и в помине не было. Он тщательно вымыл руки с мылом под горячей водой, растирая каждый палец до красноты, ещё в первый вечер, потом снова перед тем, как лечь в кровать отдыхать. Утром повторил. И на следующий день тоже. Кожа на костяшках и запястьях начала шелушиться, но стоило отвлечься, как ладони опять становились липкими. Горячая кровь проступала между пальцами, пропитывала рукава рубашки, стекала по запястьям. Сколько её было? Непозволительно много… Астарион и прежде сталкивался с кровью, только не в таком количестве. Проморгавшись, он вновь увидел перед собой чистые руки. Какая досадная непоследовательность со стороны собственного разума.    Ферис выжил. Астарион проговаривал это всякий раз, когда память возвращала ему ощущение горячей крови, хлынувшей под ладонь. Его состояние удалось стабилизировать ещё в ночь после покушения. Стрела прошла под левой ключицей, повредила мышцу, задела сосуд и остановилась в нескольких дюймах от лёгкого. Лекарь, явившийся в суд с опозданием, к слову, достойным отдельного разбирательства, заявил, что ещё немного и спасти судью не удалось бы. Ещё немного. Если бы Рейвен не толкнул Варна. Если бы стрела вошла чуть ниже. Если бы Ферис истёк кровью прямо у него на руках. Если бы… Если бы… Эти пресловутые “если бы” можно выдумывать бесконечно, а толку? Что есть, то есть. Время не отматывалось назад, как бы изящно он ни сформулировал просьбу. Иначе он вернул бы Селварию. Нет. Довольно. Мариус жив. Вот единственное, что имело значение. Только он не появлялся в суде уже четвёртый день, а его пустое кресло в кабинете будто специально поставили так, чтобы Астарион видел его из-за своего стола. Подлокотник, потёртый у края. Отложенная стопка исковых заявлений. Перо в подставке. Чернильница, плотно закрытая крышкой. Всё оставалось на своих местах и выглядело обыкновенно, словно Ферис вышел на несколько минут и вот-вот вернётся, чтобы в очередной раз отчитать Тиберия за оформленное с нелепыми ошибками решение.   Сам Астарион каждое утро приходил на час раньше. Дисциплина. Похвальная служебная добросовестность. Стремление произвести впечатление на начальство, которое, правда, отсутствовало. Самые обыкновенные причины. Никакого отношения к ожиданию новостей это не имело. Он просматривал поступившие бумаги, отвечал на запросы и составлял опись дел, временно переданных другим судьям. Работа оказалась унылой до такой степени, что даже похмельное утро после дешёвого вина выглядело куда привлекательнее. Дело Геллиуса Кролла приостановили. Томаса Викса перевели в неизвестное Астариону место под усиленной охраной, и где его теперь держали, Астариону никто не сообщил. Впрочем, а зачем ему владеть такой информацией? По коридорам суда туда-сюда ходили Огненные Кулаки. Они проверяли пропуска, останавливали служащих, задавая одни и те же вопросы. Дважды обыскивали кабинет Фериса, переворачивая содержимое ящиков. В первый раз Астарион позволил им закончить. А вот во второй встал у стола и с приторной вежливостью поинтересовался, имеются ли у них основания на повторный обыск. Оснований, на удивление, не оказалось. Он выпроводил их за дверь, и следующие пятнадцать минут раскладывал бумаги обратно, злясь, словно они копались в его собственных вещах. Один из них оставил на отчёте жирный след от большого пальца. Астарион тёр его платком, пока бумага не начала истончаться. Будто Ферис вернётся, увидит этот след и спросит, почему его секретарь позволил превратить кабинет в проходной двор. Когда вернётся. Если вернётся. Нет. Именно когда.   Рейвен тем временем всё ещё находился под стражей в камере временного содержания. Его отец отправил к нему своего личного адвоката и, судя по слухам, письмо кому-то из герцогов. Ответа не последовало. Астарион уже сбился со счёта, сколько раз пытался добиться свидания. Всё тщетно: то ему отказывали из-за продолжающегося допроса, то ссылались на приказ следователя, то стражник у входа с такой миной, что так и хотелось приложить сапогом, сообщал, что задержанный Дюрант лишён права переписки и общения с неизвестными до выяснения обстоятельств. Каких именно обстоятельств, никто объяснять не собирался.   Варна держали отдельно. Его допрашивали несколько раз, однако тот не произнёс ни слова. Даже настоящее имя нападавшего пока оставалось неизвестным. В документах он проходил как Гарольд Варн, стражник Восточных ворот, но в гарнизоне такого человека не числилось. Астарион помнил его выражение лица. Варн смотрел на Фериса, истекающего собственной кровью, и улыбался. Ублюдок.   — Если продолжишь пялиться на кресло, оно, возможно, проникнется твоей преданностью и ответит взаимностью.   Голос Тиберия выдернул его из мыслей. Он стоял в дверях, прижимая к груди несколько папок. Безупречный бархатный изумрудный камзол, гладко зачёсанные золотистые слегка волнистые волосы, спокойное лицо. За эти три дня Тиберий ни разу не опоздал, не пожаловался на объём работы и даже перестал бросать обычные колкости, отчего Астариону хотелось наблюдать за ним ещё внимательнее. Уж слишком образцово себя вёл, гад, хотя задатков для такого поведения у него отродясь не было.   — Ну что за очаровательная мысль, — отозвался Астарион, возвращаясь к ведомости. Строки успели расплыться, пока он смотрел на кресло. Пришлось опустить перо чуть ниже, делая вид, что именно оттуда и собирался продолжить. — Боюсь, тогда оно окажется приятнее в общении, чем некоторые из моих коллег.   Тиберий подошёл и швырнул папки на край стола. Одна из них легла поверх ведомости.   — Это дела, переданные судье Меррету. Нужно проверить нумерацию страниц.   Астарион посмотрел на папку, затем на руку Тиберия, всё ещё лежавшую на обложке.   — Неужели? А я-то решил, что меня наконец допустили к чему-то, требующему интеллекта.   — Для начала попробуй не перепутать цифры.   — Я непременно попрошу тебя о помощи. Даже тебе полезно хоть раз в жизни почувствовать себя нужными.   На лице Тиберия промелькнуло знакомое раздражение. Уголок рта напрягся, пальцы соскользнули с папки. Хорошо. Так он выглядел гораздо естественнее.   — Наслаждайся своим местом, пока можешь, Анкунин. Ферис вряд ли скоро вернётся.   Перо остановилось над бумагой. Кончик коснулся листа, оставив круглую чёрную точку.   — Откуда такая уверенность, дорогой?   — Ему прострелили грудь. Обычно после такого не бегут обратно к столу.   Тиберий пожал плечами, задержав взгляд на Астарионе. Ждал реакции, засранец. Как мило. Напрасно. Не дождётся.   — Не знал, что ты разбираешься ещё и в медицине. Ты скрываешь множество талантов.   — Его дела всё равно распределят между другими судьями, — продолжил Тиберий. — А секретарь без судьи никому особо не нужен. У всех сейчас есть свои.   Вот теперь всё встало на свои места. Пришёл позлорадствовать. Три дня держался — достойный результат для эльфа с его запасом выдержки. Астарион откинулся на спинку стула и натянул улыбку:   — Ты слишком беспокоишься о моём будущем. Это так трогательно. Если потеряю место, всегда смогу составлять тебе речи. Возможно, тогда в них появится хоть капля остроумия.   Тиберий поджал губы.   — Тебе бы следовало думать о своём друге.   — Что ты сказал?   — Дюрант всё ещё в камере, насколько я слышал. Неловкое начало службы в Огненном Кулаке. Хотя чему удивляться? Вы с ним всегда умели находить приключения на свои задницы и влипать в неприятности.   Он отвернулся и направился к двери. Сейчас бы схватить его за воротник и хорошенько впечатать лицом в косяк. Спросить, откуда он знает о Рейвене. Очень заманчиво. И очень глупо.   Астарион медленно разжал пальцы, только сейчас заметив, что перо треснуло в кулаке.   — Тиберий.   Тот остановился у порога и обернулся через плечо.   — Если тебе случайно попадётся хоть одна бумага, касающаяся задержания Рейвена, — Астарион вытер чернила с пальцев платком, — будь любезен сообщить мне.   — И с какого перепуга я должен тебе помогать, м? — Тиберий озадаченно уставился на него.   — Потому что Ферис, очнувшись, наверняка захочет знать, кто пытался его убить. А ты ведь так стремишься показать себя полезным.   Хмыкнув, Тиберий вышел, так ничего и не ответив. Кто ж сомневался. Астарион поднял треснувшее перо. Тонкая щепка впилась в подушечку большого пальца. Выступила крошечная капля крови. На миг её стало очень много. Она опять хлынула между пальцами, горячая; под ладонью дёрнулось тело, Ферис хрипло втянул воздух… Астарион поспешно стёр каплю платком. Чисто. Всё было чисто. Он заставил себя снова посмотреть на бумаги.   Около полудня в дверь постучали. Астарион не сразу отозвался. Он уже дважды проверил нумерацию в первой папке и как раз обнаружил, что дошёл до двадцать шестой страницы, совершенно не запомнив содержания предыдущих двадцати пяти. Стук повторился.   — Войдите.   На пороге стоял мальчишка-посыльный в зелёной куртке, промокшей на плечах от дождя, который с самого утра лил без остановки. Прекрасный день для плохих новостей. Он переминался с ноги на ногу, стараясь не наследить на полу.   — В-вы г-господин Анкунин?   — В зависимости от того, кто спрашивает.   Мальчишка растерялся и заглянул в сложенный листок.   — Письмо вам. Велели передать лично.   У конверта не было официальной печати суда. Только тёмно-синий сургуч с оттиском весов. Астарион узнал его сразу: такой же стоял на личных письмах Фериса, которые ему несколько раз поручали отправить. Он подцепил край печати ногтем и развернул лист.   Господин Анкунин!   Если вы ещё не решили, что судебная служба слишком опасна для эльфа с вашим самомнением, мне понадобится помощь с накопившимися бумагами. Лекари временно запретили мне появляться в суде, но, к счастью, не догадались запретить мне думать.   Жалованье за дополнительную работу будет выплачено отдельно. Приходите сегодня в 18:30. Буду ждать вас по адресу: Верхний город, улица Серебрянников, дом 17.   С уважением, М. Ферис.   Астарион перечитал записку. Потом ещё раз, уже медленнее.   «Господин Анкунин».   Полнейшая нелепость. Ферис и раньше обращался к нему по фамилии. Ничего особенного. Стандартная вежливость, которой судья придерживался даже в записках. И всё же пальцы вдруг сильнее стиснули край листа, оставив на бумаге неглубокий изгиб. Почерк был неровнее обычного. В слове «лекари» перо продавило бумагу, а возле подписи расплылось чернильное пятно. Рука, должно быть, подвела. Или боль заставила нажать сильнее. Жив. Достаточно жив, чтобы работать, язвить и распоряжаться его временем. Невидимая гора свалилась с плеч. Астарион чуть не рассмеялся. Пришлось сжать губы и опустить письмо, пока посыльный не заметил ничего лишнего. Он сложил записку вчетверо, убрал во внутренний карман, разозлившись на себя. Можно подумать, ему впервые прислали письмо и Ферис вызвал его из особой привязанности. Судье требовался секретарь. Вот и всё.   — Передай судье, что я приду, — сказал он мальчишке, бросая золотую монету.   Посыльный ловко поймал её обеими руками и взглянул на неё округлившимися карими глазами. Астарион с опозданием сообразил, сколько именно отдал за доставку одного письма. Какого чёрта вообще решил дать мальчишке столько? Что ж, забирать обратно было бы совсем уж мелочно. Мальчишка спрятал монету, но уходить не торопился.   — Судья велел дождаться письменного ответа.   Конечно, даже полуживой Ферис не доверял устным сообщениям. Астарион вздохнул, придвинул к себе чистый лист и взял перо.   Ваша честь!   После последних событий я пришёл к выводу, что опасность лишь придаёт службе необходимую остроту. Буду у вас ровно в 18:30. Постарайтесь до моего прихода не совершить ничего героического.   А. Анкунин.   Он запечатал ответ обычным сургучом и отдал посыльному. Только когда дверь закрылась, Астарион обнаружил, что пальцы опять лежат на внутреннем кармане, поверх сложенной записки. Он немедленно одёрнул руку и потянулся к оставленным Тиберием папкам. Работа никуда не исчезла лишь оттого, что Ферис оказался достаточно жив, чтобы её раздавать. Следующие несколько часов Астарион проверял нумерацию материалов дела, черновики протоколов, отмечая формулировки, требующие исправления, составлял опись и подшивал дела. Строки расплывались перед глазами. Без четверти шесть он закончил работу над последним делом, убрал бумаги в ящик и запер стол. Оставалось ещё добраться до улицы Серебрянников. Название казалось знакомым — должно быть, встречалось в каком-нибудь документе, однако, где именно находилась эта улица, чёрт знает. Он надел плащ, проверил, на месте ли записка с адресом, и покинул здание суда.  

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Дождь успел прекратиться, оставив на мостовой крупные лужи и извивающихся червей. Астарион направился в Верхний город, дважды сверяясь с указателями и один раз спросив дорогу у торговца книгами. Он отправил его в противоположную сторону. Намеренно или по природной глупости — выяснять было некогда. Пришлось вернуться к храмовой площади и обратиться к патрульному, который наконец указал нужный поворот. Улица Серебрянников нашлась неподалёку от храма Тира. Тихая, чистая, застроенная светлыми каменными домами. Даже лошадиного дерьма на мостовой почти не было! Впечатляющая редкость для Врат Балдура. Номера шли по нечётной стороне. Одиннадцать. Тринадцать. Пятнадцать. О, семнадцать.   Дом Фериса стоял за невысокой каменной оградой и коваными воротами. Астарион прежде здесь не бывал. Он задержался перед входом, сверяя номер на табличке с адресом в письме. Ошибки не было. Возле ворот стояли двое Огненных Кулаков. Ещё один караулил у входной двери. На соседней крыше маячил силуэт стрелка. Похоже, после покушения кто-то наконец вспомнил, что судьи, ведущие дела преступных синдикатов, имеют неприятную склонность становиться мишенями.   Астарион протянул приглашение. Стражник у ворот долго изучал бумагу, потом так же внимательно осмотрел его лицо, одежду и руки.   — Оружие есть?   Астарион чуть приподнял бровь.   — Обижаете, конечно. Я живу в Нижнем городе.   Лицо стражника оставалось каменным.   — Сдать на входе.   Астарион медленно выдохнул через нос и покосился на меч у пояса стражника.   — Какая неожиданная забота о моей безопасности.   Стражник даже не моргнул.   — Кинжал.   Астарион подавил желание спросить, уверен ли тот, что сможет его найти. Медленно расстегнул дублет и вынул кинжал из внутренних ножен. Второй пришлось достать из сапога.   Стражник усмехнулся.   — Ещё?   — Если вы продолжите так на меня смотреть, я начну чувствовать себя обязанным вас удивить.   Обыск оказался поверхностным. Стражник провёл ладонями по его бокам, задержался на поясе, проверил голенища сапог. Астарион выбрал точку на воротах — крупную дождевую каплю, застывшую на изгибе прута, и смотрел только на неё. Всего лишь проверка. Вполне логичная мера. Желание сломать ему руки это, правда, не отменяло. Стражник выполнял приказ. Сейчас он уберёт свои лапы. Ладонь скользнула вдоль рёбер. Не двигаться. Ещё секунда. Стражник наконец отступил.   — Проходите.   Астарион одёрнул дублет, разглаживая ткань там, где её только что касались чужие пальцы.   — Благодарю за восхитительный приём. Непременно порекомендую вас всем своим знакомым.   Стражник смерил его равнодушным взглядом и отвернулся к воротам. Пф. Ни чувства юмора, ни элементарной признательности. Астарион переступил порог. В доме было спокойно, не сравнить с той атмосферой, которая царила в зале суда после выстрела. За стеной звенела посуда, наверху кто-то прошёл по коридору, а из дальней комнаты доносился приглушённый детский голос. Повсюду стояла качественная мебель. Светлые стены. Большие окна. На полках — книги, небольшие статуэтки, несколько морских раковин и звёзд. Никакой позолоты, оленьих рогов, кабаньих голов и прочих предметов, которыми обеспеченные мужчины обычно пытались убедить гостей в собственной крутизне.   У лестницы стояла трость. Астарион задержал на ней взгляд. Простая, из тёмного дерева, с набалдашником в виде совы. До этого был знак ворона — на конверте, на флаконах, которые Рэндал переносил в порту. Теперь сова. Её изображение показалось знакомым: во внутреннем дворе Академии стояла статуя той же птицы. Возникло ощущение, будто судьба специально подбрасывает ему чёртовых птиц. Он отвернулся, и в этот момент открылась дверь. Вышла женщина на вид лет сорока – сорока пяти. Чёрные волосы с проседью собраны в хвост, под глазами залегли тени. Одета дорого, Астарион заметил это сразу, но без кричащих украшений и вычурной отделки.   — Господин Анкунин?   — К вашим услугам.   Она смотрела на него, казалось, внимательнее, чем стражник на входе.    — Я Мирьям Ферис, — представилась она.   — Рад знакомству, госпожа Ферис. — Он сделал лёгкий поклон. — Мне жаль, что обстоятельства нашей встречи…   — Вы были с ним, когда он получил ранение, — перебила она.   Астарион завёл руки за спину и сцепил пальцы.   — Был.   — Лекарь сказал, вы остановили кровь.   Перед глазами расползлось алое пятно. Ткань промокала под ладонями, Ферис не открывал глаз, а кто-то рядом повторял: «Давите сильнее». Или это Астарион говорил сам себе. Какая теперь разница?   Он пожал плечом, старательно небрежно:   — Я прижал к ране кусок ткани. С этим справился бы любой, у кого есть две руки и достаточно здравого смысла, чтобы ими воспользоваться.   — Однако рядом оказались именно вы.   Мирьям произнесла это тихо, сжав пальцы на дверной ручке.    — Мариус потерял много крови. Лекарь считает, что без вашей помощи он мог не дождаться исцеления. — Она запнулась, на миг опустила глаза и добавила уже тише: — Спасибо, что не оставили его одного.   В груди неприятно сжалось. Астарион не оставлял Фериса одного. Великое достижение. Стоял на коленях, пачкал белоснежную рубашку и давил на рану, пока кровь текла между пальцами. Что ещё ему оставалось — отойти и посмотреть, как полуэльф умирает? «Не стоит благодарности». Прозвучало бы так, словно он только и ждал возможности проявить благородство. «Мне повезло» — ещё хуже. Повезло, что лекарь, хоть и с опозданием, но всё-таки явился, и стрела не вошла на палец ниже.   — Он сделал бы для меня то же самое, — сказал Астарион и сразу пожалел.   Взгляд Мирьям смягчился, отчего стало уж совсем неловко.   — Да, — отозвалась она после короткой паузы. — Сделал бы.   Она наконец разжала пальцы и, отойдя от двери, несколько секунд молчала.   — Он в кабинете, — произнесла она. — Работает второй час и убеждает всех, что боль вполне терпима. Обычно это означает, что она уже невыносима.   — Как предусмотрительно с его стороны.   — Если я велю ему лечь, он начинает рассуждать о накопившихся делах. Сыну обещает закончить через десять минут. Лекаря просто не слушает. — Мирьям устало потёрла переносицу и посмотрела на Астариона с неожиданной надеждой. — Возможно, при вас он хотя бы не станет вставать каждые пять минут, чтобы доказать, что способен.   Астарион фыркнул:   — Боюсь, вы сильно переоцениваете моё влияние. Ваш муж ещё ни разу не проявлял разумной покорности в моём присутствии.   — Тогда отвлекайте его бумагами. Спорьте. Раздражайте, если понадобится. Судя по тому, что Мариус рассказывал, последнее у вас получается особенно хорошо.   Вот как. Значит, Ферис всё-таки говорил о нём дома. Совершенно естественно. Судья мог упомянуть нового секретаря за ужином — пожаловаться на характер, самоуверенность и прискорбную неспособность молчать.    — Очень лестная рекомендация. Постараюсь оправдать доверие.   Мирьям впервые улыбнулась, но вскоре её лицо стало серьёзным.   — И не позволяйте ему вставать. Пожалуйста.   — Хорошо, — ответил он без обычной насмешки. — Не позволю.   Мирьям кивнула и повела его по коридору. На стенах висели семейные портреты. На первом Ферис был ещё молод, с непривычно тёмными волосами. Мирьям стояла рядом и смеялась, повернувшись к нему. На другом мальчик сидел у отца на плечах и размахивал деревянным мечом. Одна рука Фериса придерживала сына за ногу, другая защищала голову от воображаемого удара. Портрет, должно быть, написали несколько лет назад. Астарион замедлился. Счастливые семьи всегда выглядели несколько подозрительно, особенно на портретах. Однако мальчик держался рукой за отцовские волосы без всякой опаски, а Ферис щурился от смеха. Такое выражение лица было весьма трудно сделать по приказу художника. Астарион отвёл глаза. Какая-то слишком обыкновенная жизнь. Отец, который позволял сыну таскать себя за волосы. Жена, смотревшая на мужа с любовью. Жаль. У него всё могло бы быть так же. Если бы Аэлгард не оказался сволочью.   На низком столике лежал деревянный дракон с одним крылом. Рядом нож и стружка. Кто-то, скорее всего, не успел вырезать второе. Из кабинета послышался кашель. Астарион вздрогнул и ускорил шаг. Оказавшись на пороге, он увидел Фериса, сидящего в кресле возле окна. На коленях лежала раскрытая папка, рядом на столе возвышались неровные стопки документов. Он был одет в белую рубашку и коричневую жилетку. Под расстёгнутым воротом виднелся край повязки. Лицо осунулось. Ещё несколько дней назад Ферис казался просто уставшим. Теперь он выглядел старше лет на десять.   — Анкунин, — низким, глубоким голосом произнёс Ферис, поднимая голову. — Вы опоздали на две минуты.   Астарион посмотрел на часы у камина. Стрелки показывали восемнадцать тридцать две.   — Ваши часы спешат.   — На одну минуту.   — Тогда оставшаяся ушла на добровольное разоружение у ворот. — Астарион снял перчатки, расправляя каждый палец, и положил их в карман дублета. — Ваши охранники проявили непозволительный интерес к моим сапогам. Надеюсь, вы хотя бы хорошо им платите.   Ферис усмехнулся. Астарион подошёл к столу и положил папки рядом с чайной чашкой, старательно удерживая взгляд на документах.    — Должен признать, ваша попытка избежать заседаний оказалась несколько чрезмерной. Обычные люди ссылаются на лихорадку. Особенно изобретательные — на смерть близкого или не очень родственника.   — Учту ваш совет в следующий раз.   — Следующего раза не будет, — поспешно ответил он. Пальцы Астариона замерли на застёжке верхней папки.    Ферис приподнял бровь, а за спиной подозрительно стихли шаги Мирьям. Превосходно. Астарион улыбнулся, лениво и чуть насмешливо, словно именно такую паузу и собирался выдержать.   — Второе покушение уже сочтут дурным тоном, — продолжил он. — А вам, как полуэльфу с безупречной репутацией, следует его избегать.   — Конечно. Впредь постараюсь выбирать менее избитые способы уклонения от работы.   Мирьям обошла их и поставила на стол поднос с чаем. Она поправила чашку, хотя та и без того стояла ровно, затем взглянула на часы у камина.   — Мариус, один час.   — Я помню.   — Хорошо. — Мирьям пододвинула к мужу чашку. — Тогда повтори, что будет через час.   Ферис бросил на неё утомлённый взгляд.   — Я закончу работу.   — И?   — Лягу.   — Именно в таком порядке.   — У меня может остаться… — Ферис умолк на середине фразы.   Мирьям положила пальцы на край раскрытой папки.    — Я сказала через час, — повторила она. — Ни минутой позже.   Они встретились взглядами. Ферис продержался дольше, чем Астарион ожидал от полуэльфа в его состоянии, но всё-таки первым отвёл глаза и взял чашку.   — Как скажешь, милая.   Астариону пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. Великий судья, способный одним взмахом руки с молотком заставить умолкнуть полный зал, безоговорочно отступил перед женщиной с чайником. Забавно.   Мирьям обернулась к Астариону:   — Будьте добры, проследите за ним. Пожалуйста.   — С величайшим удовольствием.   — Анкунин, — предупредил Ферис, даже не поднимая глаз от чашки.   — Что? Госпожа Ферис поручила мне важнейшее дело. Я всегда мечтал командовать начальством, а теперь ещё и получил законные полномочия.   — Законные?   — Устное распоряжение хозяйки дома при свидетелях. Не вынуждайте меня составлять протокол.   Мирьям прикрыла улыбку, отвернувшись. Ферис буравил Астариона взглядом, в котором пока ещё хватало сил на раздражение.   — Я буду рядом, — сказала Мирьям уже у двери. — Если ему станет хуже, позовите меня.   Астарион кивнул. Шутка так и напрашивалась, однако выражение лица Мирьям заставило передумать произносить её вслух. Мирьям задержалась на пороге, а затем всё же вышла и тихонько прикрыла за собой дверь.   Ферис указал подбородком на кресло напротив.   — Садитесь, пока не решили, что получили право распоряжаться всем домом. Как обстановка в суде? Рассказывайте.   Астарион устроился в кресле, закинув ногу на ногу.   — Тиберий пока не захватил власть, если вас тревожит именно это. Хотя он явно примеряется к вашему креслу.   — Для него оно слишком велико. Не дорос ещё.   — О, несомненно. Ноги будут болтаться над полом, а посетители потеряют последние остатки уважения к правосудию.   Ферис рассмеялся и тут же поморщился. Рука легла на левый бок. На миг Астарион снова увидел кровь, проступающую сквозь ткань, которая текла очень быстро, как бы сильно он ни давил на рану. Он потянулся к папке и рванул на ней застёжку. Кожаный ремешок выскользнул из пальцев и ударил по обложке.   — Не уверен, что ваши шутки входят в лечение, предписанное лекарем, — произнёс Астарион, глядя на бумаги. Голос, к счастью, прозвучал ровно. — Если швы разойдутся, госпожа Ферис обвинит меня в умышленном причинении вреда.   — Тогда перестаньте давать поводы для смеха, Астарион.   — И лишить вас единственной радости? Ни за что. Придётся учиться страдать молча.   — С вами это, вероятно, невозможно.   — Вот видите. Вы уже идёте на поправку.   Ферис отдышался. Румянец немного появился на его щеках. Затем он кивнул на принесённые папки:   — Что с делом Кролла?   — Передано судье Меррету до вашего возвращения. Следующее слушание отложили. — Астарион провёл пальцем по тиснению на обложке. В памяти всплыли обрывки разговоров в коридоре. — Викса куда-то перевезли под усиленной охраной. Место держат в тайне даже от служащих суда.   — Правильно.   — Безусловно. Особенно удобно для тех, кто пожелает закончить начатое вдали от лишних глаз.   Ферис перестал тянуться к чаю и пристально посмотрел на него.   — Что вы предлагаете?   — Пока ничего. Я ещё не решил, что впечатляет сильнее: предусмотрительность нашей системы или её способность создавать новые поводы для беспокойства.   — За Виксом следят люди, которых отобрал лично командующий Монаган. Место известно ему, начальнику охраны и лекарю.   — Надеюсь, лекарь явится раньше, чем в прошлый раз.   — Я распорядился найти другого.   Он подцепил пальцами верхнюю папку из стопки и протянул Астариону. Движение далось ему с усилием.   — Разделите исковые заявления на три группы. Те, которые можно принять к производству, те, которые следует оставить без движения до исправления недостатков, и те, которым вообще не следовало покидать стол таверны, где их сочинили.   Астарион принял папку, не касаясь его пальцев.   — Наконец-то задача, достойная моего образования.   — Посмотрим, переживёт ли она ваше самомнение.   — Моё самомнение пережило Нижний город, Академию и знакомство с вами. Одиннадцать заявлений едва ли представляют угрозу.   Астарион бегло просмотрел первые три, раскладывая листы на свободном краю стола. Иск торговца к извозчику за испорченный груз отправился в первую стопку. А вот иск о взыскании долга без расписки, свидетелей и хотя бы имени должника, а не клички — в третью. Следом туда же легла жалоба на соседского петуха, который, по словам заявителя, «по злому умыслу каждое утро нарушал покой добропорядочного гражданина Врат Балдура».   Астарион перечитал эту строку и приподнял брови.   — Мы недооцениваем серьёзность петушиного заговора, — заметил Астарион. — Сегодня они кричат по утрам, завтра потребуют места в Совете. А там, глядишь, начнут взимать зерновую пошлину.   Ферис оторвался от другого документа.   — Оставьте это дело Тиберию. Оно в полной мере соответствует его способностям.   Астарион поднял голову. Насмешка на лице Фериса была слегка заметной, но Астарион всё равно её уловил.   — Я начинаю понимать, почему вы мне нравитесь, — выпалил он. Осознание пришло мгновением позже.   Пальцы Астариона застыли на углу заявления. Ферис тоже замер, уже поднеся чашку ко рту. Прошла секунда. Вторая. Третья. Астарион уже пожалел о сказанном. Ферис ничего не сказал. Только отхлебнул чай, скрывая за чашкой нижнюю половину лица. Над краем фарфора виднелись глаза, и в них определённо мелькнуло веселье. Прекрасно. Просто великолепно. И вот кто его тянул за язык. Астарион опустил голову и углубился в бумаги. Шелест страниц и скрип пера постепенно стали единственными звуками, на которые он позволял себе обращать внимание.   Через полчаса все одиннадцать заявлений были разобраны на три стопки. Первая получилась самой высокой, третья — самой интересной, а во второй скопились заявления с неверно указанными сведениями о сторонах и прочими ошибками, которые можно было исправить, если кто-нибудь потрудится объяснить заявителям, что именно от них требуется. Ферис начал проверку с первой стопки. Он читал медленнее обычного, иногда прикрывал глаза и откидывался на спинку кресла, но вопросов меньше не стало.   — Почему вы считаете срок соблюдённым?   Астарион подвинул к нему приложение:   — Уведомление вручено на три дня позже даты, указанной в основном документе. Срок следует отсчитывать с момента получения.   — Где подтверждение уплаты пошлины по следующему заявлению?   — На обороте последнего листа. Заявитель прикрепил квитанцию вверх ногами, вероятно, из ненависти ко всему живому.   Ферис перевернул лист и нашёл квитанцию.   — Основания оставить заявление без движения?   — Не приложена доверенность представителя. Статья пятьдесят три, пункт один Гражданского процессуального кодекса Фаэруна.   Лишь раз Астариону пришлось обратиться к другому кодексу, лежащему на столе Фериса. Ещё пару раз он процитировал нужные статьи по памяти и позволил себе улыбку, когда Ферис не нашёл, к чему придраться. Затем судья развернул иск прачки Николь Колт к владельцу доходного дома. Женщина требовала возмещения за рухнувший потолок, который уничтожил её вещи и едва не убил сестру. Астарион положил заявление в стопку с отказами в принятии. Ферис пробежал глазами по первой странице и потом посмотрел поверх неё:   — Почему?   — Опись пострадавшего имущества составлена самой заявительницей, документов, подтверждающих стоимость вещей, нет, а расчёт ущерба отсутствует. — Астарион коснулся ногтем пустого места внизу листа. — Даже сумму проверить невозможно.   — Она объясняет отсутствие документов?   — Пишет, что не смогла их получить.   — По какой причине?   Астарион протянул руку за листом и перечитал последние строки. Мелкий, неровный почерк, периодически встречались кляксы и исправления. При первом просмотре он добрался до графы о госпошлине и решил всё остальное заранее. Колт писала, что трижды приходила в районную управу за актом осмотра повреждённого помещения. Сотрудник канцелярии каждый раз требовал пять золотых за оформление справки, однако не объяснял, на основании какого постановления взимается эта сумма. Денег у неё не было, поэтому документ она так и не получила.   — За справку потребовали пять золотых, — произнёс Астарион. — Возможно, это установленный сбор. Возможно, служащий решил немного заработать на чужом несчастье. Из заявления неясно.   Ферис протянул руку:   — Покажите.   Астарион передал ему лист. Ферис перечитал абзац и постучал пальцем по неровному краю бумаги.   — Это объясняет отсутствие акта. А что с пошлиной за подачу иска?   — Не уплачена.   — Колт просила освободить её от уплаты или предоставить отсрочку?   Астарион снова просмотрел заявление. Среди приложений ходатайства не было.   — Нет. Похоже, она вообще не знала, что может об этом просить.   — Тогда найдите соответствующую статью.   Астарион потянулся к кодексу и перелистнул несколько страниц. Вот оно. Если имущественное положение истца не позволяло уплатить судебную пошлину, суд мог освободить его от неё, уменьшить сумму или предоставить отсрочку. Для этого требовалось отдельное ходатайство с объяснением обстоятельств.   Он медленно закрыл кодекс.   — Значит, пять золотых за справку и судебная пошлина никак между собой не связаны.   — Именно.   — Тогда заявление следует оставить без движения. Предложить Колт представить расчёт ущерба, приложить ходатайство об освобождении от пошлины и объяснить отсутствие акта районной управы.   — Уже лучше, — отозвался Ферис, возвращая ему заявление. — А в управу направьте отдельный запрос. Пусть сообщат, на каком основании их служащий требовал пять золотых за выдачу справки.   Астарион снова взглянул на лист. Досадно. Ошибка была мелкой. Если бы её допустил кто-нибудь другой, Астарион наверняка отметил бы невнимательность и через минуту забыл. Однако сам он увидел отсутствие нужных документов и сразу решил, что женщина виновата: не разобралась, плохо подготовила заявление и не сумела собрать все бумаги. Её проблемы. Так же когда-то смотрели на него. Грязные сапоги, дешёвая рубашка, произношение Нижнего города — и вывод уже готов. Глуп. Ленив. Ненадёжен. Сам заслужил закрытую дверь, потому что явился к ней в неподобающем виде.   Ферис провёл пальцем по неровному краю заявления.   — Граждане входят в зал суда неравными, Астарион. Один приходит с тремя адвокатами и целым сундуком документов. Другой приносит лист, который писал сам ночью при огарке свечи, после работы. Если мы позволим этим различиям решать исход дела, то очень скоро окажется, что у кого больше денег, тот и прав. А нам останется только объявлять это законом.   Астарион посмотрел на кривые строки. Внизу страницы темнело бурое пятно — чай, грязная вода или след мокрых пальцев. Николь Колт могла держать лист сразу после стирки. Могла пролить на него что-нибудь по дороге. Он не знал. Вот именно. Не знал.   — А если её требования окажутся необоснованными?   — Тогда мы это установим в предусмотренном порядке.   — И потратим время суда на заявление, которое она даже не сумела грамотно оформить.   Ферис положил лист на стол, не выравнивая загнутый угол.   — Потратим. Закон слеп, пока не выбирает, чью боль считать достойной внимания, — продолжил Ферис. — Если вместе с этим мы перестанем видеть самих людей, от закона останется только повязка на глазах. Справедливость под ней появится далеко не всегда.   Астарион взял заявление и переложил его во вторую стопку заявлений, требующих исправления. Выступавший край он выровнял с особой тщательностью.   — Вы всегда превращаете каждую мою ошибку в нравственный урок?   — Только перспективные.   — Какая честь. Скоро начну ошибаться из одного желания вас послушать.   — В этом у меня нет сомнений, — с улыбкой ответил Ферис.   Астарион потянулся к следующему листу. Прочёл дату подачи, проверил срок и перешёл к основному тексту. Через минуту взгляд опять вернулся к дате. Двадцать первое число. Рейвен сидел в камере уже четвёртый день. Возможно, избитый, голодный, всё ещё уверенный, что произошла нелепая ошибка и совсем скоро его отпустят. Астарион видел, как он попытался бы рассмешить стражу, как получил бы за это кулаком под рёбра и всё равно не сумел бы вовремя закрыть рот.   — Вы уже третий раз проверяете дату на одном заявлении, — произнёс Ферис. — Либо там таится заговор, либо вы хотите спросить о чём-то другом.   Астарион снова выровнял края листов. Один выступал на толщину ногтя. Он поправил и его.   — Что будет с Рейвеном Дюрантом?   Ферис нахмурил брови.   — Его всё ещё держат?   — Четвёртый день. Не позволяют увидеться, не принимают письма. Его отец поднял на ноги половину банковского дома, но, поразительным образом, даже деньги иногда не способны открыть нужную дверь. Весьма тревожное открытие.   — В каком статусе его допрашивают?   — Никто не говорит.   Ферис отложил документы.   — Я видел, что произошло.   Астарион заставил себя не отводить взгляд.   — Вы были заняты стрелой в груди.   — После выстрела. До него я смотрел в сторону Варна. Дюрант заметил движение под наручем и толкнул его, тем самым, сбив прицел. Если бы этого не сделал, Викс был бы мёртв.   — Тогда почему Рейвен всё ещё там?   — Увы, этого я не знаю.   — Потрясающе. Просто чудесно. Человек предотвращает убийство, а его запирают вместе со стрелком. Видимо, Огненный Кулак решил награждать героев особенно надёжными кандалами.   Ферис потянулся к чистому листу. Левая рука дрогнула и замерла над столом. Он коротко выдохнул, взяв перо правой.   — Я уже направил следователю письменные показания, — сказал Ферис. — Сегодня отправлю ещё один запрос и потребую сообщить основание содержания под стражей.   Что-то внутри наконец ослабло. Совсем чуть-чуть. Астарион только теперь понял, как высоко держал плечи.   — И они вас послушают?   — Придётся. Я не позволю сделать из него виновного лишь из-за того, что обвинению требуется удобный ответ.   Астарион опустил голову.   — Спасибо.   — Почему вы так за него переживаете? — поинтересовался Ферис.   Астарион взглянул на него. Вот же любопытный полуэльф.   — Полагаю, тюремная форма ему совершенно не идёт.   — Анкунин! — Ферис прищурился.   Ну конечно. Отделаться не получилось. Астарион провёл ногтем по краю страницы.   — Он… мой друг. Удручающе громкий, чудовищно невоспитанный и неспособный отличить приличное вино от средства для чистки доспехов, но всё же друг.   — Прекрасно понимаю вас.   — Сомневаюсь. После часа в его обществе у вас началась бы мигрень.   — Вероятно. — Ферис пожал плечами.   Астарион помолчал.   — У меня их не так много, чтобы разбрасываться.   Чёрт. Зачем сказал? Ферис не спрашивал о количестве его друзей. Не требовал признаний. Можно было остановиться на вине и доспехах.   Ферис не отвёл взгляда и не попытался коснуться его руки — хвала богам, этого Астарион бы не вынес. Просто спокойно смотрел.   — Тогда мы его не бросим.   Мы. Две буквы. Самое обыкновенное слово, которое Астарион слышал сотни раз и никогда не задумывался о нём. И всё же тиканье часов отступило куда-то за шум дождя, снова зашуршавшего по стеклу. Астарион ещё чувствовал под ногтем шершавый край страницы, видел губы Фериса, слышал его ровный голос — и никак не мог отделаться от нелепой мысли, что тот действительно имел в виду обоих. Мы его не бросим. Он сильнее надавил ногтем на бумагу.    — Раз уж вы решили заняться спасением моего друга, — произнёс он, возвращая голосу лёгкость, — постарайтесь не умереть от переутомления до выхода на работу. Иначе вся эта благородная решимость окажется крайне неудобной.   — Учту. Мне бы не хотелось причинить вам неудобство собственной смертью.   — Вот и прекрасно. Наконец-то вы проявляете разумную заботу о подчинённых.   — Не привыкайте.   Астарион уже открыл рот, готовя ответ, когда дверь без стука приоткрылась. В кабинет заглянул темноволосый мальчик — тот самый, с портрета в коридоре, только старше, лет двенадцати. Его взгляд сразу нашёл часы у камина, затем переместился на раскрытые папки и остановился на отце. Губы мальчика недовольно поджались.   — Мама сказала, тебе пора ложиться.   Ферис проследил за его взглядом до циферблата и с некоторым запозданием попытался прикрыть верхним листом остальные бумаги.   — У меня осталось десять минут, Эдвард.   Мальчик шагнул в комнату.   — Не осталось. Она сказала: час. Час уже прошёл!   — Судя по всему, в этом доме у каждого имеется собственное толкование времени.   — Да. И у тебя неправильное!   Астарион опустил голову, пряча улыбку. Дерзость ребёнка была настолько откровенной, что почти восхищала. Впрочем, веселье исчезло, когда Эдвард подошёл вплотную к креслу, протянул руку и забрал папку прямо с коленей отца. Вот так просто. Сопляк перебил взрослого, обвинил его во лжи и отнял работу. Даже не попросил разрешения. Сейчас Ферис повысит голос. Или резко перехватит его за запястье. Одного движения хватит, чтобы мальчик отшатнулся и наконец вспомнил своё место. Астарион сам не заметил, как напрягся. Пальцы легли на подлокотник, готовые стиснуть дерево.   Эдвард остался рядом. Прижал папку к груди и посмотрел на отца с укором. За руками Фериса не следил. Ноги не развернул к двери. Даже плечи не поднял. Не боялся.   Ферис устало прикрыл глаза и откинул голову на спинку кресла.   — Кажется, я окружён тиранами.   — Ты сам обещал маме.   — Под давлением. Согласие, полученное с помощью принуждения, нельзя считать добровольным.   Эдвард нахмурился, явно пытаясь понять, издевается отец или действительно намерен обжаловать распоряжение жены.   — Мама сказала, что принесёт лекарство. Она уже идёт.   Ферис открыл один глаз.   — Вот теперь это звучит как угроза.   Астарион отвёл взгляд к окну. В стекле отражались кресло, тёмная макушка мальчика и бледное лицо Фериса. Обыкновенная семейная сцена почему-то казалась неприлично личной. Ребёнок мог спорить с отцом, не считая при этом расстояние до двери. Мог отнять у него папку и остаться рядом.   — Полагаю, сегодня победа осталась за вашим самым грозным противником, — заметил Астарион, когда молчание начало затягиваться.   Эдвард впервые посмотрел на него с любопытством. Взгляд прошёлся по серебристым волосам, задержался на острых ушах и безупречно застёгнутом воротнике.   — Это же вы, господин Анкунин?   — К сожалению, слухи обо мне уже добрались и до детей. Придётся серьёзнее заботиться о репутации.   — Отец говорил, что вы очень способный.   Ферис кашлянул в кулак. Астарион медленно повернул к нему голову. Судья сосредоточенно поправлял край пледа на коленях.   — Вот как?   — Ещё он сказал, что у вас ужасный характер, — добавил Эдвард с ехидной улыбкой.   — Я выразился несколько иначе, — сухо уточнил Ферис.   Мальчик сдвинул брови, припоминая:   — Ты сказал: «невыносимый характер».   — Благодарю, Эдвард. Ты только что сдал с потрохами своего отца.   — А я-то что? — Он фыркнул. — Вообще-то, ужасный и невыносимый — это почти одно и то же.   Щёки и уши Астариона потеплели. Совершенно нелепая реакция. Ферис упомянул нового секретаря за семейным ужином — вероятно, жаловался на дерзость, самоуверенность и прискорбную неспособность держать язык за зубами. Что в этом такого? И всё же говорил о нём.   — Ваш отец поразительно проницателен, — произнёс Астарион, обращаясь к мальчику. — Надеюсь, вы не перенимете эту крайне неприятную привычку. Люди редко прощают, когда их видят насквозь.   Эдвард улыбнулся:   — А вы и правда невыносимый.   — Эдвард, — позвал Ферис строже, хотя уголок его губ приподнялся.   — Да что-о-о? Ты сам говорил.   — Юный гений с безупречной памятью, — оценил Астарион. — Уверен, вас ожидает блестящее и совершенно несносное будущее.   На пороге появилась Мирьям с чашкой в руках. От мутного отвара поднимался пар, а запах трав Астарион почувствовал даже через всю комнату. Ферис посмотрел на лекарство с тем же выражением, с каким обычно изучал особенно безнадёжные заявления.   — Мариус.   Ферис кивнул на папку в руках сына:   — Как видишь, я уже закончил.   — Благодаря совместным усилиям, — вставил Астарион. — Без надлежащего надзора ваш супруг наверняка попытался бы рассмотреть ещё пару убийств до ужина. Возможно, заодно вынес бы приговор лекарю.   — Лекарь заслуживает, — пробормотал Ферис.   — Выпей, — Мирьям подала ему чашку и дождалась, пока он возьмёт её правой рукой. — Всю.   Ферис понюхал содержимое и слегка отстранился.   — У этого состава имеются побочные последствия?   — Да. Ты поправишься.   — Кошмар... Придётся ещё и на работу возвращаться.   Эдвард заулыбался. Астарион позволил себе сделать то же самое, пока внимание Мирьям было приковано к мужу. Ферис отпил лекарство, скривился и кивком указал на две оставшиеся папки.   — Возьмите их с собой, Анкунин. Подготовьте краткие выдержки и проверьте ссылки на постановления. Дополнительную работу вам оплатят отдельно. Я передам информацию в бухгалтерию.   Астарион поднял первую папку, оценил толщину, затем положил сверху вторую.   — Как щедро. Я-то боялся, что возможность провести вечер в обществе исков и будет считаться вознаграждением.   — Если продолжите жаловаться, я пересмотрю условия оплаты.   — Вот теперь я узнаю любимое начальство.   — Анкунин, — устало произнёс Ферис. Пальцы, державшие чашку, немного дрожали.    Продолжать перепалку вдруг расхотелось. Астарион устроил папки под мышкой и ответил уже без насмешки:   — Я всё сделаю, ваша честь.   Он поднялся, достал из кармана перчатки. Ферис поставил чашку, упёрся правой ладонью в подлокотник и подался вперёд, намереваясь встать следом.   — Мариус, — одновременно произнесли Мирьям и Эдвард.   Ферис проигнорировал обоих. Стоило ему перенести вес на ноги, как плечо дёрнулось. Лицо побелело, губы плотно сжались, а пальцы вцепились в подлокотник. Астарион тут же оказался рядом. Папки ударились о бедро. Одной рукой он подхватил Фериса за локоть, не давая подняться выше.   — Даже не пытайтесь.   Ферис взглянул на его ладонь. Астарион разжал пальцы и отступил на полшага.   — Госпожа Ферис приказала не позволять вам вставать, — пояснил он, поправляя съехавшие папки. — Я дорожу жизнью и не намерен нарушать её распоряжение у неё на глазах.   — Очень разумно, — поддержала Мирьям. Она положила руку мужу на плечо, возвращая к спинке кресла. — Провожать гостя не требуется.   Ферис выдохнул сквозь зубы и прекратил сопротивляться. Впрочем, недовольный взгляд сохранил, видимо, из принципа.   — До завтра, Астарион.   — До завтра, ваша честь, — отозвался он и натянул перчатки. — Постарайтесь провести ночь без новых покушений, побегов и попыток тайно вернуться к работе. Я не смогу постоянно вас контролировать.   — Какое несчастье.   — Для вас — несомненно.   Астарион склонил голову, попрощавшись. Эдвард фыркнул, Мирьям покачала головой, а на лице Фериса мелькнула слабая усмешка.   Спустившись по ступеням, Астарион получил обратно оба кинжала и убрал один в ножны, располагавшиеся на поясе под дублетом, другой в голенище сапога. Стражник проследил за этим с плохо скрытым неодобрением, но замечаний не сделал. Видимо, решил, что одного обыска на сегодня с него достаточно. Только за воротами Астарион позволил себе остановиться и глубоко вдохнуть. Ферис оставался жив. Слабый, упрямый и совершенно неспособный выполнять указания, зато достаточно живой, чтобы язвить, работать и обещать помощь. Астарион поправил папки под мышкой и направился домой.

 

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

  Верхний город постепенно остался позади. Светлые фасады сменились тесно прижавшимися друг к другу домами с облупившейся штукатуркой, ровная мостовая — знакомыми выбоинами, в которых после каждого дождя собиралась вода. Здесь уже никто не старался говорить тише из уважения к храмам и состоятельным соседям. Из распахнутого окна собачилась супружеская пара, у кабака двое грузчиков выясняли, кто из них кому должен, а прямо посреди переулка чей-то ребёнок пускал по грязному ручью бумажный кораблик.   К дому Астарион добрался около девяти вечера. На кухне горела свеча, и сквозь занавеску двигалась тень. Стоило открыть дверь, как из кухни выглянула Тилисса.   — Ну наконец-то. — Она суетливо вытерла руки о передник и направилась к нему. Сначала улыбнулась, а затем через секунду нахмурилась. Она осмотрела его волосы, лицо, одежду, задержалась на руках. — Я уже начала думать, не случилось ли в суде чего-нибудь ещё. После того покушения ты мог хотя бы предупредить, что задержишься.   — Один долгий рабочий день, и ты уже готова отправлять за мной поисковый отряд, — протянул Астарион, закрывая за собой дверь.    — То, что произошло в суде, было ужасно. — Тилисса подошла вплотную и положила ладони ему на плечи. — Тебе повезло не попасть под ту стрелу. Я знаю, ты способен о себе позаботиться, но это не значит, что я перестану волноваться.   Она обняла его. Папки оказались зажаты между ними; угол одной упёрся ей в бок.   — Ма, аккуратнее, — выдохнул Астарион, торопливо отводя документы в сторону. — Здесь важные бумаги. Если ты их помнёшь, мне придётся привлечь тебя к ответственности за воспрепятствование правосудию.   — Сначала позволь мне убедиться, что ты вернулся целым, — отозвалась Тилисса, не разжимая рук. — Потом можешь привлекать куда пожелаешь. Только после ужина. Ты с утра почти ничего не ел.   Мать поцеловала его в одну щёку, потом в другую. Совершенно излишне. Астарион покосился на окно: занавеска была задёрнута, и с улицы никто не мог увидеть, как почтенный выпускник Академии подвергается столь беспардонной нежности. Значит, немедленно высвобождаться не требовалось. Он приобнял Тилиссу и на мгновение прижал к себе. Исключительно ради её спокойствия. Конечно. Просто день выдался сложным. Только и всего.   Тилисса отстранилась лишь затем, чтобы взять его за подбородок и повернуть к свече. Пламя качнулось от сквозняка, свет пробежал по её лицу и блеснул в голубых глазах.   — Нет, ты определённо осунулся. И не вздумай сейчас оправдываться.   — Эх, — вздохнул Астарион. — А я уже заготовил миллион отговорок...   — В последнее время, — она осторожно провела пальцем под его глазом, — ты совсем не отдыхаешь, утром возишь еду по тарелке и клюёшь, как птенчик, а вечером возвращаешься с серым лицом и сидишь над бумагами до ночи. Так нельзя, сынок. Нужно отдыхать, гулять на солнышке побольше и хорошо питаться.   — Если бы судебная система согласилась вести себя прилично, я бы с удовольствием побольше отдыхал. К сожалению, она требует внимания больше, чем весь остальной город.   Тилисса медленно выдохнула через нос. Пальцы на его подбородке чуть сжались, и Астарион сразу узнал это выражение: ещё одна шутка и она действительно начнёт проверять ему температуру.   — Астарион, я не прошу тебя оставить работу. Просто береги себя хотя бы немного. Мне было бы спокойнее, если бы ты не относился к еде и отдыху в трансе как к досадным препятствиям.   Он отвёл её руку, пока материнская забота не перешла к осмотру воротника и поискам ран под рубашкой.   — Я совершенно здоров. Лишь немного утомлён обществом людей, которые упорно отказываются поступать разумно. Иными словами, обычный рабочий день.   Тилисса опустила руку, однако осталась рядом, продолжая вглядываться в его лицо.   — Ты видел судью Фериса? Как он себя чувствует?   Астарион снял плащ и повесил его на крючок, расправляя воротник. Можно было сказать, что Ферис поправляется, всё находится под контролем, а лекарь не позволил бы ему работать при серьёзной опасности. Мать услышала бы паузу прежде, чем он закончил первую ложь.   — Видел. Выглядит отвратительно, — признал Астарион, закончив с плащом и перехватив папки поудобнее. — Схуднул, побледнел и постарел лет на десять. При этом считает накопившиеся дела веским основанием пренебрегать отдыхом. К счастью, жена и сын держат его в ежовых рукавицах. Вдвоём им почти удаётся подавлять его бунты.   — Он уже сел за бумаги? — Тилисса покачала головой и заботливо поправила съехавший край его плаща на крючке. — После такой раны ему бы набираться сил, а не работать.   — Когда я пришёл, он трудился второй час. Возле кресла стояла трость, на столе — лекарство, а папок вокруг хватило бы на небольшую канцелярию. Судя по всему, он рассчитывает выздороветь силой служебного рвения.   — Упрямый полуэльф, — тихо проговорила она. — Надеюсь, вы хотя бы убедили его не переутомляться.   — Я сообщил ему об этом. Неоднократно и в предельно доступных выражениях. Под конец пришлось даже применить силу к должностному лицу.   Взгляд Тилиссы метнулся к его рукам.    — Ничего драматичного. Ферис решил проводить меня до двери, хотя едва мог подняться с кресла. Я удержал его на месте и избежал одновременно падения судьи и гнева его супруги. Обе угрозы представлялись весьма серьёзными.   — Значит, ему всё ещё настолько тяжело? — с тревогой в голосе спросила она.   — Он говорит, спорит, язвит и раздаёт работу. Даже отчитал меня за опоздание на две минуты. Полагаю, жить он будет хотя бы ради удовольствия и дальше портить мне вечера.   Тилисса ещё несколько мгновений изучала его лицо, затем плечи у неё немного опустились. Она провела ладонями по переднику, разглаживая складки.   — Я рада, что он пришёл в себя. Всё это время думала о нём… и о тебе. Ты ведь был рядом, когда его ранили.   — В связи с этим он теперь должен мне хотя бы несколько спокойных рабочих дней. Боюсь, правда, возвращать долг не торопится.   — Шути, если тебе так легче. — Тилисса коснулась его запястья, там, где из-под манжеты выглядывала покрасневшая от частого мытья кожа. Её палец ненадолго замер у края рукава. — Я вижу, как сильно ты испугался. Тебе не обязательно сейчас всё рассказывать, но, если захочешь поговорить, я выслушаю. Или просто посижу рядом. Как тебе будет удобнее. Ты только дай знать.   Ладони опять стали липкими. На один короткий миг Астариону почудилось, что под пальцами не папка, а пропитанная кровью ткань; Ферис тяжело втягивает воздух, Астарион давит сильнее. Он моргнул. Картон. Кожаная завязка. Чистые руки.   — Обсудить моё безупречное поведение в чрезвычайной ситуации? — Астарион попытался улыбнуться. Вышло хуже обычного. — Боюсь, тебе придётся выслушать слишком много похвал в мой адрес.   Тилисса не улыбнулась и не стала ловить его взгляд. Просто обхватила его запястье чуть крепче. Астарион уставился на дрожащее пламя свечи, потом на дверь кухни, на папки в собственных руках — куда угодно, лишь бы не встретиться с её глазами и не увидеть там жалость. Хотя от матери он, скорее всего, увидел бы только тревогу. Ту самую, тёплую и терпеливую, от которой прятаться почему-то труднее всего.   — Я не мог остановить кровь, — выговорил он наконец полушёпотом. — Она всё проходила сквозь ткань.   Астарион стиснул зубы. Вот опять. Зачем он это сказал? Тилисса ведь не требовала объяснений. Можно было отделаться шуткой, перенести бумаги на стол, спросить про ужин.   Мать медленно провела пальцами по его запястью.   — Но ты не убрал руки.   — Великое достижение.   — Да, — спокойно ответила она. — Это так. Великое.   Астарион повернул голову. Тилисса стояла рядом, как и обещала. В горле встал ком. Он высвободил руку, прежде чем возникло совершенно неразумное желание снова обнять её и ничего больше не делать, ни о чём не думать.    — Главное, что он жив, — продолжила мать, позволяя ему отступить. — Остальное сразу не исчезнет. Дай себе немного времени.   Астарион переложил папки в обе руки и вернул на лицо улыбку.    — Вот видишь, мы пришли к одинаковому выводу. Ферис жив, я держусь превосходно, а следовательно, поводов для беспокойства больше не осталось.   Тилисса прищурилась и поправила ему манжету, скрывая покрасневшую кожу.   — По крайней мере, изворотливость у тебя не пострадала. А об остальном мы ещё поговорим, когда ты перестанешь убегать от ответа.   — Я не убегаю. Это называется тактическим отступлением. Я всё продумал.   — Угу. — Она улыбнулась и мягко коснулась его щеки. — А теперь положи бумаги на стол и садись-ка ужинать. Хотя бы несколько ложечек, прежде чем снова погрузишься в свои бесконечные дела.   — Вот она, истинная цена материнского сочувствия.   Тилисса упёрла руки в бока, явно довольная своей сделкой.   — Горячий ужин и возможность не беспокоить тебя вопросами, пока ты ешь.   Астарион, поразмыслив пару секунд, кивнул:   — Условия суровые, но, так уж и быть, приемлемые.   Он прошёл к столу и начал освобождать для папок место, переставляя корзинку с швейными принадлежностями и деревянную шкатулку на подоконник.   — А твой день как прошёл? Надеюсь, без покушений, отравленных стрел и злоупотреблений судебной властью.   — Ой. — Она махнула рукой и вернулась к плите. — После твоих рассказов мой день покажется совсем скучным. Сходила на рынок, потом мы с Илли затеяли уборку. Добрались в кои-то веки до кладовой. Там столько накопилось паутины… Ты бы видел лицо Илли. Сначала твоя сестра отказывалась заходить и предложила оставить помещение паукам.   — Здравое предложение. Можно было запереть дверь и объявить, что кладовой у нас никогда не было.   — Я почти согласилась, — призналась Тилисса. — Потом вспомнила, что там хранятся зимние одеяла. Пришлось Илли вооружиться метёлкой и вступить в бой за территорию.   Астарион положил папки на освободившийся край стола и выровнял их по доске.   — Надеюсь, она одержала победу. Мне было бы неловко объяснять знакомым, что моя сестра проиграла какому-то жалкому пауку.   — Сначала она визжала громче, чем махала метёлкой, потом всё-таки справилась. Правда, когда мы закончили, на ней было столько пыли и паутины…   — Значит, уборка прошла успешно: грязь всего лишь сменила место.   — Тебя не было рядом, пришлось довольствоваться Илли.   Тилисса сказала это с таким невинным видом, что Астарион поднял на неё глаза. Уголки её губ едва заметно приподнялись.   — Какая вопиющая несправедливость. Я весь день честно трудился, а меня заочно назначили подходящим местом для хранения пыли.   — Поэтому тебе и достанется самая чистая комната. Можешь поблагодарить сестру, когда вернётся.   — Непременно. С безопасного расстояния.   Мать подошла к столу и сняла с его плеча тонкую светлую нитку. Та зацепилась за ткань дублета и потянулась следом; Тилиссе пришлось осторожно высвободить её, чтобы не оставить затяжку.   — Где ты её подцепил?   Астарион проследил за её пальцами.    — Вероятно, у судьи. В его доме столько светлой ткани, что даже пыль наверняка обязана соответствовать обстановке.   — Ты говорил, его жена и сын не отходят от него. — Тилисса смотала нитку с пальца и бросила в корзинку. — Хорошо, что он сейчас не один.   — Один он уже попытался бы вернуться в суд. Ну или перетащил бы домой весь суд, включая кресло.   Тилисса покачала головой, затем разгладила ладонью скатерть рядом с папками.   — Кстати, на рынке я встретила госпожу Айсель. Она спрашивала о тебе.   Астарион прищурился. Слишком уж небрежно прозвучало это «кстати». Мать не смотрела на него, сосредоточенно расправляя и без того ровный край скатерти.   — Сама госпожа Айсель заинтересовалась моей скромной персоной? Как неожиданно. Обычно она вспоминает обо мне, только когда замечает рядом с корзиной яблок.   — Сначала спрашивала она. Потом подошла Ровена и, кажется, решила выяснить о тебе всё, чего не успела за последние годы.   Пальцы Астариона замерли на завязке верхней папки.   — Ровена? Та самая девица, которая в детстве бросила в меня гнилым помидором и потом ещё имела наглость заявить, что я сам виноват?   — Вам было по девять лет, — напомнила Тилисса. Она уже не скрывала улыбки. — Перед этим ты дёрнул её за обе косички, назвал курносой жабой и не давал пройти.   — Я лишь отметил некоторое внешнее сходство. Для девятилетнего ребёнка это была поразительно точная наблюдательность.   — А потом вытащил ленту у неё из волос и убежал.   — Временно позаимствовал. Я собирался вернуть.   — Она нашла ленту в канаве на следующий день.   Астарион развязал папку, заглянул внутрь и снова закрыл.   — Способ возврата не меняет главного: собственность снова оказалась у законной владелицы.   — Вся в грязи и с оторванным концом.   — Неосторожное обращение с вещами было её слабостью уже тогда. Как видишь, я совершенно справедливо опасался доверять ей своё сердце.   Тилисса рассмеялась и легонько толкнула его локтем. Астарион покачнулся ровно настолько, чтобы она осталась довольна, хотя прекрасно видел движение заранее.   — Ты помнишь каждый помидор и каждую ленту, когда тебе это выгодно. Зато о собственных проделках неизменно рассказываешь как о несчастном стечении обстоятельств.   — Разумеется. История должна сохранять достоинство главного героя.   — С тех пор Ровена выросла. И ты сам знаешь, что она стала хорошенькой.   — Я не проводил подробного исследования.   — Для этого не требуется исследование. — Тилисса опёрлась ладонью о край стола и посмотрела на него с мягким укором. — Она расспрашивала, где ты теперь работаешь, часто ли бываешь дома, чем занимаешься по вечерам. Потом поинтересовалась, почему ты до сих пор не выбрал себе невесту. Госпожа Айсель под конец уже не знала, как перевести разговор на что-нибудь другое.   — Какая же трагическая ошибка с её стороны.   — Нравиться девушке — ещё не трагедия, сынок.   — Ты явно недооцениваешь разрушительную силу чужих ожиданий.   Тилисса помолчала, разглядывая его лицо. Астарион потянул за завязку папки, хотя только что её затянул.   — Я не собираюсь немедленно вести тебя под венец, — сказала она. — Просто подумала, что тебе будет приятно узнать. Если встретишь Ровену, мог бы хотя бы не переходить на другую сторону улицы.   — Мы уже поговорили восемнадцать лет назад. Беседа закончилась метанием испорченных овощей. Не вижу причин подвергать себя подобному риску снова.   — За восемнадцать лет эльфы меняются.   — Помидоры тоже. Становятся ещё опаснее.   Тилисса легонько постучала пальцами по его предплечью, призывая прекратить ломать комедию.   — Астарион, я всего лишь предложила с ней поздороваться. Тебя никто не заставляет ни ухаживать за ней, ни обещать что-либо.   — Матушка, некоторые раны не заживают. Порой я выхожу из транса, и мне всё ещё мерещится запах того помидора.   — Бедный мой мальчик. — Тилисса коснулась ладонью его щеки с преувеличенным сочувствием. — Как же ты пережил столь страшное испытание?   Насмешка ей почти не удалась: улыбка всё-таки прорвалась и смягчила лицо. Астарион склонил голову к её ладони ровно на миг, прежде чем сообразил, что делает, и снова занялся папками.    Ровена. Светлые косы, круглое лицо. Она смеялась чуть громче, если рядом оказывался мужчина в хорошем камзоле, и принималась поправлять волосы, стоило кому-нибудь посмотреть в её сторону. Симпатичная, спору нет. Астарион видел её пару раз на рынке. При последней встрече Ровена проводила его глазами через половину площади, а когда он обернулся, поспешно коснулась причёски и поздоровалась. Он ответил, кажется. Через минуту Астарион уже не мог вспомнить даже цвет её платья.   Теперь вместо Ровены перед глазами возникло другое лицо. Веснушки на переносице и щёчках. Чёрные непослушные кудри, которые Селвария вечно пыталась убрать назад, а они снова падали на карие глаза. Голубое платье, изящное и совершенно неприспособленное для крыши старого склада. Этот цвет всегда ей шёл. Делал её черты нежнее, а кожу золотистой в вечернем свете уличных фонарей. Ветер трепал подол, Селвария стояла, уперев руки в бока, и смеялась, глядя на блестевшую между пальцами Астариона ленту.   «Отдай, воришка».   Он выдернул её из волос ради этого возмущённого крика. Селвария бросилась за ним через всю крышу, догнала возле трубы и чуть было не столкнула вниз. Астарион успел ухватить её за запястье, а она вцепиться в его воротник, и несколько мгновений они оба хохотали, опасно покачиваясь у края. Потом они сидели там же, соприкасаясь плечами. Селвария пыталась заново вплести ленту в волосы, Астарион давал советы и каждый раз получал лёгенький подзатыльник. На общей могиле не было ни ленты, ни чего-либо ещё, что напоминало бы о Селварии. Лишь деревянный колышек с вырезанной буквой «С» и белые лилии на земле. Край папки впился в ладонь. Астарион опустил глаза и обнаружил, что крепко сжимает картон. Тот начал изгибаться. Документы. Он ослабил хватку и разгладил вмятину пальцем, но незначительный след всё равно остался.   — Если Ровена снова спросит, передай, что моя работа крайне опасна, характер невыносим, а жениться я намерен исключительно ради крупного наследства.   Тилисса перестала улыбаться. Она посмотрела на смятую папку. Она поняла. Конечно, поняла. И сейчас произнесёт имя Селварии, начнёт спрашивать, сколько ещё он собирается жить прошлым, или посмотрит с той мягкой жалостью, которую терпеть не мог.   — Я ничего такого передавать не стану, — сказала Тилисса, подходя ближе. Она коснулась его руки, лишь на мгновение накрыв пальцы своими. — Скажу, что ты занят и пока ни о ком не думаешь.   Астарион прочистил горло:   — Звучит подозрительно близко к правде. Я предпочёл бы не создавать опасный прецедент.   — Тогда, если Ровена снова спросит, я отправлю её к тебе. Сам выберешь, что ответить.   — Благодарю, но я предпочёл бы сохранить наши отношения на нынешнем безопасном расстоянии. Она на одной стороне улицы, я — на другой. И никаких овощей между нами.   Тилисса легонько ущипнула его за щёку.   — Ох, какой же ты у меня упрямый. Когда-нибудь тебе всё-таки придётся признать, что не каждая девушка собирается швырнуть в тебя помидором.   — Именно неопределённость и делает общение с ними столь опасным.   — А эта твоя самоуверенность?   — Врождённое защитное свойство. Совершенно незаменимое.   Мать покачала головой и сжала его руку перед тем, как отпустить. Разговор о Селварии так и не прозвучал. Вот за это Астарион любил её особенно сильно. Тилисса замечала больше, чем ему хотелось, но никогда не лезла дальше, чем он позволял. Не спрашивала, не вытягивала признаний, не пыталась выманить боль ласковыми словами. Просто оставалась рядом. Когда-нибудь он сам скажет. Если захочет.   Тилисса вернулась к плите, сняла крышку с горшка и помешала ужин. По кухне распространился запах тушёных овощей с мясом и пряностями.   — Отец сегодня несколько раз о тебе спрашивал, — сказала она, не оборачиваясь. — Хотел дождаться, но ему пришлось снова уйти в мастерскую.   Астарион удивлённо вскинул бровь.   — Отец спрашивал обо мне добровольно? Ты уверена, что у него не началась лихорадка? В последнее время он ведёт себя крайне странно.   — Уверена. Он принёс домой какой-то договор, полчаса ругался на почерк заказчика, потом заявил, что в юридическом языке разбираются только жулики и бездельники.   — И сразу вспомнил обо мне. Трогательно.   — Он хотел, чтобы ты посмотрел условия до того, как он поставит подпись. Заказ большой, из Верхнего города. Если всё получится, работы хватит на несколько месяцев.   Тилисса говорила буднично, быстро помешивая ложкой рагу. Большой заказ означал деньги. Дрова зимой. Возможно, на этот раз крышу удастся починить как следует, прежде чем следующая весна окончательно смоет её в переулок. А ещё — очередной состоятельный мерзавец, который найдёт способ не заплатить. Договор можно составить сколь угодно красиво, если заранее оставить пару лазеек для себя.   — Где документ?   — Отец убрал его в верхний ящик стола. Просил тебя ничего там не трогать, кроме самого договора.   — Очень предусмотрительно с его стороны. Он прекрасно знает, что после такого предупреждения мне захочется проверить всё содержимое.   — Астарион. — предупредила Тилисса, пригрозив ему пальцем. — Я не хочу потом разнимать вас.   — Ладно-ладно. Я прочитаю только договор, — пообещал он. — Если отец ещё не успеет продать мастерскую, дом и нас всех вместе с мебелью.   — Он не настолько безрассуден.   Астарион выразительно посмотрел на мать. Тилисса задержала ложку над горшком, затем постучала ею о край, стряхивая капли соуса.   — Хотя, конечно, бывает, на него находит… В общем, поэтому и попросил тебя проверить.   Астарион усмехнулся.    — Не волнуйся, я посмотрю после ужина.   — Вот именно, после ужина. — Тилисса взяла со стола тарелку и наполнила её едой. — Сядешь здесь, поешь горячего, а уже потом возьмёшься за отцовский договор и бумаги Фериса. В прошлый раз ты унёс еду наверх, поставил рядом с книгами и вспомнил о ней только утром.   — Неправда. Я вспомнил ещё ночью.   — И всё равно не притронулся.   Она поставила тарелку перед ним и подвинула поближе ложку. Астарион поднял голову, встречаясь взглядом с Тилиссой.   — Почему в этом доме никто не уважает напряжённый умственный труд?   — Я очень его уважаю. Поэтому и пытаюсь накормить одного эльфа, который им занимается. На одном упрямстве долго не протянешь.   Астарион опустился на стул и потянулся к ложке, всем своим видом показывая, на какие чудовищные уступки вынуждает его материнская тирания. Тилисса обошла стол и протянула руку к его воротнику. Астарион успел перехватить её за запястье до того, как пальцы добрались до выбившегося на лоб завитка.   — Ма-а-ам, оставь хотя бы волосы в покое. Я уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно решать, насколько прилично мне выглядеть.   — Поэтому-то мне и непонятно, как ты умудрился так растрепаться. — Она повернула кисть в его ладони и всё-таки потянулась к непослушной пряди.    — Это тщательно продуманная небрежность. Над ней трудился эльф с безупречным вкусом.   — Конечно. А теперь этот эльф позволит мне всё исправить.   Тилисса высвободила запястье, пригладила завиток и поцеловала сына в висок. Астарион фыркнул, покосившись на окно.   — Ты пользуешься моим добродушием самым бессовестным образом, — пробормотал он.   — Знаю. — Тилисса ещё раз провела ладонью по его волосам, проверяя результат. — Я весь вечер ждала тебя. Скучала. Теперь потерпи немного.   Улыбка так и напрашивалась появиться на его губах. Астарион поспешно переключил всё внимание на рагу, пока мать не заметила ничего лишнего. Зачерпнул немного, попробовал. Боги. Потрясающе. Всё тот же вкус — насыщенный, пряный, слегонца пересоленный, как он любил. Он зачерпнул ещё.    Тилисса дошла до двери, уже собираясь выйти из кухни, но вдруг остановилась.   — Чуть не забыла, — сказала мать, хватаясь за голову. — Голова моя дырявая… Тебе же письмо принесли.   Она кивнула на подоконник. Под вазой лежал плотный конверт. Тилисса прижала его сверху. Из плохо закрывавшейся рамы сквозило.    Ложка звякнула о край тарелки.    — Его принесли около двух часов назад, — продолжила Тилисса. — Посыльный сказал, что письмо для тебя, и попросил передать сразу после возвращения. Я спросила, из какой канцелярии он пришёл и нужно ли дать ответ, только мальчишка повторил заученную фразу и убежал.   — Жаль, что представляться его так и не научили.   Астарион поднялся и подошёл к подоконнику. Сургуч был цел, края конверта не помялись. Плотная бумага, официальный оттиск. Совсем не похоже на личное письмо от Фериса. Подушечка большого пальца медленно прошлась по краю печати.   — Там что-то плохое? — спросила Тилисса.   Он обернулся. Тилисса стояла у стола, сминая между пальцами край передника.   Астарион растянул губы в улыбке:   — Суд наконец решил отметить мои выдающиеся заслуги. Осталось выяснить, вручат ли мне награду при жизни или сразу закажут памятник.   Тилисса сильнее сжала передник.   — Не шути так, сынок. После того, что произошло, мне совсем не до шуток.   Астарион положил конверт на стол, подошёл и коснулся губами её виска. Затем, пока мать не успела заключить его снова в объятия и окончательно погубить остатки достоинства, отступил на полшага.   — Я ещё не вскрыл письмо. Возможно, это обычный вызов или распоряжение. Если там окажется что-нибудь серьёзное, я тебе скажу.   — Сразу скажешь? — Она не отпустила край передника, продолжая следить за его лицом.   — Сначала разберусь, что именно от меня хотят.   Тилисса сделала шаг к нему.   — Астарион, ты сейчас уйдёшь наверх, решишь всё сам и вернёшься только тогда, когда уже ничего нельзя будет изменить. Я не требую от тебя отчёта. Просто, пожалуйста, не заставляй меня гадать, угрожает ли тебе опасность или нет.   Проклятье. Он действительно собирался поступить именно так: прочитать, разобраться, придумать решение и сообщить матери лишь ту часть, которая её не встревожит. Желательно уже после того, как всё закончится.   Астарион устало провёл пальцами по переносице.   — Хорошо. Если в письме есть что-то, что касается моей безопасности или требует немедленных действий, я скажу тебе сразу. Так сойдёт?   — Да, для начала неплохо. Обещаешь?   Тилисса выжидающе на него смотрела.   — Обещаю, — ответил он ровным голосом без насмешки.   Напряжение в её плечах немного ослабло. Она кивнула на письмо:   — Тогда прочитай. Ужин я накрою, а потом подогрею, если остынет.   — Я лучше поднимусь к себе. Здесь ты будешь следить за каждым моим движением и решишь, что конец света наступил, если я нахмурюсь над неудачной формулировкой.   — Ну сыно-о-ок. Я постараюсь не следить.   — Ты уже следишь.   Тилисса бросила быстрый взгляд на конверт и поправила тарелку на столе.   — Тогда не заставляй меня ждать слишком долго.   — Постараюсь сохранить хотя бы видимость тайны переписки.   Астарион взял письмо и направился к лестнице.   — Папки возьми, — напомнила мать ему вслед.    Он замер, а потом неспешно вернулся, подхватил папки одной рукой, а конверт переложил в другую.   — Попрошу заметить, я помнил о них. Просто проверял тебя на внимательность.   Тилисса сложила руки на груди, склонив голову. В глазах её мелькнуло знакомое материнское «конечно», которое произносить вслух даже не требовалось.   — Можешь хотя бы сделать вид, что поверила, — попросил Астарион.   — Могу. Но не стану.   — Крайне жестокая женщина.   Мать тепло улыбнулась.   — Иди уже. Ужин ждёт тебя ровно до тех пор, пока я не решу подняться наверх и привести тебя за острые длинные ушки обратно.   Астарион развернулся к лестнице. До его комнаты вели четырнадцать ступеней. На восьмой привычно скрипнула доска; он перенёс вес на край, с опозданием вспомнив, где именно следовало наступать. На двенадцатой большой палец уже поддел сургучную печать. Она сопротивлялась до самого верха и треснула, когда он уже подходил к двери. Он вошёл в комнату, прикрывая дверь плечом. Астарион положил папки Фериса на стол, зажёг свечу и вынул сложенный лист из вскрытого конверта. Вверху стояло название суда.    

СУД ВРАТ БАЛДУРА

 

Судебная коллегия по уголовным делам

 

Верхний город, улица Высоких Башен, дом 6

 

Кому: Астариону Анкунину

 

Адрес места жительства: Нижний город, улица Медная, дом 231

 

Место работы: Суд Врат Балдура, секретарь судьи Мариуса Фериса

 

 

СУДЕБНАЯ ПОВЕСТКА ПО УГОЛОВНОМУ ДЕЛУ

Дело № 1-157/1288

    Городской суд Врат Балдура вызывает вас в качестве свидетеля для участия в судебном заседании по уголовному делу по обвинению лица, представившегося Гарольдом Варном и Рейвена Дюранта в покушении на убийство свидетеля Томаса Викса, причинении тяжкого вреда здоровью судьи Мариуса Фериса, незаконном проносе и применении скрытого метательного оружия в здании суда, а также воспрепятствовании отправлению правосудия.   Вам надлежит явиться 26-ого числа месяца Элейнта 1288 года к 9 часам утра в зал судебных заседаний № 4 суда Врат Балдура по адресу: Верхний город, улица Высоких Башен, дом 6.   При себе необходимо иметь настоящую повестку и документ либо служебный знак, удостоверяющий личность.   В случае неявки без уважительных причин свидетель может быть подвергнут денежному взысканию и принудительному приводу.

 

Судья: Кассандра Равенкрофт   Государственный обвинитель: Северан Дейл   Дата составления повестки: 21-го числа месяца Элейнта 1288 года   Секретарь судебного заседания: Нолан Эррен

 

Подпись секретаря

 

Печать суда Врат Балдура

  Вызов свидетелем был ожидаем. Астарион находился рядом с Ферисом и заметил движение Варна. Рано или поздно ему всё равно пришлось бы повторить перед судом каждую деталь того происшествия. Он уже собирался перейти к дате заседания, когда фамилия Рейвена заставила его остановиться. …по обвинению лица, представившегося Гарольдом Варном и Рейвена Дюранта. Астарион вернулся к началу строки и прочитал её медленнее, отделяя одно слово от другого. Смысл от этого не изменился.  

По обвинению.

  Рейвен стоял рядом с Варном в одной формулировке, под одним номером уголовного дела. Какого дьявола? Может, секретарь перепутал графу. Перенёс фамилию из списка свидетелей. Составил повестку по черновику и не перепроверил. В канцелярии хватало идиотов, способных допустить ошибку даже в собственном имени.    Астарион провёл пальцами дальше по строке.    …в покушении на убийство свидетеля Томаса Викса, причинении тяжкого вреда судье Мариусу Ферису…    Нет. Фамилия не случайно здесь оказалась. Что они творят? Сердце заколотилось, едва не выпрыгивая из груди. Рейвен же спас Викса. Сбил прицел нападавшего. Навалился на Варна и удерживал его, пока остальные стояли столбами. А теперь их имена написали рядом, одним ровным почерком, словно между ними не существовало никакой разницы. Бумага хрустнула в кулаке. Хотелось разорвать эту чёртову повестку, швырнуть в огонь. Пойти в прокуратуру и заставить каждого ублюдка, участвовавшего в этом, объяснить, кто именно решил превратить Рейвена в сообщника нападавшего и сколько им за это заплатили. Нет. На листе остались глубокие складки. Он положил повестку на стол и медленно разгладил её ладонью, начиная от центра, пока бумага снова не легла ровно. Ярость ничего не исправит. Пока.   Он перечитал документ, на этот раз заставляя себя замечать каждую дату и фамилию. Слушание назначили на двадцать шестое число, через пять дней. Для суда, способного неделями перекладывать обычный иск с одного стола на другой, срок казался почти неприлично коротким. Рейвен находился под стражей, поэтому спешку ещё можно было объяснить необходимостью проверить основания обвинения. Оправдание выглядело вполне себе убедительным. Приложений к повестке не было, однако свидетелю их и не полагалось направлять. Никакого нарушения здесь не найти, сколько ни всматривайся. Зато наименование дела не оставляло места для приятных ошибок: Рейвен получил официальный статус обвиняемого.    Прокурором по делу значился Северан Дейл. Астарион встречал его имя в судебных списках и протоколах, но лично с ним не разговаривал. Пять лет службы, несколько крупных дел о контрабанде, ни одного взыскания, если память не подводила. Безупречная репутация, которая, вероятно, могла помочь провести чудовищное решение через канцелярию, не вызвав лишних вопросов. Ферис обещал, что Рейвена не бросят. Он наверняка ещё не видел повестку. Иначе уже направил бы запрос или велел кому-нибудь явиться к прокурору. Ну или лично попытался добраться до него, наплевав на повязку и распоряжение лекаря.    Можно показать ему документ завтра. Астарион посмотрел в окно. В стекле отражалось пламя свечи, а за ним уже не различались соседние крыши домов. До утра Рейвен проведёт ещё одну ночь в камере. У обвинения появится несколько лишних часов, чтобы закрепить удобную версию. Ферису велели отдыхать, и Мирьям наверняка не пустит гостя дальше прихожей. Какая жалость. Астарион сунул повестку во внутренний карман и вышел из комнаты. Быстрым шагом он спустился по лестнице.   Тилисса выглянула из кухни с полотенцем в руках.    — Ты снова уходишь? А как же ужин?   Астарион снял с крючка плащ и накинул его на плечи.    — Придётся ненадолго вернуться к работе.   Тилисса посмотрела на окно.   — Но сейчас уже ночь. Какая работа? Что было в письме?   Астарион вынул повестку и протянул матери, удерживая лист за нижний край.    — Рейвен теперь проходит обвиняемым. Вместе с тем самым ублюдком Варном.   Она быстро прочитала строку. Полотенце выпало с её ладони на стол.   — Но… но как такое возможно? Рейвен же пытался остановить того человека. Ты сам рассказывал, что он толкнул его.   — Поэтому я и собираюсь выяснить, кому понадобилось поставить Рейвена в один ряд с Варном.   — Ты пойдёшь к судье Ферису?   — Да. Пока он достаточно бодр, чтобы злиться на ночных посетителей и составлять запросы.   Тилисса вернула ему повестку.   — Тогда не задерживайся на пустых улицах. Иди по освещённой дороге через Рыночную площадь, даже если этот путь длиннее.   — Ма, при мне два кинжала, а настроение сейчас такое, что это разбойники должны опасаться за собственное здоровье.   — Ох, сынок… Оружие не делает тебя неуязвимым. — Она подошла и поправила криво застёгнутую застёжку на его плаще. — И злость тоже.   Астарион наклонился и поцеловал мать в макушку.    — Я вернусь, как только поговорю с Ферисом. Уверяю, пойду через Рыночную площадь и попробую ни с кем не сцепиться. По крайней мере, сам искать конфликтов не стану.   — Астарион, сделай всё, что сможешь. Только не забывай, что дома тебя ждут. Если задержишься, пришли хотя бы весточку. Если понадобится помощь — попроси, а не взваливай всё на свои плечи в одиночку.   — Хорошо. Я постараюсь.   — Никаких «постараюсь», сынок. Вернись домой.   — Вернусь, а если задержусь — пришлю записку. — Астарион открыл дверь и шагнул на улицу.