4. Захват тела — мне так понравилось, как ты пытался изгонять меня

      Сумка лежала у подножия большого зеркала. Чёрная кожа, серебряные застёжки, тяжёлая печать Бюро магии на клапане. В ней всё было хорошо, кроме того, что к ней не прилагался хозяин. А бросить просто так артефакты, взятые из особенного хранилища, Левис Роузкварц никак не мог.       И вот поэтому Малкольм всё-таки вернулся в галерею зеркал. Брошенная сумка не давала ему покоя.       Он подошёл ближе. Жуки, занимающие наблюдательные позиции на усах его маски, зашевелились, чувствуя остаточную энергию. Малкольм протянул руку к зеркалу. Поверхность не отразила его. Вместо этого стекло было мутным, словно затянутым пеной, внутри которой угадывалась сгорбленная фигура. Внезапно, заметив его, она распрямилась и кинулась к Малкольму.       — А вот и хозяин сумки нашёлся, — сказал Малкольм. — Теперь бы как-то вытащить его оттуда.       Малкольм присел рядом с зеркалом и аккуратно открыл сумку. Внутри лежали те самые артефакты раздора: мерцающие кристаллы, сфера с клубящейся тьмой, свитки. Малкольм вытащил из кармана сумки перчатки, натянул их и быстро перебрал содержимое.       — «Фонтан» слишком нестабилен, он разнесёт зеркало и ещё половину галереи, — рассуждал он вслух, откладывая сферу. — Свитки требуют времени на чтение. А вот это…       Он извлёк длинный стержень из прозрачного кварца, испещрённый гравировкой. Чарльз говорил, что с порталами эта штука, искажающая пространства, может создать меняющийся лабиринт. А что, если не использовать порталы? Для одного прохода искажения должно хватить.       Малкольм обернулся и сгрёб с консоли неподалёку ещё пару зеркал. Одно из них разбил метким залпом из палочки. Затем призвал нескольких жуков с мощными челюстями, вставил им по осколку и расставил возле зеркала, откуда за этими приготовлениями наблюдал Левис. Насекомые послушно замерли.       — Не люблю бильярд, но вроде так подойдёт, — заключил Малкольм.       И, приставив к кристаллу палочку, произнёс заклинание. Конечно, создавать порталы как Чарльз он не умел, но ему не нужно было много. Всего лишь один.       Луч, пройдя через кристалл, отразился от осколков, каждый раз меняя цвет, и ударил точно в зеркало Левиса. По стеклу побежали трещины, стекло лопнуло с глухим хлопком, будто пузырь. И из осколков на пол вывалилось тело.       Левис Роузкварц лежал, тяжело дыша, и Малкольм помог ему встать. При этом кристалл в его руке потемнел и рассыпался в пыль.       Левис поднялся медленно. Повязка на глазу съехала, обнажая шрам. Во взгляде вспыхнула искра прежней ярости, но быстро погасла, уступив место ужасу.       — Лави, — прошептал он. — Эта тварь поменялась со мной местами, но оставила в зеркале кусок себя, и теперь я знаю его следующую цель. Ему нужно тело. И мой брат кажется ему самой лёгкой оболочкой для захвата.       — Вероятность высока, — кивнул Малкольм. — Лави слабее. Магический иммунитет ниже. Иди ищи брата, а я пока пополню запасы. Если эта, как ты сказал, тварь, завладела им или кем-то ещё, просто так её не взять.       — Куда ты? — Левис попытался выпрямиться, но ноги дрожали.       — В подвал. Встретимся в главном зале. Не умри по дороге. Это было бы нерационально после того, как я тебя вытащил.              Малкольм развернулся и исчез в тени коридора, оставляя Левиса одного среди битых зеркал.

***

      Двухглазый, поправляя нахлобученную в галерее повязку, торопливо шёл по коридорам. Отражение, которое он украл и примерил, принадлежало сильному молодому человеку. Но оно было всего лишь отражением. Тело Левиса пришлось оставить в зеркале, чтобы иметь возможность просочиться наружу. Впрочем, это пристанище было временным. Лишь бы второй не ушёл далеко; чем дальше от зеркала, тем слабее магия.       Конечно, можно попытаться захватить другое тело, но, во-первых, он узнал, что Лави слабее — значит, попасть в его тело будет проще, а во-вторых, он был близнецом Левиса. Близнецовая связь Роузкварцев — вот, что он так хотел заполучить. Даже сейчас он чувствовал Лави. Едва уловимая нить тянулась от груди куда-то вглубь поместья.       Лави нашёлся в коридоре первого этажа. Он сидел на полу, откинувшись на стену, и часто дышал. Светлые волосы, такие же, как у Левиса, падали на лицо, скрывая болезненную бледность. Палочка лежала на коленях, но пальцы даже не сжимали её — просто беззащитно лежали сверху.       — Левис! — Лави поднял голову, и лицо его озарилось радостью. Он немного неловко поднялся, сделал шаг навстречу. — Я тебя обыскался. Ты пропал, я думал…       — Всё в порядке, — голос Двухглазого был мягким, почти ласковым. Он улыбнулся — беззлобной и тёплой улыбкой, которой очень редко улыбался настоящий Левис. — Я просто переволновался и заблудился. Этот дом такой странный.       — Я же говорил, — Лави подошёл ближе, и в его золотистых глазах не было и тени подозрения. Только облегчение от того, что брат нашёлся. — Здесь магия тяжёлая. Она давит. Нам надо держаться вместе.       — Да, — Двухглазый протянул руку, и Лави, не колеблясь, вложил в неё свои холодные пальцы. — Надо держаться вместе. Пойдём. Я нашёл кое-что интересное. В галерее.       Лави нахмурился, но не отдёрнул руку.       — Левис, я не думаю, что нам стоит…       — Не бойся. — Двухглазый сжал его пальцы чуть сильнее. — Я с тобой. Я всегда буду с тобой.       Они двинулись по коридору в сторону галереи. Лави шёл чуть позади, и Двухглазый чувствовал каждое его движение — шаги, которые становились всё медленнее, дыхание, которое становилось всё глубже. Слабое тело. Уставшее. Болезненное. Но душа в нём горела ярко, слишком ярко для такой хрупкой оболочки. Пожалуй всё-таки придётся повозиться, но чем ближе они к зеркалам, тем больше у него будет сил. Он резко потянул Лави за собой.       — Левис, — голос Лави дрогнул. — Ты странно себя ведёшь.       — Ошибаешься, братик, — Двухглазый развернулся к Лави.       Лави замер. Его глаза расширились. В тусклом свете коридора лицо Левиса начало меняться. Не сразу — сначала дрогнула и сползла с губ улыбка. Потом повязка на глазу набухла, зашевелилась, и из-под неё, медленно, как рождение чего-то, что не должно было родиться, проступил второй глаз. Светящийся. Чужой.       — Левис? — прошептал Лави.       — Его здесь нет, — ответил Двухглазый, и голос его звучал уже не голосом Левиса. — А вот ты… ты будешь со мной. Навсегда.       Лави рванулся назад, но рука Двухглазого с силой сомкнулась на его запястье. Пальцы впились в кожу, и Лави почувствовал, как холод — не тот, что бывает зимой, а тот, что бывает в склепах, — пополз по руке вверх, к плечу, к сердцу.       — Отпусти! — закричал Лави, и его вторая рука потянулась к палочке.       Но Двухглазый был быстрее. Он перехватил её, отбросил в сторону, и она с глухим стуком покатилась по полу. Лави остался безоружным.       — Не сопротивляйся, — прошептал Двухглазый, и его лицо — лицо Левиса — начало таять. Кожа оплывала как воск, обнажая серую пульсирующую плоть. Два глаза горели в этой бесформенной массе, и в них не было ничего человеческого. — Твоё тело слабо. Твоя воля слаба. Ты устал, Лави. Ты так устал. Я дам тебе покой.       — Нет, — Лави дёрнулся, попытался вырваться, но ноги подкосились. Холод добрался до груди, сжал сердце, и он вдруг понял, что не может дышать. Воздух стал густым, липким, как смола. — Ты… ты не… ты не можешь…       — Могу. — Сущность шагнула вперёд, и тело Левиса окончательно растворилось, осыпалось серым пеплом, из-под которого выступило нечто бесформенное, огромное, с двумя горящими глазами и провалами вместо рта. Оно нависло над Лави, и от него пахло старым домом, плесенью и чем-то приторным. — Я был в зеркалах столетиями, может и оставался бы там, если бы хозяин этого не стал ставить опыты на душах, запуская их в отражения. Я ждал их там, знакомился с ними, изучал… Поглощал. А потом захотел большего, выбраться наружу. И вот вы пришли.       С последним словом то, что было — или никогда не было — Левисом, окончательно окутало собой Лави, вливаясь в него. Холодное и склизкое расползлось под светлой кожей, заполнило мышцы, кости, кровь. Лави словно видел сон, в котором он тонет... и не может ни выбраться, ни проснуться.       — Уйди, — прошептал он, и губы его уже не слушались. — Уйди… из моего тела…       — Это больше не твоё тело, — голос звучал уже изнутри, из самой глубины сознания Лави. — Это наше тело. Пока наше. А скоро будет только моё.       Лави попытался вспомнить что-нибудь. Что-то тёплое, своё. Лицо Левиса — не то, которое только что таяло воском, а то, которое улыбалось ему в детстве. Как они играли в саду. Как отец хвалил их обоих до того, как начал стравливать друг с другом. Как они читали книги, обнявшись. Он уцепился за эти воспоминания, как утопающий за соломинку.       Сначала погас сад. Потом исчез отец — стёрся, превратился в серое пятно. Потом книги — рассыпались пылью. Осталось только лицо. Лицо брата. Лави сжимал его, вцепившись мёртвой хваткой, и чувствовал, как оно превращается в ту же серую массу, что поглощала его.       — Не надо, — прошептал он, и это было последнее, что он сказал своим голосом.       Тело Лави выгнулось дугой. Голова запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике. Золотистые глаза закатились, и в них, на мгновение, отразилась бездна — бесконечная галерея зеркал, уходящая в никуда.       А потом всё кончилось.       Тело обмякло. Руки безвольно повисли вдоль туловища. Голова опустилась, волосы упали на лицо. Несколько долгих секунд оно было неподвижно.       Затем вдохнуло.       Вдох был глубоким, долгим, будто тело училось дышать заново. Руки поднялись, разминая плечи. Пальцы сжались в кулаки и разжались — пробуя, проверяя, примеряя новую оболочку. Голова поднялась. Волосы откинулись назад, открывая глаза. Тот же цвет. Та же форма. Та же глубина.       Но взгляд был другим. В нём не было тепла, боли или любви — всего, что делало Лави именно им. Только пустота, и на дне этой пустоты, едва различимо билось что-то маленькое, светлое и упорное.       Тело подняло руку — теперь это была рука Лави, тонкая, бледная, с выступающими венами — и медленно, словно лаская, провело по своему лицу. Пальцы скользнули по щекам, по носу, по губам. Ощущения были другими. Слабый, хрупкий… Но такой живой!              — Хорошо, — сказал лжеЛави мягким тихим голосом, в котором слышалось, однако, и что-то древнее, помнившее долгие годы одиночества. — Это тело слабее, но оно моё. И оно выдержит.       Он улыбнулся. Улыбка Лави была светлой и открытой — такой её могли назвать все, кто его знал. Но в уголках губ, едва заметно, застыло что-то чужое.       ЛжеЛави поднял упавшую палочку и заткнул за пояс. Сделал шаг. Потом другой. Походка поначалу была неровной, но постепенно тело привыкало и начинало слушаться. Он направился к выходу, туда, где его ждал новый мир, а в нём новые зеркала… и новые тела.       Он уже взялся за ручку двери, когда в конце коридора послышались шаги.       Быстрые. Тяжёлые. Злые.       ЛжеЛави обернулся. Его золотистые глаза — теперь его — сузились. В конце коридора, тяжело дыша, сбежавшим отражением стоял Левис.       — Лави, — выдохнул он, и в голосе его была надежда. — Лави, ты…       — Его здесь нет. Но ты можешь составить ему компанию.       Левис замер.       — Что? — лжеЛави склонил голову, и жест этот, подсказанный памятью тела, был до жути похож на жест настоящего Лави, когда он внимательно слушал брата и верил каждому его слову. — Убьёшь меня? Убьёшь его? Слабая угроза, Левис. Ты не причинишь вреда телу своего брата… я знаю, что ты больше не хочешь, чтобы он страдал из-за тебя.       Левис поднял палочку, и в его единственном глазу зажглось что-то, чего лжеЛави не ожидал увидеть. Решимость.       — Я сильнее, чем ты думаешь, и я заберу его обратно. Даже если для этого мне придётся заточить тебя туда, откуда не возвращаются.       — Посмотрим.       На мгновение в коридоре повисла тишина. Левис стоял с поднятой палочкой, готовый к атаке, но медлил. ЛжеЛави застыл напротив, и его золотистые глаза изучали брата с холодным, почти научным интересом.       А потом лицо лжеЛави дрогнуло.       — Левис, — прошептал он, и в голосе появились нотки, которых не было мгновение назад. Страх. Боль. Отчаяние. — Левис, это я. Это я, Лави. Оно… оно пыталось захватить меня, но я… я вырвался. Я сильнее, чем оно думало.       Левис замер. Палочка опустились на долю дюйма.       — Брат?       Лави сделал шаг вперёд, и его руки задрожали, а глаза наполнились слезами.       — Да, Левис. Я знал, что ты придёшь. Я знал…       — Как? — Левис не опустил палочку до конца. Голос его был осторожным, в нём звучали и надежда, и подозрение. — Как ты вырвался?       Лави запнулся, на мгновение прикрыв глаза. Когда он открыл их снова, в них было столько боли, что Левис невольно сделал шаг навстречу.       — Я держался за память и вспоминал. Всё. Как мы читали, прижимаясь друг к другу под одним одеялом. Как ты приносил мне лекарства, когда я болел. Как отец… как он…       — Не надо, — Левис опустил палочку. Голос его дрогнул. — Лави, не надо. Я… верю. Ты даже то наше одеяло вспомнил — его отдала нам мама, и оно было красным, но так выцвело, что стало розовым…       Лави светло улыбнулся.       — Я знал, что ты поверишь, — прошептал он, и в голосе слышалась такая любовь, что у Левиса защипало в глазах. — Ты всегда верил мне.       Левис шагнул вперёд, протягивая руку.       — Лави…       Они встретились. Левис порывисто обнял брата — прижал к груди, чувствуя, как дрожит его тело. Такое похожее и родное.       — Прости, — прошептал Левис. — Прости меня за всё, Лави. Я должен был защитить тебя. Я должен был…       — Тш-ш-ш, — голос Лави был мягким, успокаивающим. — Всё хорошо. Теперь мы вместе. Навсегда.       — Навсегда, — повторил Левис, но в голосе его не было больше тепла.       Правая рука, та, что обнимала Лави за плечи, скользнула вниз. К поясу. К палочке, которая всё ещё была там. Левис выхватил её одним движением, рванув назад, разрывая объятия.       — Левис? Что ты…       Левис отступил на два шага, поднимая обе палочки, две половины одной силы.       — У нас не было розового одеяла. Отец никогда бы не позволил своим сыновьям иметь вещь «неподобающего мужчине» цвета. Я не знаю, сколько воспоминаний Лави ты присвоил, но это не сделало тебя им.       Лицо Лави начало меняться. Слёзы высохли. Боль ушла. Улыбка, ещё секунду назад такая светлая, стала холодной и жёсткой, почти такой же хищной, как у Левиса.       — А ты умнее, чем я думал. Но это ничего не меняет.       — Меняет, — Левис скрестил палочки перед собой. — Теперь я знаю, что ты не Лави. И я заберу его обратно.       Он начал читать заклинание. Слова лились с его губ быстрее, чем когда-либо прежде. Воздух между ними сгустился, начал мерцать, и из ниоткуда начала формироваться полупрозрачная конструкция. Чёрный ящик. Стены его переливались всеми оттенками тьмы, и росли они быстро — слишком быстро, чтобы успеть среагировать.       — Ты не посмеешь! — лжеЛави рванулся вперёд, но ящик уже раскрылся, преграждая ему путь и втягивая в себя. — Это тело твоего брата! Если ты заточишь меня, ты заточишь и его!       — Ну вот ты и признался, что он всё ещё с тобой. Я найду способ вас разделить, — Левис сжал палочки. — А пока ты посидишь там. Без зеркал. Без тел. В пустоте.       — Левис! Ты не понимаешь! Если я исчезну, он тоже исчезнет! Мы связаны! Мы одно целое!       — Врёшь, — выдохнул Левис, тесня лжеЛави и поднимая палочки для последнего удара. — Ты всегда врёшь. И ты будешь беречь моего брата. Без зеркал тебе некуда будет бежать из него. А я очень скоро приду и вырву тебя из его тела, тварь!       Он уже готов был отправить Сущность в чёрную бездну ящика, когда в конце коридора раздались шаги. Левис обернулся, ожидая увидеть Малкольма.       В тени колонны стоял Домина Блоулайв.       Он выглядел ужасно. Розовые волосы спутались и поблекли, магические линии на лице едва светились под слоем копоти. Он смотрел на происходящее пустым взглядом человека, который увидел слишком много страшного за один час. Левис не знал, но плаха Чарльза, танец Галуфа, костёр Кенни — всё это стояло у Домины перед глазами и висело камнем на шее.       — Домина? — Левис не понял, что происходит. — Где остальные? Где Чарльз, Галуф, Кенни?       — Мертвы, — голос Домины тоже был мёртвым. — Все мертвы. Из-за тебя.       — Что? — Левис растерянно моргнул. — Домина, я не…       — Они мертвы, — повторил Домина. — Ты притащил смерть в этот дом. Ты хотел победить любой ценой. Стоишь здесь и собираешься избавиться от брата, как избавлялся от всех, кто мешал тебе!       — Домина, чёрт возьми, посмотри на него! — Левис указал на лжеЛави, который медленно отодвигался от ящика. — Это не мой брат! Ты видишь? Видишь?       Домина перевёл взгляд на лжеЛави.       — Домина, — прошептал тот таким слабым голосом, что у Домины сжалось сердце. — Помоги мне. Он… он хочет меня убить. Он говорит, что я не я. Что я сущность. Но это неправда. Это я, Лави. Я…       Домина вспомнил, как Лави бросился вслед за Левисом, как смотрел на брата с болью и любовью. Он вспомнил и то, что сам думал о Лави — что в нём есть что-то чистое и настоящее.       А потом он посмотрел на Левиса.       — Не слушай ты его! — заорал Левис. — Это ложь!       — Хватит. Я не потеряю ещё кого-то из-за твоей одержимости. Где Малкольм? Ты и его использовал?       — Он пошёл за помощью!       — Ты лжец, — отрезал Домина. — Ты всегда лжёшь.       Левис осознал, что происходит, слишком поздно.       — Домина, нет!       Вода хлынула из палочки Домины, плотным прессом ударила в Левиса, и он полетел прямо в раскрытый зев чёрного ящика.       Домина стоял, тяжело дыша. Палочка в его руке дрожала.       — Ты как? — спросил он, поворачиваясь к Лави.       Тот отполз от ящика и теперь стоял на безопасном расстоянии. Бледный. Худой. С золотистыми глазами, в которых всё ещё блестели слёзы.       — Замечательно, — ответил он.       И оскалился.       Домина не успел даже понять, что сделал не так. Рука Лави — тонкая, слабая, но вдруг наполнившаяся силой, которой не могло быть у больного мальчика — упёрлась ему в грудь. И толкнула.       Один толчок. Всего один.       Домина отлетел назад, ноги не нашли опоры. Ящик разверзся под ним, как могила и принял в свою темноту, а затем захлопнулся и затих. Открыть его можно было только снаружи, а ключи теперь были где-то внутри вместе с Левисом.       В коридоре воцарилась тишина. ЛжеЛави стоял неподвижно, глядя на свои руки, которые только что проявили настоящую силу, и чувствовал, как его переполняет триумф от хорошо проделанной работы.       — Ну а теперь — вперёд!       Лёгкими танцующими шагами лжеЛави направился в галерею — туда, где всё началось. Туда, где его освободили, где он обрёл форму, где впервые за столетия почувствовал чужую кожу и плоть. Там ещё оставались его маленькие ловушки, разбросанные по другим зеркалам, и сейчас, когда он получил тело, можно было собрать и применить эту магию для других целей.       Радостный, он вошёл в галерею — и замер.       Галерея была разрушена.       Большое зеркало, его дом на протяжении десятилетий, превратилось в груду осколков. Они покрывали пол толстым слоем, хрустели под ногами, отражали тусклый свет сотнями крошечных граней. Другие зеркала — те, что поменьше, те, что висели по стенам, — были либо тоже разбиты, либо затянуты мутной пеленой, сквозь которую ничего нельзя было разглядеть, и на каждом копошились какие-то насекомые.       В центре галереи Малкольм Кёртис деловито перебирал содержимое сумки Левиса. Рядом, на груде битого стекла, громоздился монстр из подвала. Огромное хитиновое чудовище теперь было покрыто серыми пульсирующими прожилками — остатками мёртвой магии, которую он вытянул из зеркал. Он уничтожил всё, что оставалось в зеркалах, все ловушки, и на остатках пировали сейчас его потомки. Жучище повернул голову к двери, клацнул жвалами — и замер, ожидая команды.       — Ты, — голос лжеЛави был тихим, но в нём звенела ярость. — Ты разбил мои зеркала.       Малкольм поднял голову. Его чёрные глаза с белой радужкой смотрели спокойно, почти равнодушно.       — Нерационально оставлять активные магические объекты без присмотра. Особенно такие, в которых полно мёртвой магии, великолепной, чуть завялившейся. Мой друг проголодался, и я покормил его.       Он кивнул на жука, и тот довольно заскрежетал, потирая лапами.       ЛжеЛави сделал шаг в галерею. Осколки хрустнуло под его ногами, и в этом хрусте ему почудился тонкий жалобный голосок.       — Ты не понимаешь, что наделал, уродливый любитель насекомых. Ты думаешь, твои игрушки справятся со мной? У меня теперь есть тело! Я уже избавился от двоих из вас, и ты будешь следующим! Давай же, подходи, — голос его заструился, переливаясь множеством тонов, как в те разы, когда он обещал исполнение сокровенных желаний заглядывающим в его зеркала.       Малкольм поднялся, отряхивая колени. Его пальцы сомкнулись на палочке.       — Так или иначе, но ты всё равно — мёртвая магия. А у меня есть санитары. И они понимают только мою речь.       Он щёлкнул маской и указал палочкой на лжеЛави.       Жук рванул вперёд быстрее, чем можно было ожидать от такого монстра. Хитиновые лапы сомкнулись вокруг тела лжеЛави, заключая его в кокон, и он закричал — голосом, в котором боль смешалась с утробным рёвом чего-то, что не должно было иметь голоса. Жертва билась, пыталась вырваться, но жук держал крепко.       — Старшенькие ещё переваривают, кто прошлый обед, кто полдник, — сказал Малкольм, доставая из внутреннего кармана формы небольшой контейнер из прозрачного кристалла. — Но что бы я делал без моих драгоценных малышей?       Внутри контейнера копошилась личинка. Белая, толстая, с сегментированным телом и крошечными, ещё не оформившимися жвалами. У монстра из подвала было много детей разного возраста, и, конечно, дотошный Малкольм взял для изучения разные экземпляры. Эта личинка была самой нетерпеливой. И она ещё не ела сегодня.       — Надеюсь, ты хочешь стать таким же большим, как твой родитель, — Малкольм поднёс контейнер к свету, и личинка заметалась. — А для этого надо очень хорошо кушать.       Он снял крышку.       — Приятного аппетита.       Личинка упала на лоб лжеЛави и тут же вцепилась в его волосы. На мгновение она замерла, поводя головой, принюхиваясь к тому, что скрывалось под кожей. А потом приступила к трапезе.       Её крючковатые коготочки входили в кожу, выпускали в кровь тонкие, едва заметные нити — такие же, какими жуки вытягивали мёртвую магию из зеркал. И сейчас по этим нитям она жадно втягивала то, что захватило Лави.       Тело Лави подбросило, из горла вырывался клокочущий хрип. Глаза закатились, и в них на мгновение отразилось то, что было внутри: серая бесформенная масса из зеркальной темницы. Личинка росла на глазах, раздуваясь и наливаясь мутным светом. Изо рта Лави потекла серая слизь. Она пахла зеркальной полиролью, плесенью и чем-то сладковато-гнилостным. Слизь капала на пол, шипела, разъедала камень, оставляя тёмные пятна. Сочилась из ушей, из ноздрей, из уголков глаз и пыталась собраться заново, но личинка была быстрее. А то, что не успевала высосать она, доедал за ней её заботливый родитель, который держал дергающееся тело, словно тарелку с прикормом перед младенцем. Пальцы Лави скрючились, впиваясь ногтями в ладони до крови, но вместо алой жидкости наружу просачивалась, на радость насекомым, всё та же серая слизь.       Малкольм склонив голову, наблюдал за процессом с профессиональным интересом, и усы его маски слегка покачивались. В одной руке он всё ещё держал палочку наготове, в другой — один из подходящих свитков, извлечённый из сумки Левиса. Свиток был развёрнут, и слова на нём тускло мерцали — заклинание на случай, если личинка не справится.       Но она справилась. Втянула последнюю нить, подпрыгнула, сворачиваясь клубком на груди Лави, и замерла. Вырастет в нового жука — большого, сильного, полезного. И очень прожорливого.       Малкольм убрал свиток обратно в сумку. Палочку сунул за пояс. Осторожно взял сытого питомца и переложил в пустой контейнер, который пришлось немного увеличить. Теперь он будет спать несколько дней, переваривая самую питательную пищу в своей жизни. Жук-родитель разжал лапы, выпуская Лави, и окровавленное тело сползло на пол. Малкольм поднёс к губам Лави осколок зеркала, довольно кивнул, глядя на появившуюся дымку.       Он повесил сумку на плечо, подхватил на руки бесчувственного Лави и пошёл к выходу из галереи. Большой жук зашевелился, но остался на месте — он не собирался покидать свою новую территорию, тем более, что другие его дети изучили отнюдь не все зеркала.       Выходя, Малкольм прошуршал маской, прощаясь со своим новым другом, а затем, придерживая Лави, направился к двери. За ней начинался их мир, в котором не было зеркал, пожирающих души, и городов, в которые уходят умирать. Мир, в который нужно было возвращаться с объяснениями.       — Трое без вести пропавших, — сказал он вслух. — Двое в ящике, один без сознания. Такова цена нашей попытки получить победу. Нерационально.       Он толкнул дверь ногой и вышел в серый сумрак.