3. Добро пожаловать на пир во время Чумы — страхи оживают!

      Перерыв затягивался.       Они обследовали весь второй этаж. Комнаты поддавались неохотно: двери пытались отторгать порталы Чарльза, и они стекали чёрными липкими лужицами, заклинания щупов поиска утыкались в невидимые изгибы пространств. Дом сопротивлялся, словно проверял их на прочность, но пока все сложности удавалось преодолеть. Особых проблем на Триатлоне возникнуть не должно.             После короткой дикой стычки с ожившим портретом, который пытался прибить Галуфа и Кенни рамой, решили сделать перерыв, а уж потом спускаться на первый этаж. Нашли небольшую гостиную с уцелевшим диваном, парой кресел и камином, в котором даже сохранились поленья. Галуф, утомлённый вознёй с портретом, попытался развести огонь, но безуспешно.       — В этом доме даже дрова проклятые, — проворчал он. Язык предательски высунулся из уголка рта — верный признак раздражения. — Кислота их не берёт, искра гаснет. Я задолбался!       — Может, вино тебя подбодрит? Только найди что-то, из чего будешь пить, — предложил Чарльз, извлекая из внутреннего кармана серебряную фляжку с гравировкой в виде виноградных лоз. Она казалась плоской, но внутри, благодаря чарам, помещалась целая бутылка.       Чарльз устроился на диване с такой грацией, будто это была его собственная гостиная, а не заброшенное поместье.       — Матушка всегда говорила: «Настоящий аристократ должен быть готов к любым неожиданностям. И иметь при себе хорошее вино — первое правило выживания».       — Дай глотнуть, — немедленно оживился Галуф.       — Из горла? Ни в коем случае. Ты будешь плеваться кислотой в мою фамильную фляжку? Она зачарована в том числе и на сохранение вкуса. Твоя кислота нарушит баланс, и вино превратится в уксус. Я же сказал, найди себе посуду, наверняка что-то осталось в буфете.       Кенни, прислонившийся к косяку двери, перевёл взгляд с одного на другого. Зубочистка привычно торчала из угла рта.       — Чарльз, а знаешь, что общего между твоей фляжкой и моим чувством юмора? — спросил он своим лишённым интонаций голосом и тут же ответил сам: — Оба кажутся маленькими и несерьёзными, но внутри скрыто гораздо больше, чем видно снаружи. И оба могут ударить в голову, если перебрать.       Галуф заржал — громко, на весь коридор. Чарльз закатил глаза, но на губах его мелькнула усмешка. Домина, стоявший у окна, не обернулся. Он смотрел на мутное стекло и прокручивал в голове дальнейшие действия. Роузкварцы ушли в восточное крыло первого этажа, наверняка Лави догнал Левиса и теперь успокаивает его, возможно они уже обошли ту часть дома. Малкольм изучает подвал, и никаких сигналов от него пока нет, но волноваться рано. Остальные здесь. Всё под контролем.       Но что-то царапало изнутри. Что-то, связанное со свитком.       Он вытащил его из кармана — тот самый свиток, что забрал у Левиса. Тяжёлая бумага, сломанная печать Бюро магии. Домина не доверял артефактам из закрытого хранилища. Если этот идиот собрался их использовать, надо хотя бы знать, что он притащил.              — О, это тот сюрприз от Левиса? — Чарльз подошёл ближе, заглядывая через плечо. — Что там? Какое-нибудь особо изощрённое проклятие? Ловушка? Или, может быть, призыв демона? Матушка обожала истории про демонов, я уже говорил, что один из прошлых хозяев обустроил прилётную площадку и хотел…       — Не мешай, — Домина развернул свиток.       Бумага была старой, пожелтевшей по краям, но чернила оставались чёткими, будто нанесли их вчера. Строки вились причудливым узором, и чем дальше Домина читал слова на древнем наречии, тем сильнее хмурился.       — Ну что там? — Галуф наконец нашёл в буфете массивные пыльные чаши и тоже подошёл, вытирая руки о штаны.       Слова складывались в странную, почти поэтическую форму.       «И пришли те дни, когда город закрыл ворота. И те, кто остался внутри, знали: выхода нет. Чума ходила по улицам, и дыхание её было сладким, как гнилые фрукты. Люди плясали на площадях, потому что только в танце забывался страх. А кто не плясал — тех уносили. Уносили туда, где костёр горел не переставая, и пепел падал на город, как снег…»       — Это легенда, — вдруг перебил Галуф, и голос его прозвучал необычно серьёзно. — Я слышал по-другому. Ещё в детстве, от бабки. Не их там закрыли — они сами ушли туда и закрылись. А кто заболевал, мог произнести заклинание и попасть туда. Туда, где умерли все. Или не все. Или… — он запнулся, язык сам собой высунулся от напряжения. — Она говорила, что это не просто история.       — Страшилки для детей, — фыркнул Чарльз, но как-то неуверенно.       Кенни подошёл ближе. Его неподвижное лицо с яркими магическими линиями под глазами казалось маской — ещё более непроницаемой, чем обычно.       — А давайте проверим? Вот это снизу, со слов «Добро пожаловать» это же точно заклинание, — предложил он.       Все обернулись.       — Ты серьёзно? — Чарльз приподнял бровь.       — Почему нет? — Кенни пожал плечами. — Мы здесь, в этом доме с привидениями, ищем ловушки для триатлона. А тут прямо готовое испытание. Ритуал призыва в город мёртвых. Что может пойти не так?       — В этот раз ты пошутил особенно неудачно, — отрезал Домина. — Мы не для этого сюда пришли.       — Ой, да ладно, — Галуф вдруг загорелся. — Может оно даже и не сработает, мы же не больные. И вообще, вот этот символ — это обращение к женскому роду, а среди нас ни одной ведьмы. «Платья»… «Волосы»… Чарльз, ты же вроде хорошо разбираешься в древних языках, переведи, что с волосами делать?       — Я не для того сюда пришёл, чтобы играть в детские игры, — Домина попытался свернуть свиток. — Мы изучаем поместье. У нас есть задача.       — Задача — найти самое сложное испытание, — возразил Чарльз, и в его голосе вдруг прорезались нотки, которых Домина раньше не слышал. Настойчивость. Почти требовательность. — Подумай, Домина. Моя мамуля одобрила бы, твой отец, наверное, тоже оценит. Ты же хочешь его одобрения?       Домина замер. Чарльз попал в точку, и они оба это знали.       — К тому же, — добавил Галуф, подходя вплотную, — ты что же, боишься? Домина Блоулайв, лучший первокурсник, боится какой-то старой легенды?       — Я не боюсь. Я просто не вижу смысла.       — А смысл в том, чтобы испытать себя, — тихо сказал Кенни. Его неподвижное лицо наклонилось, и зубочистка в углу рта чуть дрогнула. — Ты сам говорил: «Сильные полагаются только на себя». А тут мы сами, без артефактов, без папочек. Чистая проверка. Или ты не уверен, что выдержишь?       Домина сжал свиток так, что бумага захрустела. Трое против одного. Они смотрели на него — Галуф с вызовом, Чарльз с нетерпением, Кенни с холодной насмешкой.       Отец бы не отступил. Сказал бы: «Риск — удел сильных. Слабые прячутся за благоразумие».       — Хорошо. Но мы будем действовать по моим правилам. Если что-то пойдёт не так — я забираю всех обратно. Поняли?       — Конечно-конечно, — Чарльз доставал фляжку. — Только сначала нужно немного выпить. Кажется, в тексте я тоже вижу что-то про вино…       Домина не ответил. Он смотрел на свиток, и где-то глубоко в груди зарождалось холодное, липкое предчувствие. Но отступать было поздно.       Чарльз протёр найденные чаши своим носовым платком, заверив всех, что взял свежий с утра, и ещё не пользовался им. Затем разлил по ним вино с грацией заправского сомелье. В полумраке зала тёмно-красная жидкость казалась почти чёрной.       — Матушка говорила, что хорошее вино надо пить медленно, — заметил он, протягивая чаши остальным. — Но в данном случае, полагаю, правилами хорошего тона можно пренебречь.       — Заткнись уже про матушку, — буркнул Галуф, но чашу взял. Его пальцы чуть дрожали, но язык снова высунулся — на этот раз от возбуждения.       Кенни принял свою чашу с непроницаемым лицом, только зубочистка замерла.       — Читай, — сказал он Домине.       Домина снова развернул свиток. Голос его звучал спокойно, но где-то на дне сознания билась мысль: «Остановись. Ты ещё можешь остановиться».       Но он читал. Ничего не произошло.       — Ну что же, тогда за неудачный эксперимент — не сдвигая чаши! — скомандовал Чарльз, и они выпили.       Вино обожгло горло. Оно было тёплым, почти горячим, и на вкус напоминало не виноград, а что-то другое — сладковато-гнилостное, тяжёлое. Домина закашлялся, чувствуя, как по телу разливается странная слабость. Мир вокруг поплыл, звуки провалились в вату, и темнота накрыла их с головой.

***

      Они стояли посреди улицы.       Но это была не та улица, по которой они шли пару часов назад. Вместо запущенного парка перед поместьем Эшвудов — узкая мостовая, застроенная домами с острыми крышами. Вместо сумерек — серый, безнадёжный свет, который не давал теней. Вместо тишины — звук.       Музыка.       Она доносилась отовсюду — тягучая, монотонная, заунывная. Под неё хотелось забыть, кто ты, где ты, зачем ты здесь.       — Что за… — начал Чарльз, и голос его прозвучал глухо, будто из-под воды.       — Где мы? — Кенни оглядывался, и впервые в его голосе не было ни капли иронии.       — В городе Чумы, — ответил Галуф, и язык у него высунулся сам собой — от страха, а не от любопытства.       Улица была пуста, но не совсем. В окнах домов мелькали силуэты. За мутными стёклами угадывались лица — бледные, неподвижные, смотрящие прямо на них. А в конце улицы, там, где она расширялась в площадь, клубилась толпа.       — Магия не работает, — вдруг сказал Кенни. — Вообще.       Домина инстинктивно взглянул на лица спутников. И понял.       Магические линии Чарльза — две вертикальные полосы, идущие от правого глаза вниз по щеке, — побледнели. Они всё ещё были видны, но выглядели как обычные шрамы, тусклые и мёртвые.       — Посмотрите на себя, — сказал Домина, и голос его прозвучал слишком спокойно для ситуации. — На свои руки. На лица друг друга.       Галуф потянулся к щеке, провёл пальцами по волнистым узорам, спускающимся от глаз.       — Они… если у меня, как у вас, то они потускнели, — прошептал он. — Как будто выцвели.       Домина сжал палочку. Магия не откликалась. Инструмент был мёртвым, просто украшенный кусок дерева. Его собственные линии — две изогнутые стрелы на щеках — не пульсировали.       — Здесь другие правила, — пробормотал он, сжимая палочку так, что костяшки побелели. — Держитесь вместе. Нужно срочно выбираться отсюда.       Они двинулись вперёд, потому что назад пути не было — улица за ними сомкнулась, превратившись в глухую стену домов с заколоченными окнами.       Толпа на площади заметила их сразу.       Люди — или то, что когда-то было людьми — стояли плотной массой. Они были одеты в серые и тёмные одежды, лица некоторых скрывали маски с длинными носами, какие носили чумные доктора, изображённые в старинных книгах, или просто куски ткани. Но глаза у всех блестели, внимательные и голодные.       Они расступились перед гостями, образуя коридор. И кланялись. Медленно, синхронно, как заводные куклы.       — Нам туда? — спросил Кенни.       — Нам, кажется, некуда больше, — ответил Домина.       Они пошли по живому коридору. Музыка становилась громче с каждым шагом, въедалась в голову, пульсировала в висках. Домина заметил, что Галуф начал покачиваться в такт, и резко дёрнул его за рукав.       — Не слушай. Не двигайся.       — Я… я не могу, — прошептал Галуф, и в его глазах был страх, смешанный с удовольствием.       В центре площади их встретила женщина.       Она была высокой, в чёрном платье с кружевным воротником, и с такой идеальной осанкой, что Чарльз, увидев её, побледнел. Вуаль скрывала лицо, но фигура, походка, даже то, как она чуть склонила голову — всё было до боли знакомым.       — Сынок, — сказала она, и голос её был мягким, как шёлк, — ты пришёл. Я так ждала.       — Матушка? — выдохнул Чарльз. Голос его дрогнул.       Она протянула руки, и в них был венок — тёмно-синие цветы с острыми листьями. Аконит. Домина узнал растение из учебника токсикологии. Ядовитый волчеягодник.       — Ты всегда хотел быть достойным, — прошептала женщина, возлагая венок на голову Чарльза. — Но быть достойным мало, Чарльз. Нужно быть безупречным. А живые ошибаются. Живые разочаровывают.       Чарльз судорожно сжал в кармане холодный металл кроликофона. Из динамиков снова пробился тот самый мягкий шёпот: «Сынок, не разочаровывай меня». Он убрал руку от кармана.       Она сделала шаг назад, и в её позе читалось ожидание. Тягостное, немое ожидание ошибки. Чарльз замер. Для него этот взгляд был страшнее любого монстра. Если он сейчас отвернётся, если он скажет «нет» — она уйдёт. Она посмотрит на него с тем самым выражением, которое преследовало его в кошмарах: «Я ожидала большего».       — Я… я не хочу тебя разочаровывать, — прошептал он, и руки его бессильно опустились вдоль тела.       — Тогда стань совершенным, — женщина указала рукой вглубь площади.       Там, возвышаясь над толпой, виднелся эшафот. На нём стояла массивная плаха, а рядом, воткнутый в бревно, темнел топор.       Чарльз как загипнотизированный поднялся по ступеням. Толп отрезала его друзей, он перестал слышать их крики — всё заглушила музыка. Она изменилась — ритм стал тяжелее, отрывистее, как удары сердца перед концом. Чарльз встал на колени. Его руки тряслись, когда он коснулся дерева.       — Положи голову, сынок, — голос женщины звучал уже не мягко, а требовательно. В нём появилась сталь. — Только так ты останешься моим навсегда. Только смерть не предаёт.       Чарльз закрыл глаза. Страх умереть был ничтожен по сравнению со страхом увидеть её разочарование.       — Я не хочу… чтобы ты грустила, — прошептал он.       — Я не буду, — пообещала женщина, кладя ладонь ему на плечо. — Я буду гордиться.       Чарльз вытянул шею и положил голову на плаху. Дерево пахло сыростью и ржавчиной.       Через мгновение тишину площади разорвал тяжёлый звук.       Толпа снова зашевелилась, и теперь перед оставшимися визитёрами появилась другая фигура — маленькая, приплясывающая, в пёстром колпаке шута. В руках у него была дудочка. Старая, деревянная, с потрескавшимся лаком.       Шут протянул дудочку Галуфу, оказавшемуся ближе всех.       — На, поиграй, — проскрипел он голосом, в котором смешались детские и старческие ноты. — Все играют. Все пляшут. Ты же хочешь быть полезным? Хочешь, чтобы тебя заметили?       Галуф смотрел на дудочку, забыв обо всём. Его худший сон сбылся: он стоит в центре, все смотрят на него, и от него ждут выступления. А он не умеет.       — Я… я не умею, — выдавил он, чувствуя, как краснеет от стыда.       — Научишься, — ласково проскрипел шут. — Ритм простой. Главное — не останавливаться. Кто не играет — того не видно. Кто остановится — того унесут.       Галуф отдёрнул руку.       — Пошёл ты! — рявкнул он и резким движением оттолкнул шута.       Дудочка покатилась по булыжникам. Толпа замерла. А потом сотни масок повернулись спиной. Галуф вдруг почувствовал ледяной ужас: он стал пустым местом. Ненужным. Невидимым.       — Нет! — крикнул он, и в голосе была паника. — Я умею! Я сыграю!       Но было поздно. Из-за спин масок вышли другие. Мёртвые. Бледно-серые лица, запавшие глаза. Они окружили Галуфа, и прежде чем он успел вскинуть бесполезную палочку, схватили за руки, за плечи, за волосы.       — Пустите! — заорал он. — Кислота! Коррозио!       Ничего не произошло. Мёртвые держали крепко. И они начали двигать им. Сначала просто качали, потом заставили сделать шаг. В такт музыке.       — Хорошо, — прошептал один из мёртвых, тот, что держал его за руку, и носил на голове шутовской колпак. — Теперь ты часть ритма. Теперь ты нужен.       Галуф дёрнулся, пытаясь сопротивляться, но его ноги сами сделали шаг. Потом другой. Его воля таяла, как воск. Страх быть бесполезным сменился страшным облегчением: ему не нужно было думать. Нужно было только двигаться.       — Домина! Кенни! — крикнул Галуф, но голос его звучал уже как часть общего хора.       Он не хотел помощи. Он хотел, чтобы музыка не стихала. Потому что если музыка стихнет, он снова станет никому не нужным. Его лицо исказилось — в нём боролись ужас и странное, болезненное удовольствие растворения в массе.       Галуфа скрыла сплошная стена тел.       Домина не мог поверить, в то, что с ними происходит. Они пытался дотянуться до Галуфа, но того плотно окружили заинтересованные им мертвецы.       — Бесполезно, — раздался голос рядом. Кенни. — Они его забрали!       — Я не оставлю его, — Домина сжал палочку, хотя знал, что она бесполезна. — И мы не видели наверняка, что случилось с Чарльзом…              — Ты не сможешь ему помочь. Слышишь музыку? Она опасна! И мы — следующие.       Они переглянулись. Толпа вокруг них снова застывала — ждала. Смотрела. Глаза в прорезях масок блестели голодно.       — Бежим, — решил Домина. Он подхватил отброшенную Галуфом дудочку, и они рванули в единственный свободный проход — щель между домами.       Музыка взвыла, но Домина бежал, не оглядываясь. Кенни бежал рядом, и они петляли по узким улочкам, пока звуки погони не стихли.       И тут же выскочили на площадь, в центре которой полыхал огромный костёр. Домина остановился, переводя дыхание. Это была не та площадь, где остался Чарльз.       — Это ловушка, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. — Город не выпускает. Все пути ведут сюда и ни один — отсюда.       Музыка звучала громче, чем треск огня, громче, чем крики. И под неё хотелось двигаться. Под неё хотелось забыть.       Пламя вздымалось в серое небо, и тени метались вокруг огня. Внезапно языки потянулись вперед и лизнули протянувшиеся к ним руки.       Кенни.       Он стоял у самого костра. Его лицо — вечно неподвижное, вечно застывшее маской из-за проклятия мышц — вдруг дрогнуло.       — Кенни! — заорал Домина. — Отойди!       Но Кенни не слышал. Он шагнул в огонь — и пламя объяло его. Он засмеялся — впервые Домина слышал его громкий смех.       — Я горю! — крикнул Кенни, оборачиваясь.       Домина замер. Лицо Кенни менялось. Огонь плавил не только плоть, но и то, что сковывало раньше его мимику. Брови поползли вверх, рот растягивался в широкой, невозможной для живого Кенни улыбке. Кожа трескалась, обнажая мышцы, которые наконец-то могли двигаться свободно.       — Ты видишь? — кричал Кенни, и его голос звучал, словно треск костра. — Ты меня видишь? Ты меня слышишь?       — Слышу! — Домина рванул к нему, но жар отшвырнул назад. — Кенни, уходи оттуда! Лёд! Используй магию, попробуй!       — Нет здесь льда, и нет твоей воды, — Кенни покачал головой. Его волосы вспыхнули ярким факелом, освещая лицо. — Здесь только огонь. И музыка. И танец. Наконец-то… я чувствую!       Кенни танцевал. Прямо в огне. Его одежда тлела, но он всё плясал, и лицо его — наконец-то живое, наконец-то не маска — было прекрасно в своей предсмертной муке. Он кричал, и каждый звук был доказательством того, что он существует.       — Кенни! — закричал Домина в последний раз.       Кенни обернулся. На миг его глаза — яркие, безумные, счастливые — встретились с глазами Домины. И он улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той неподвижной маской, которую носил всегда. Уголки губ поднялись так высоко, что кожа лопнула, но ему было всё равно.       — Спасибо, — сказал он. Голос прозвучал ясно, без искажений. — Что увидел меня настоящим.       И рухнул в огонь.       Домина стоял и смотрел. Он не мог отвернуться. Не мог убежать. Музыка заполнила всё вокруг, и только дудочка в руке — тёплая, вибрирующая — напоминала, что он ещё жив.       Огонь плясал. Тени плясали. Весь город плясал.       А Домина стоял один посреди этого безумия и думал: «Отец бы не одобрил. Отец бы сказал, что я слабак, если позволил им умереть. Отец бы…»       Он не договорил. Потому что музыка стала громче. И ноги сами сделали шаг. Потом другой. Ритм захватывал, втягивал, обещал забытье. Забыть Чарльза, который пошёл на плаху, лишь бы показать, что он хороший сын. Забыть Галуфа, которого утащили в бешеный танец. Забыть Кенни, сгоревшего с лицом, которое обрело способность двигаться. Забыть всё.       — Нет, — прошептал Домина. — Нет.       Он поднёс дудочку к губам и дунул.       Звук вырвался — тонкий, пронзительный, режущий слух. Он перекрыл музыку города — всего на миг, на одно мгновение. Но этого хватило, чтобы ритм дал сбой.       Мир моргнул.

***

      Домина стоял в гостиной поместья Эшвудов.       Тот же камин, те же чаши на столе, те же сумерки за окнами. На губах — привкус крови, гнили и пепла.       Он один.       — Чарльз? — позвал он. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Галуф? Кенни?       Тишина.       На полу возле его ног лежал свиток. Домина поднял его. Строки, которые он читал час назад, теперь казались насмешкой.       Домина опустился на колени. Голова гудела, перед глазами всё плыло. Он сжимал свиток так, что бумага трещала, и думал.       Они настояли. Они уговорили его. Галуф, Чарльз, Кенни — они смеялись, давили, стыдили. А он поддался. Слабак. Слабость — это когда не можешь сказать «нет». Когда даёшь себя уговорить. Когда вместо того, чтобы защитить, ведёшь их на смерть.       Домина замер. А потом его вырвало — прямо на пыльный пол, судорожно, болезненно. В желудке не было ничего, кроме вина и желчи. Перемазанный едкой слюной, он часто дышал, и так же быстро вспыхивали мысли в голове. Если бы Левис не притащил этот свиток, если бы не начал свою браваду, если бы… Если бы Левис был сильным, они бы не оказались здесь. Если бы Левис не был таким… таким эгоистичным, слабым, жалким…       Ненависть поднялась в груди горячей волной, заглушая боль. Да. Левис виноват. Левис притащил свиток. Левис устроил этот цирк. Левис…       Где сейчас Левис? Наверное, нашёл безопасное место и прячется. Или использует свои артефакты, чтобы спастись самому. «Победить любой ценой», — передразнил он Левиса. Цена оказалась слишком высока. Но Роузкварц не увидит этого счёта. Домина позаботится об этом.             Он сидел на полу, глядя на тёмное пятно, и чувствовал, как внутри всё рушится без того, что осталось в городе Чумы.       Домина закрыл глаза и начал, покачиваясь, напевать себе под нос.