Глава 19. Сорвавшаяся крышка

Возвращение в Лос-Анджелес не стало возвращением к нормальной жизни. Я думала, что после больницы, после недели, проведённой с ним в Питсбурге, после всех разговоров и обещаний что-то изменится. Что он станет спокойнее. Что я стану смелее. Что мы оба перестанем оглядываться через плечо, ожидая удара. Ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Он всё так же вздрагивал, когда телефон издавал хоть какой-то звук. Я всё так же не спала по ночам, вслушиваясь в тишину и ожидая, что сейчас раздастся звонок, который разрушит всё. Мы оба делали вид, что боремся, но на самом деле просто ждали. Ждали, когда она нанесёт следующий удар. Первые два дня в доме его родителей прошли в странном затишье. Кэроли пекла пироги и смотрела на меня с беспокойством, которого я не заслуживала. Карли — показывала свои школьные проекты и рассказывала о парнях, которые за ней бегали. Джереми шутил за ужином и спрашивал, когда я начну сниматься в чём-то кроме «Аватара». Блейкленд, старший брат Бритена, прислал из Нью-Йорка открытку с видом на Манхэттен и короткой припиской: «Скучаю по семейному бардаку. Целую всех, особенно новенькую». Бенет, старшая сестра, которая жила в Чикаго и работала в какой-то крупной юридической фирме, позвонила вечером и полчаса расспрашивала меня о съёмках, о Кэмероне, о том, как я попала в проект. Её голос был тёплым, почти материнским, хотя мы виделись всего пару раз на семейных праздниках. Я улыбалась, кивала, отвечала. Делала вид, что всё хорошо. Что я не разваливаюсь на части. Но Бритен не обманывался. Он смотрел на меня иначе, чем раньше. Не так, как в Питсбурге, когда я была слабой и нуждалась в его заботе. Теперь он смотрел с тревогой, которую не мог скрыть. Словно ждал, что я снова исчезну. Словно боялся, что если отведёт взгляд, меня не станет. Я ловила его взгляд за завтраком, за обедом, за ужином. Он следил за мной, когда мы смотрели телевизор в гостиной. Он провожал меня глазами, когда я поднималась наверх в его комнату. Это сводило с ума — чувствовать себя под прицелом человека, который любит тебя больше всего на свете. — Ты в порядке? — спросил он в первый же вечер, когда мы поднялись в его комнату и закрыли за собой дверь. — Нормально, — ответила я, садясь на кровать и обхватывая колени руками. Мои пальцы были холодными, хотя в доме работало отопление. — Врёшь. Он сел рядом. Не обнял. Не взял за руку. Просто сел, оставив между нами несколько сантиметров воздуха. Я чувствовала его тепло, но не решалась придвинуться ближе. Что-то между нами изменилось. Какая-то невидимая стена выросла там, где раньше была только близость. — Что происходит? — спросил он. — Ничего. — Стасси. — Правда. Я просто устала. — Ты всегда усталая в последнее время. — Есть много причин и ты об этом знаешь. Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Достал пачку сигарет, посмотрел на неё, потом на меня. Его пальцы дрожали, когда он открывал пачку. Я заметила это. Он заметил, что я заметила. Он убрал сигареты обратно в карман. — Выйду на улицу, — сказал он. — Хорошо. Он ушёл. Я осталась одна в его комнате. Смотрела на дверь, за которой он скрылся, и чувствовала, как между нами снова натягивается та нить, которая всегда была. Тонкая, хрупкая, готовая порваться в любую секунду. Я слышала, как хлопнула входная дверь. Представила, как он стоит на крыльце, курит, смотрит на звёзды и думает о том же, о чём думаю я. О том, что мы оба устали. О том, что любовь не лечит. О том, что мы тонем. Я не знала, сколько ещё смогу так жить. Восемь лет ожидания. Восемь лет надежды. Восемь лет, в течение которых я отдала ему каждую клетку своего тела, каждую мысль, каждый вздох. И теперь, когда он наконец был рядом, когда он говорил, что любит меня, когда он обещал, что никуда не уйдёт — я всё равно боялась. Потому что она была там. За пределами этого дома. За пределами этой комнаты. За пределами нашей хрупкой, едва построенной жизни. Она ждала. Она не исчезла. И я знала — она не исчезнет никогда. Я легла на кровать, свернувшись калачиком. Его подушка пахла цитрусом и табаком. Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков голосов и тёмных силуэтов.

***

На следующий день я осталась в гостиной одна. Карли вернулась из школы раньше обычного — уроки отменили из-за какой-то технической проблемы. Она бросила рюкзак на пол с глухим стуком, плюхнулась на диван рядом со мной и сразу же уставилась в телефон, печатая сообщения с той скоростью, которой я могла только позавидовать. — Ты чего такая грустная? — спросила она, не отрываясь от экрана. — Устала. Она хмыкнула, но ничего не сказала. Я смотрела на неё. Светлые волосы, собранные в высокий хвост, веснушки на носу, быстрые пальцы, которые летали по экрану. Она напоминала мне Бритена — такие же светлые глаза, такая же линия челюсти, такая же упрямая складка между бровями, когда она о чём-то задумывалась. Но в ней было что-то ещё. Что-то более живое, более открытое. Она не носила в себе ту тяжесть, которую нёс он. Она не знала, что такое разрываться между долгом и любовью. — Кстати, — сказала я, решив сменить тему, чтобы не думать о том, что меня грызло изнутри. — Почему Карли? Когда тебя зовут Брианна. Она подняла голову, улыбнулась, и в её улыбке мелькнуло что-то детское, почти озорное. — А, это. Я в детстве обожала всякие передачи про животных и как-то увидела эпизод про воронов. Всё время каркала, изображала их. Брат надо мной смеялся, говорил, что я каркаю как ворона, и начал называть меня Карли. Ну и прилипло. — Блейкленд? — Да. Он вообще любил придумывать прозвища. Бенет он называл Бенни, а меня — Карли. Только Бенет своё прозвище ненавидит, а мне нравится. Говорит, что Бенни звучит как имя для пуделя, а не для взрослой женщины. — А Бритен? У него есть прозвище? — Нет, — она засмеялась, откладывая телефон в сторону. — Блейкленд пытался называть его Брит, но Бритен сказал, что убьёт его, если он ещё раз так сделает. Блейкленд испугался. Он вообще единственный, кого Блейкленд боится. — Он был таким строгим? — Он всегда был строгим. Но с тобой он другой. Я никогда не видела его таким. — Каким? Она посмотрела на меня, и в её глазах была такая серьёзность, что я на мгновение забыла, что она ещё подросток. — Спокойным. Счастливым. Ты на него хорошо влияешь. Раньше он всегда был напряжённым, даже когда улыбался. А сейчас… сейчас он улыбается по-настоящему. Особенно когда ты не видишь. Я улыбнулась. Но улыбка вышла грустной, почти болезненной. Потому что я знала, что эта его спокойствие — иллюзия. Что под ней всё равно бурлит страх. Что он так же, как и я, ждёт удара. — Ты не веришь? — спросила Карли, заметив мою улыбку. — Верю. Но я боюсь, что это ненадолго. — Почему? — Потому что есть она. Карли нахмурилась. Её брови сошлись на переносице, и на мгновение она стала похожа на Бритена до жути. — Вивьен? — Да. — Он её не любят. Это же очевидно. Я видела, как он смотрит на неё. И как смотрит на тебя. Это небо и земля. — Любовь не всегда побеждает, Карли. — Побеждает, если бороться. Я смотрела на неё. Такая молодая. Такая уверенная. Она не знала, что такое просыпаться в холодном поту от мысли, что тебя уничтожат. Она не знала, что такое получать сообщения с угрозами. Она не знала, что такое бояться за свою семью. Для неё мир был простым: если любишь — борись. Если хочешь — получишь. Если веришь — сбудется. — Надеюсь, ты права, — сказала я. — Я всегда права, — она улыбнулась, взяла меня за руку и сжала. — Ты ему нужна. Не уходи от него. — Я не ухожу. — Пока нет. Я не ответила. Потому что не знала, что сказать.

***

На третий день его телефон зазвонил, когда мы завтракали на кухне. Мы сидели за большим деревянным столом, который Кэроли когда-то купила на блошином рынке и собственноручно отреставрировала. Карли ела овсянку и смотрела в телефон. Джереми читал газету — он до сих пор предпочитал бумажные издания планшетам. Кэроли разливала кофе по чашкам и что-то рассказывала о новом проекте Блейкленда в Нью-Йорке. Бритен посмотрел на экран. Его лицо изменилось. Стало напряжённым, закрытым. Я видела, как его пальцы сжали телефон так сильно, что побелели костяшки. Как его челюсть напряглась. Как он замер на секунду, будто принимал решение. — Мне нужно ответить, — сказал он и вышел на улицу, даже не допив кофе. Кэроли и Карли переглянулись. Джереми сделал вид, что не заметил, но я видела, как его глаза скользнули в сторону двери, за которой скрылся сын. Я сидела, сжимая кружку с чаем, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая тошнотворная волна страха. Мои пальцы побелели. Чай был горячим, почти обжигающим, но я не чувствовала тепла. Я вообще ничего не чувствовала, кроме этой липкой, тягучей тревоги, которая обволакивала мои внутренности, сжимала горло, не давала дышать. Он вернулся через десять минут. Бледный, сжавший кулаки. Жилы на шее напряглись. Он смотрел в одну точку, не видя никого из нас. Я заметила, что он не курил — на улице не пахло табаком. Значит, разговор был слишком коротким, слишком быстрым. — Всё в порядке? — спросила Кэроли, и в её голосе слышалось напряжение, которого она не могла скрыть. — Да, мам, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Неважно. Он сел за стол, взял вилку, но есть не стал. Просто смотрел в тарелку. Я видела, как дрожат его руки. Как он сжимает вилку так, что костяшки побелели. Как его плечи напряжены. — Бритен, — сказала я. — Не сейчас, — ответил он, даже не подняв головы. Я замолчала. Карли быстро доела и вышла из-за стола, не выдержав напряжения. Кэроли вздохнула и начала убирать посуду, хотя никто ещё не закончил. Джереми сложил газету и вышел в гостиную, оставив нас одних. После завтрака он поднялся в свою комнату. Я пошла за ним. Он стоял у окна, смотрел на улицу. В одной руке держал телефон, в другой — сигарету, хотя в комнате курить было нельзя. Окно было открыто настежь, холодный воздух врывался внутрь, колыхал занавески, но он, казалось, не замечал этого. Он вообще ничего не замечал. Стоял как каменный, глядя в пустоту. — Что случилось? — спросила я, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. — Ничего. — Не ври мне, Бритен. Он повернулся. В его глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание. Не злость. Не раздражение. Именно боль. Глубокая, выматывающая, та, которая не даёт спать по ночам. Та, которая заставляет тебя ненавидеть себя за то, что ты не можешь сделать правильно. — Она звонила, — сказал он. Я не спросила, кто. Я знала. Я всегда знала, когда это была она. По тому, как менялось его лицо. По тому, как он выходил из комнаты. По тому, как возвращался — сломленный, опустошённый, потерянный. — Вивьен? — Да. — Что она сказала? Он затянулся, выдохнул дым в потолок. Рука, держащая сигарету, дрожала. Дым медленно расплывался по комнате, смешиваясь с холодным воздухом из открытого окна. — Сказала, что хочет увидеться. Что у неё были боли, и она боится за ребёнка. — А ты? — Что я? — Что ты ей сказал? Он посмотрел на меня. В его глазах была пустота. Такая, которую я видел только раз — когда он узнал, что его первый агент обманул его и оставил без денег. Он тогда не плакал. Не кричал. Просто смотрел в одну точку и молчал. Так же, как сейчас. — Сказал, чтобы она оставила меня в покое, — сказал он. — И она? — Заплакала. Сказала, что я чудовище. Что я бросаю её с ребёнком. Что я никогда не увижу своего ребёнка, если не приеду. — А ребёнок? Он затянулся снова, выпустил дым медленно, будто не хотел расставаться с ним. — Я не знаю, правда это или нет. Я не знаю, беременна ли она вообще. Она отказывается показывать документы. Говорит, что не доверяет мне. Что я предатель. — А ты? — Я пытался проверить. Нанимал человека. Он ничего не нашёл. Она чиста. Нет никаких записей о беременности. Но это ничего не значит. Она могла скрыть. — Ты веришь ей? — Я не знаю, во что верить. Я не знаю, что правильно. Я не знаю, как быть. Мне вдруг стало трудно дышать. И без того холодные руки стали еще холоднее. — Почему ты смотришь на меня так? — Как? — Как будто я уже сделал выбор. И не в твою пользу. Я подошла к нему. Медленно, будто к дикому зверю, который мог в любую секунду сорваться. Он не отступил. Не отодвинулся. Просто стоял и смотрел на меня, и в его глазах была такая усталость, что мне захотелось заплакать. Я взяла сигарету из его руки — он не сопротивлялся. Затушила в пепельнице, которая стояла на подоконнике. Пепельница была старой, глиняной, с трещиной на боку. Карли слепила её в школе много лет назад, и Кэроли хранила её как память. — Я не знаю, какой выбор ты сделаешь, — сказала я. — Но я знаю, что люблю тебя. И что я здесь. Пока ты хочешь, чтобы я была здесь. — А если я не захочу? — Тогда я уйду. Он закрыл глаза. Прислонился лбом к моему лбу. Я чувствовала его дыхание — прерывистое, горячее. Чувствовала, как его ресницы касаются моих. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — прошептал он. — Тогда не прогоняй меня. Он обнял меня. Я уткнулась лицом ему в грудь. Его сердце билось быстро, неровно, будто пыталось вырваться из клетки. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою спину, как он дрожит. — Я не знаю, что делать, — сказал он. — Я не знаю, как быть. Я не знаю, что правильно. — Ты не должен знать сейчас. Ты должен просто быть. Здесь. Со мной. — А если она родит? Если ребёнок будет мой? — Тогда мы будем решать. Вместе. — Ты правда готова к этому? — Я готова к тому, чтобы быть с тобой. Всё остальное — детали. Он сжал меня так крепко, что мне стало трудно дышать. Но я не жаловалась. Я чувствовала, как он дрожит. Как его пальцы впиваются в мою спину. Как он боится. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила я. — Я тоже тебя люблю. Мы стояли так долго. Минуту. Пять. Десять. Я не знаю. Я потеряла счёт времени. В комнате было тихо, только ветер шумел за окном и где-то вдалеке лаяла собака.

***

Ночью мы были близки. Это было не так, как раньше. Не нежно, не страстно. Отчаянно. Словно мы оба знали, что это в последний раз. Словно мы прощались. Словно каждое прикосновение было прощанием, каждый вздох — обещанием, которое мы не могли сдержать. Он целовал мои плечи, мою шею, мои губы. Я чувствовала, как его руки дрожат. Как он пытается запомнить каждую линию моего тела. Как он боится отпустить. Он был везде — его запах, его вкус, его тепло. Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в нём. В последний раз. — Не закрывай глаза, — прошептал он, и его голос сорвался. — Смотри на меня. Пожалуйста. Я смотрела. В его глазах была такая боль, что у меня разрывалось сердце. Тёмные, влажные, полные отчаяния. Я видела в них всё — страх, любовь, надежду, безысходность. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. — Ты самая важная. Ты всегда была самой важной. С первого дня. С коридора. С того момента, как ты сказала про эмпатичное лицо. — Тогда почему мы здесь? Почему мы не можем быть счастливы? Он не ответил. Он просто прижал меня к себе и замер. Я чувствовала, как его сердце колотится о моё. Как его дыхание сбивается. Как он борется с тем, что не может победить. После он лежал рядом, смотрел в потолок. Я лежала на его груди, слушала, как его сердце постепенно успокаивается. В комнате было темно. Только уличные фонари отбрасывали бледный свет на потолок, создавая причудливые тени. — Стасси, — сказал он. — М? — Что с нами будет? — Не знаю. — Ты боишься? — Очень. — Я тоже. Он повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, сухими. Я чувствовала каждую линию, каждую трещинку на его коже. — Не уходи от меня, — сказал он. — Пожалуйста. Не уходи. Я не ответила. Я просто смотрела на него. Утром я встала раньше него. Было ещё темно. За окном только начинало светать, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, окрашивая комнату в бледно-золотистый цвет. Он спал, раскинувшись на кровати, его рука лежала на моей подушке, будто он искал меня даже во сне. Я смотрела на него. На его тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. На его губы, слегка приоткрытые. На его ресницы, которые дрожали, когда ему снилось что-то тревожное. Я запоминала каждую чёрточку. Каждую морщинку вокруг глаз. Каждую родинку на его шее. Потому что знала — это в последний раз. Я тихо встала. Оделась. Джинсы, свитер, кеды. Всё чёрное. Траурное. Собрала свои вещи — немного, только самое необходимое. Остальное я могла оставить здесь. Или выбросить. Мне было всё равно. Я спустилась вниз. Дом спал. Кэроли и Джереми, наверное, ещё не просыпались. Карли тоже. Только холодильник гудел на кухне и часы тикали в гостиной. Я написала записку. Короткую. Без объяснений. Без обещаний. Просто: «Я уехала. Думаю нам не нужно встречаться до начала съемок. Прощай». Положила её на тумбочку в его комнате, рядом с телефоном. Посмотрела на него в последний раз. Он спал, не зная, что я ухожу. Не зная, что больше не вернусь. Я вышла на улицу. Села в такси. Назвала адрес аэропорта. Я смотрела в окно на огни Лос-Анджелеса, которые медленно гасли в утреннем свете. Город просыпался. А я уезжала. Телефон завибрировал. Бритен. Я сбросила. Он позвонил снова. Я снова сбросила. Потом пришло сообщение: «Стасси, ты где?» Я не ответила. «Пожалуйста, ответь». Я выключила телефон. В аэропорту я купила билет. Села в самолёт. Закрыла глаза. Самолёт взлетел. Я смотрела в иллюминатор на огни города, которые становились всё меньше и меньше, пока не исчезли совсем. Внизу были только облака. Белые, пушистые, равнодушные. Я летела домой. К маме. В Питсбург. Я не знала, когда вернусь. И вернусь ли вообще. Я знала только одно: я больше не могу так жить. Не могу ждать. Не могу надеяться. Не могу бояться. Я устала быть той, кто всегда рядом, но никогда не нужен по-настоящему. Я устала быть сильной. Я устала. Телефон лежал в сумке, выключенный. Я знала, что когда включу его, увижу сотню пропущенных звонков и сообщений. Но я не включу. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, капали на свитер, оставляя тёмные пятна. Я не вытирала их. У меня не было сил. Я просто хотела, чтобы всё кончилось.