Глава 20. На грани

Месяц. Тридцать один день. Семьсот сорок четыре часа. Я считала каждую минуту с того утра, когда вышла из его дома, села в такси и уехала в аэропорт. Я думала, что время лечит. Что боль утихает. Что однажды я проснусь и не вспомню его первым делом. Я ошибалась. Время не лечило. Время только растягивало агонию, делая каждый новый день длиннее и бессмысленнее предыдущего. Питсбург встретил меня серым небом и холодным ветром. Мама была в Лондоне — вернуться она должна была только через несколько дней. Дом был пустым, тихим, и эта тишина давила на меня сильнее, чем любой крик. Я зашла в свою комнату, бросила сумку на пол и легла на кровать. Не плакала. Не спала. Просто лежала, смотрела в потолок и ждала. Не знала, чего. Первые дни я ещё пыталась жить. Вставала утром, пила кофе, ходила в студию. Я включала музыку, закрывала глаза и танцевала. Но тело не слушалось. Мышцы болели, движения были резкими, неестественными. Я танцевала боль. Танцевала страх. Танцевала пустоту, которая разрасталась внутри меня с каждым днём. Тренеры смотрели на меня с беспокойством, но я отмахивалась. Говорила, что устала. Что это просто перелёты. Что всё нормально. Ничего не было нормально. Я перестала есть. Сначала просто не хотелось. Потом еда вызывала тошноту. Я смотрела на тарелку и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Я пила воду. Кофе. Иногда чай. Этого было достаточно. Я не нуждалась в большем. Я перестала спать. Ложилась в кровать, закрывала глаза, но сон не приходил. Я лежала в темноте, слушала, как тикают часы на стене, и думала о нём. О том, как он обнимал меня. Как говорил, что любит. Как смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в мире. И о том, что я сама всё разрушила. Сама ушла. Сама решила, что так будет лучше. Но лучше не было. Я перестала отвечать на звонки. Телефон лежал на тумбочке, беззвучный, выключенный. Я включала его раз в день, чтобы проверить сообщения, и сразу выключала. Бритен писал каждый день. Коротко. Отчаянно. «Как ты?», «Ответь», «Я волнуюсь», «Пожалуйста». Я читала и не отвечала. Я не знала, что сказать. Что я скучаю? Что я умираю без него? Что я сделала ошибку? Но если я скажу это, он прилетит. А если он прилетит, я не смогу снова уйти. А если я не смогу уйти, я буду ждать. Ждать, когда она нанесёт следующий удар. И он будет метаться. И я буду бояться. И всё повторится. Я не хотела повторения. Тринити звонила каждый день. Иногда по несколько раз. Я не брала трубку. Она оставляла сообщения — длинные, тревожные, полные беспокойства. «Стасси, ты где?», «Ты меня пугаешь», «Пожалуйста, ответь». Я слушала и молчала. Я не знала, что сказать. Что я разваливаюсь на части? Что я не могу больше? Что я не хочу больше? Она не поймёт. Она слишком молодая, слишком сильная, слишком живая. Она не знает, каково это — когда внутри тебя умирает что-то, чего ты даже не успела полюбить. Джек написал один раз. Коротко: «Я здесь, если нужна помощь». Я не ответила. Он не настаивал. Я была одна. И это было правильно. Я заслужила быть одна. Я перестала выходить из дома. Шторы были задёрнуты, свет не горел. Я сидела в темноте, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Я не ела. Не пила. Не спала. Я просто существовала — на грани между сном и реальностью, между жизнью и смертью. Мама звонила из Лондона, я говорила, что всё хорошо. Она не верила, но не настаивала. Я врала. Я врала каждый день. На двадцать пятый день я встала, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Белые волосы, зелёные глаза, родинка на щеке. И пустота. Такая большая, что я не могла её заполнить. Я не узнавала себя. Кожа была бледной, почти прозрачной. Глаза ввалились. Губы потрескались. Я выглядела как привидение. Как смерть. Как то, чем я себя чувствовала. Я отвернулась от зеркала. На двадцать седьмой день я перестала чувствовать вообще. Ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустоту. Только тишину. Только тьму. Я сидела в гостиной, смотрела на нож, который лежал на столе. Долго смотрела. Потом взяла его. Провела пальцем по лезвию. Острый. Он разрежет кожу как бумага. Я поставила нож на место. Встала. Пошла в ванную. Я открыла аптечку. Достала пузырёк со снотворным. Посмотрела на него. Долго. Потом открыла. Высыпала таблетки на ладонь. Я не считала. Не хотела знать. Я смотрела на них, и в голове было пусто. Ни страха. Ни сомнений. Только тишина. Такая же, как внутри меня. Я проглотила таблетки. Одну за одной. Запила водой из-под крана. Вода была холодной, почти ледяной. Я не чувствовала вкуса. Я вообще ничего не чувствовала. Потом я разделась. Сначала сняла футболку. Потом джинсы. Потом бельё. Я смотрела на своё тело в зеркале — бледное, худое, покрытое синяками, которых я не помнила. На руках ещё были видны следы от игл после больницы, когда мне ставили капельницы. Я выглядела как труп. Как ходячий мертвец. Как то, чем я себя чувствовала. Я включила воду. Горячую, почти обжигающую. Пар поднимался к потолку, запотевал зеркало, и моё отражение исчезало за белой пеленой. Я смотрела на то, как вода наполняет ванну, как пар клубится над поверхностью, как капли стекают по кафельным стенам. Я стояла и смотрела. Долго. Потом я села в ванну. Вода была горячей — настолько, что кожа покрылась красными пятнами, но я не чувствовала тепла. Я вообще ничего не чувствовала. Я откинулась на край, закрыла глаза и позволила воде обнять меня. Она была тёплой, уютной, почти материнской. Она принимала меня такой, какая я есть. Не задавала вопросов. Не требовала ответов. Я взяла лезвие — маленькое, острое, из старого бритвенного станка, который лежал там же, в аптечке. Я смотрела на него. Оно блестело в свете лампы, отражая моё искажённое лицо. Я провела пальцем по лезвию — оно разрезало кожу, и выступила кровь. Маленькая капля. Едва заметная. Я лизнула её. Солёная. Настоящая. Единственное, что я чувствовала сейчас по-настоящему. Я посмотрела на свои руки. На вены. На тонкую бледную кожу. Вода вокруг меня была прозрачной, чистой, спокойной. Я провела лезвием по запястью. Больно. Но не так, как должно быть. Я провела ещё раз. Глубже. Кровь потекла по руке, закапала в воду, растекаясь алыми нитями. Я сделала ещё один порез. Потом ещё. Я не считала. Я хотела, чтобы боль стала сильнее. Чтобы она заглушила ту, что была внутри. Я взяла лезвие в последний раз. Провела по второму запястью. Глубоко. Очень глубоко. Вода стала тёмной. Я чувствовала, как силы покидают меня. Как тело становится лёгким. Как сознание уплывает куда-то далеко, туда, где нет боли, нет страха, нет её. Только тишина. Только покой. Я закрыла глаза.

***

Я не знаю, сколько прошло времени. Минута. Час. Вечность. Я была в своей темноте. В своей тишине. В своей пустоте. А потом я почувствовала руки. Чьи-то сильные, тёплые руки, которые схватили меня и вытащили из воды. Я была мокрой, холодной, тяжёлой, но меня держали. Меня не отпускали. — Стасси! — его голос был чужим. Хриплым. Испуганным. — Стасси, открой глаза! Пожалуйста! Любимая, открой глаза! Я с трудом разлепила веки. Всё плыло. Я видела его лицо — бледное, мокрое от слёз, искажённое ужасом. Он держал меня на руках, прижимал к себе, а одной рукой зажимал мои запястья, пытаясь остановить кровь. — Ты здесь, — прошептала я. Голос был чужим, будто не моим. — Я здесь, маленькая моя. Я здесь. Не закрывай глаза. Пожалуйста, не закрывай. Он уже говорил с кем-то по телефону — я не заметила, когда он успел набрать номер. Голос был резким, отрывистым. — Да, она без сознания! Много крови, она порезала вены! Таблетки, пустой пузырёк! Пожалуйста, скорее! Адрес… Он назвал адрес. Я слышала, как его голос дрожит. Я хотела сказать, что всё нормально. Что не надо волноваться. Что я просто хотела отдохнуть. Но не могла. Тело не слушалось. — Стасси, слышишь меня? — он говорил уже мне, прижимая меня к себе. — Ты не умрёшь, поняла? Ты не умрёшь. Я не позволю. Ты слышишь, любимая? Я кивнула. Или мне показалось. — Держись, родная. Скорая уже едет. Пожалуйста, держись. Только не закрывай глаза. Смотри на меня. Я смотрела. В его глазах была такая боль, что у меня разрывалось сердце. Он плакал. Я никогда не видела его таким. Сломленным. Испуганным. Настоящим. — Зачем ты это сделала? — спросил он. — Зачем, малышка? Почему ты не позвонила? Почему ты не сказала мне? — Я устала, — прошептала я. — Я так устала. — Знаю. Знаю. Но теперь всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. Только не уходи от меня. Пожалуйста. — Прости, — сказала я. — Не извиняйся. Только живи. Пожалуйста. Только живи. Я хотела ответить, но тьма снова нахлынула, и я провалилась в неё. Скорая приехала через несколько минут. Я слышала сирены, голоса, топот ног. Кто-то говорил с Бритеном, кто-то накладывал жгуты на мои руки, кто-то ставил капельницу. Я не открывала глаза. Я была где-то между сном и реальностью, между жизнью и смертью. — Она теряет сознание, — сказал кто-то. — Не отключайся, малышка, — его голос был рядом. Он держал меня за руку. — Слышишь? Не отключайся. Ты сильная. Ты справишься. — Она потеряла много крови, нужно срочно в больницу. — Поехали. Я с ней. Меня подняли, уложили на носилки, занесли в машину. Бритен сел рядом. Всю дорогу он держал меня за руку, гладил мои волосы, шептал что-то. — Ты жива, маленькая моя. Ты жива. Я не дам тебе умереть. Только не закрывай глаза. Я слышала его голос. Он становился всё тише и тише, но я знала — он рядом. Он не отпускает. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя больше жизни. Ты слышишь? Больше жизни. Я хотела ответить. Сказать, что я тоже. Сказать, что он — моя жизнь. Но не смогла. Только сжала его руку. Или мне показалось. Дальше была больница. Белый потолок. Белые стены. Белые простыни. Запах лекарств. Я слышала, как пищат приборы, как кто-то ходит по коридору, как тихо разговариват медсёстры. Я лежала с закрытыми глазами и не знала, жива я или уже нет. Потом я почувствовала его руку. Тёплую, родную. Он сжимал мои пальцы. — Стасси, — его голос был тихим, хриплым. — Ты слышишь меня, любимая? Я открыла глаза. Рядом сидел Бритен. Он выглядел ужасно — небритый, бледный, с красными глазами. Его волосы были растрёпаны, под глазами залегли тени. Он сжимал мою руку и смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в мире. — Ты жива, — сказал он. — Жива, — ответила я. — Не делай так больше. Никогда. Пожалуйста. — Не буду. Он заплакал. Тихо, без звука. Просто слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. — Я думал, что потерял тебя, родная, — сказал он. — Когда нашёл тебя в ванной… я думал, что ты умерла. — Я почти умерла. — Не говори так. — Это правда. — Не говори так, пожалуйста. Я замолчала.

***

Через час пришёл врач. Пожилой мужчина с добрыми глазами и седыми волосами. Он объяснил, что мне повезло. Что если бы Бритен приехал на полчаса позже — неизвестно, успели бы. Что таблетки были приняты в большой дозе, но желудок промыли вовремя. Что порезы глубокие, затронуты вены, но швы наложены правильно. Что я буду жить. Бритен всё это время не отпускал мою руку. Когда врач ушёл, я посмотрела на него. В его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Прости меня, — сказала я. — Прости, что хотела уйти. Прости, что не подумала о тебе. О маме. О нас. — Тише, маленькая моя, — он прижал палец к моим губам. — Не надо извиняться. — Надо. Я чуть не сделала самую большую глупость в своей жизни. Я чуть не оставила тебя одного. — Но ты здесь. Ты жива. Это главное. Я смотрела на него. На его уставшие глаза, на его дрожащие губы. Я знала, что должна сказать ему ещё кое-что. То, что я скрывала слишком долго. То, что разрывало меня изнутри. — Бритен, — сказала я. — Я должна тебе кое-что рассказать. — Что, любимая? — Я не хочу больше никаких секретов. Никакой лжи. Никакого молчания. Мы должны быть честны друг с другом. С этого момента. Навсегда. Он сжал мою руку. — Я слушаю. Я глубоко вздохнула. Слёзы снова потекли по щекам. — Помнишь, когда я попала в больницу в Питсбурге? Когда я была у Джека? Я сказала тебе, что у меня была киста яичника. Это была неправда. Он замер. — Что? — Я была беременна, — сказала я. — Внематочная беременность. Плодное яйцо было в трубе. Мне сделали операцию. Я потеряла ребёнка. Нашего ребёнка. Он смотрел на меня. Его лицо побледнело. Глаза расширились. — Ты была беременна? — переспросил он. Голос был чужим, будто не его. — Да. Я не знала. Я узнала, когда уже началось кровотечение. Врач сказал, что если бы я приехала на день позже, труба могла лопнуть. Я могла умереть. — А ребёнок? — спросил он тихо. — При внематочной беременности ребёнок не выживает. Его нельзя спасти. Операция была нужна, чтобы спасти меня. Он молчал. Смотрел на меня. В его глазах была такая боль, что у меня разрывалось сердце. — Ты могла умереть, — сказал он. — Ты была одна. Ты прошла через это одна. — Я боялась тебе сказать. Я боялась, что ты будешь смотреть на меня с жалостью. Что ты останешься со мной из чувства вины. Что ты возненавидишь себя. — Я не мог бы тебя возненавидеть, — сказал он. — Никогда. — Я знаю. Но тогда я думала иначе. Я была напугана. Я была одна. Я не знала, что делать. Он обнял меня. Осторожно, боясь задеть швы. Я уткнулась лицом ему в грудь. — Ты жива, — сказал он. — Это главное. Ты жива, любимая. Всё остальное не важно. — Я потеряла нашего ребёнка, — прошептала я. — Я знаю. Мне жаль. Мне так жаль, что ты проходила через это одна. Что я не был рядом. Что ты не позвонила. — Я не могла. — Теперь можешь. Теперь ты всегда можешь мне позвонить. Что бы ни случилось. Даже если тебе покажется, что я не пойму. Даже если тебе покажется, что я рассержусь. Я буду рядом. Всегда. — Обещаешь? — Обещаю. Он поцеловал меня в лоб. Я закрыла глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя больше жизни. И я люблю того ребёнка, которого мы потеряли. Я никогда не узнаю его. Но я буду помнить о нём всегда. — Я тоже, — прошептала я. Он взял моё лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, сухими. Он смотрел на меня долго, внимательно, будто видел впервые. — Стасси, — сказал он. — Я прилетел сюда не просто так. Я не мог больше ждать. Не мог больше сидеть в Лос-Анджелесе без тебя. Я купил билет, сел в самолёт и всю дорогу думал только об одном. — О чём? Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку. — Я хотел сделать это в другой день, — сказал он. — В более романтичной обстановке. Не в больничной палате, не когда ты лежишь с капельницей. Но я не могу больше ждать. Я не хочу больше ждать. Он открыл коробочку. Внутри лежало кольцо — тонкое, серебряное, с маленьким бриллиантом. Не кричащее. Не огромное. Идеальное. Моё. Оно подходило по размеру идеально. Будто он знал. Будто запомнил. Будто спросил у мамы, пока я не видела. — Стасси Паркер, — сказал он. — Ты выйдешь за меня? Слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их. — Да, — сказала я. — Да, выйду. Он улыбнулся. Надел кольцо мне на палец. Оно село идеально. Будто всегда было моим. — Когда? — спросила я. — Как только тебя выпишут. Мы поедем в суд, распишемся. Никому не скажем. Потом расскажем нашим семьям. Ребятам. Он поцеловал меня. Не в лоб. В губы. Долго, нежно, будто мы были вдвоём во всём мире. — Я люблю тебя, любимая, — сказал он. — Я тоже тебя люблю, — ответила я.

***

На следующий день приехала мама. Она плакала, обнимала меня, говорила, что я дура, что я её убиваю, что я не должна была так делать. А потом заметила кольцо на моём пальце. — Что это? — спросила она. — Мы женимся, — сказал Бритен. Мама посмотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него. — Когда? — Как только её выпишут. — Вы с ума сошли. — Возможно, — сказал он. — Но мы счастливы. Мама вздохнула. Потом обняла Бритена. — Спасибо, что спас мою дочь, — сказала она. — Я всегда буду её спасать, — ответил он. — Потому что без неё мне не жить. Мама заплакала. Я заплакала. Бритен обнял нас обеих. Через три дня меня выписали. Бритен встретил меня у ворот реабилитационного центра. Он улыбался. Я улыбнулась в ответ. — Ты готова? — спросил он. — К чему? — К жизни. Ко мне. К нам. Я смотрела на него. На его тёмные волосы, на его уставшие глаза, на его улыбку, которая была такой родной, что у меня перехватывало дыхание. — Готова, — сказала я. Он обнял меня. Я уткнулась лицом ему в грудь. Он пах табаком и домом. — Поехали, — сказал он. — Нас ждёт суд и роспись. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Мы сели в такси. Он держал меня за руку. Я смотрела в окно на серое небо Питсбурга. И сейчас, в этот момент, я была не одна. И этого было достаточно.