Глава 1

Ольга Павловна потерла глаза, наслаждаясь танцем ресничек под кончиками пальцев. Но это не помогло: она подняла взгляд — и перед ней всё ещё висело ненавистное полотно. Ольга часто задавалась вопросом, обуреваемая ненавистью и отвращением: «Зачем?» Зачем она всегда подходит к этой картине? Зачем смотреть на то, что кажется тебе настолько мерзким и постыдным, что аж волоски на руках привстают от разливающейся под кожей злости? Из бальной залы доносились звуки струнного квартета, топот десятков каблуков, скрип половиц, приглушённые расстоянием до второго этажа крики разгорячённого танцами светского общества. Ольга крепче сжала ножку фужера — инкрустация драконьей чешуйкой больно впилась в кожу. Она отвела взгляд от манившей весельем двери и в очередной раз уставилась на картину. Суриков. Небольшое полотно, написанное по личному заказу Фёдора Ивановича Паскевича и висевшее теперь в анфиладе дома на Английской набережной. В полутьме свечей и с видом на бурлящую холодом Неву оно казалось ещё более неуместным. Ольга Павловна помнила, какой фурор в светском обществе произвело «Утро стрелецкой казни». Благоговейный ужас, который испытали все стоявшие на премьере полотна, до сих пор всплывал в воспоминаниях, чуть сбивая дыхание. Ещё она помнила все эти шедшие следом сплетни и слухи о немедленном выкупе Третьяковым шедевра за баснословную сумму — восемь тысяч рублей. Поистине достойная картина. Она любила Сурикова. Так же, как и многие дамы в светском обществе любят талантливых живописцев. Не слишком уж сильно. Совсем не так, как она любила драконов. Может, поэтому это маленькое, убогое полотно точно убивало в ней всё живое. Серое небо в тёмной копоти, залитое пламенем; блестящие от дождя цветастые купола собора; стрельцы, бок о бок с драконоборческими дружинами, целят из луков в чёрного ящера. В некрасивого, не прекрасного, не такого, каких она видела на всех кольцах, серьгах и ожерельях, фресках и аккуратных открытках ко Дню Пламени, не такого, каких рисуют гравюристы на гербах и императорских штампах. Здесь это было настоящее чудовище, спорящее размерами с самим Покровским собором и вторящее ужасом в лицах разбегающейся толпы и даже некоторых из драконоборцев, держащих луки трясущимися руками (здесь Ольга Павловна вполне признавала талант Сурикова — атмосфера страха вышла очень даже натуральной). «Налёт Змия на Москву» в детстве ей казался одной из глупых страшилок, которыми пугала её няня. «Не бывает таких драконов, чтобы купол собора обвалить», — перечила она ей каждый раз, когда та читала ей на ночь. Ольга Павловна ещё раз потерла глаза и сделала ещё один глоток. Она посмотрела на «него» — она всегда смотрела на «него» напоследок. Седовласый старец, спокойно сидящий прямо на земле в самом центре композиции и смотрящий на зрителя, прижимая шапку к груди. Спиной к дракону. Он точно окаменел, застыл в разбегающейся толпе — без страха, без отчаяния. Обречённость на спокойном лице, на том самом лице, которое Ольга Павловна видела практически каждое утро. Отчего-то этот старец был похож на её мужа. Она даже спрашивала как-то раз и у него самого, и у Фёдора Ивановича, бывшего ему близким другом, отчего же такое сходство. Может, Фёдор Иванович при заказе полотна продемонстрировал художнику его портрет? Но муж сходства не признавал, как и Фёдор Иванович не признавал сей злой шутки в виде изображения самого светлого ума эпохи, сидящим в крестьянских одеждах да ещё и спиной к дракону. — Не могло такого быть, чтобы при виде дракона Платон Вересов и головы не повернул, — хмыкнула Ольга. Она всегда говорила это перед тем, как уйти от ненавистного полотна, и этот раз не стал исключением. Ольга не любила исключений. Она вышла из анфилады и направилась к мраморной лестнице, устланной красным бархатом. На ступеньках шептались юные, знатные и, может, оттого самые несчастные из влюблённых. Двое. Кадет и какая-то младшая генеральская дочка. Он объяснял ей вкрадчивым шёпотом, почему «сие не исполнимо», а она отшатнулась от него, выдернув руку, при виде Ольги Павловны и обильно раскраснелась. Ольга лишь задрала свой острый подбородок ещё выше и, даже не скосив взгляд, прошествовала мимо влюблённых самой изящной из светских походок. В бальной зале дома на Английской набережной вовсю кружились в полонезе, восклицали, пили и играли в карты. Ольга оглядела пространство в поисках держателя бала. Фёдор Иванович был уже в тех годах, в которых собирать молодых под своей крышей считается в некоторой степени меценатством, и как человек истинно знатный и до нескромности богатый обладал множеством прихлебателей, по милости своей называя их всех племянниками, хотя Ольга знала достоверно, что родных племянников у него нет. Старик восседал в пышно отделанном бархатом кресле в углу у высокого окна. Супруга его выехала в Могилёвское их имение в этом году раньше обычного, в самом начале апреля. Ольга призадумалась. Фёдор Иванович, конечно, не слыл отшельником и, несмотря на преклонный возраст, регулярно собирал балы и светские обеды. Но обыкновенно они проходили по осени и к рождественским гуляньям. Она прищурилась на старика, и он, вдруг заметив её взгляд, коротко кивнул, отплатив какой-то мелкой, запуганной улыбкой. Ольга поставила фужер на поднос пробегавшего мимо лакея и прошлась по залу. Взгляды и ужимки казались ей сегодня отчего-то совершенно отвратительными. Но сильнее всего удивляли те, кто обходился без этого вовсе. Отводили. Почему? Она смотрела на светлейшего князя, кружась и вышагивая по комнате, старательно попадая в область его обзора. Но и он отводил. Ускользал. «Осанка. Осанка превыше всего», — говаривала матушка с её раннего детства. — «Захочешь обратить внимание мужей — распрями плечи и встань точёной статуей. А чтоб сердце их надеждами к тебе прониклось, сооруди на лице святую простоту, покорность, и даже глупость подойдёт, но глупость тихую, без наглости…» Уроки матушки Ольга Павловна запомнила все. Вот только с «покорностью и глупостью» у неё никогда не получалось. Но плечи она выпрямила, натянулась, как струна, и в этот момент вспомнила, как любил говаривать отец: «Никогда не позволяйте врагу выбирать место битвы». Вот уроки отца всегда служили ей добрую службу. Ольга обошла стороной танцующих и встала под портретом Екатерины Великой, развернувшись так, чтоб светлейшему князю был точно виден её аккуратный профиль. Она раскрыла веер — образчик современного тагма-искусства. Инкрустации драконьих костных элементов, загашённых латунным опариванием и собранных руками мастеров Ломоносовского завода в истинном порядке пламени, придавали вееру свойства, в простонародье звавшиеся «колдовскими». А ещё — цену. О да, цена была высока. Настолько непомерно высока, что до того, как Ольга Павловна раскрыла веер, взгляды всех дам сверкнули мельком где-то на его латунной рукоятке. Она раскрыла его щелчком, распуская вокруг себя ореол перламутрового свечения. Оно обвивало, украшало, искажая пространство для глаз смотрящих — тонкая магия (хотя муж регулярно ругал её за использование таких словечек). «Наука! Наука пламени и жара, физика! Любое явление, даже столь загадочное, может быть объяснено силами разума пытливых умов», — восклицал он обычно за ужином, когда Ольга рассказывала ему о новомодных дамских «волшебных» вещичках. Ей было всё равно. Она обожала этот перламутровый мираж — побочное «излучение», появлявшееся после латунного окуривания драконьей чешуи и портящее военным прицельные свойства дальнострельных орудий. Для избавления от этой побочной особенности тагма-механизмов талантливые инженеры корпели многие десятилетия. Но ещё более талантливые купцы, узрев в нём истинную ценность, начали использовать его для всего «дамского» и, по мнению Ольги, нисколько не прогадали. Она нежно колыхала веер, заматывая себя всё глубже в этот сверкающий мираж. Главное — не взглянуть на себя в зеркало, ведь можно сгореть от самолюбования и впасть в обморок. Но затея с веером себя окупила полностью. Ольга повернулась и, поймав на себе взгляд Ксении Александровны, мило и скромно улыбнувшись, склонилась в лёгком книксене перед великой княгиней. Изображать святую простоту перед властными женщинами у неё выходило как-то само собой. Она сделала шаг, другой в сторону императорской сестрицы, как откуда-то вынырнул Александр Михайлович. — Светлейший князь, — нежно выговорила Ольга Павловна. «Чертовка», — прошептал он одними лишь губами. Она очень помнила это словечко, слетавшее с его губ зимними вечерами на скромно меблированной наёмной квартире. — Позволите украсть у вас танец? — осведомился он басовитым голосом и, мельком глянув на жену, схватил её за руку и вытянул на паркет. Заиграли вальс — медленный и томный, но множество пар вмиг присоединилось к кружащимся по залу в молчании Ольге и Сандро. «Ах, не посмейте так на людях меня назвать!» — наигранно злился он как-то вечером на скромно меблированной квартире, а Ольга лишь хохотала, раскусывая виноградинку и прикрываясь гобеленом с красными драконами. Сейчас же она подняла брови, прилипнув взглядом к едва заметной родинке на его скуле; он отвернулся, ведя в танце. Кружащиеся огни, шорох атласных платьев и взгляды… изменились. Ольга мельком видела, как дамы отводят глаза, с интересом смотря в любую другую сторону, но это вполне в духе нынешних нравов, это её не смущало. Зато смущало другое: она насчитала троих мужчин, смотревших на неё во всё внимание. На третьем круге танца она уверилась, что взгляды эти — не случайность. «Аязов», — мысленно шепнула она себе, проплывая мимо непримечательного мужчины с редкими усиками. «Красов» — уткнулась она в следующий взгляд полноватого, в годах, чиновника, даже не потрудившегося скромно отвести его. «Феликс». Поймать этот взгляд на себе было крайне неприятно, собственно, как и обнаружить его среди гостей. «Что он вообще здесь делает?!» — вскипела Ольга, на мгновение уставившись на то место, где восседал старик — хозяин дома на Английской набережной. Кресло пустовало. — Как же ваше давешнее «нам лучше больше с вами не встречаться»? — вдруг желчно шепнул ей на ухо светлейший князь. Они докружились до дальнего конца залы. Ольга чуть отстранилась, старательно делая вид, что запыхалась, и поправляя выпавший локон. Аязов часто приглядывал за её мужем по наставлению Тайной канцелярии, а сейчас, бесспорно, пялился на неё. Красов же всегда был в ответе за казённые деньги, выделяемые мужу на его исследования, и он уже не смотрел — он быстрым шагом выходил из бальной залы, точно получив какое-то известие. Ольга Павловна развернулась, ища взглядом Феликса, и нашла его в тени зала за креслом, где недавно восседал Фёдор Иванович. Лишь хитрые его глаза сияли отблесками свечей в тени угла. Он глотнул вина и, мерзко улыбнувшись, кивнул Ольге. — Ольга Павловна! — наседал Сандро яростным шёпотом. — Я решительно интересуюсь, что вы вознамерились делать? Хотите уничтожить меня в глазах жены? Ольга встретилась с ним взглядом — открыто, в первый раз за вечер. Внутри неё точно сжался комок из тревожного предчувствия. Она уже знала. Она откуда-то всегда знала о беде наперёд. Интуиция никогда не подводила. Хотя муж всегда ругал её за подобные словечки: «Не интуиция, а истинно аналитические способности у вас, моя дорогая», — смеялся он когда-то в доме Анисимовых, сидя с самоваром на летней веранде, когда Ольга Павловна уверяла его, что дочка Анисимова спуталась с конюхом, поняв это лишь по двум скромным их переглядкам. И оказалась тогда права. — Александр Михайлович, вы меня про здоровье Платона Илларионовича сегодня не спросили. Хотя всегда очень даже им интересовались. Светлейший князь на секунду запнулся, округлив глаза, а Аязов за его спиной поспешно вышел из залы. Феликс уселся в кресло и отчего-то очень развеселился. Ольга ощутила, как тревожный комок взорвался где-то под рёбрами, разбежавшись по спине и вискам, заставив чуть подкоситься ноги. — Я… Позвольте, Ольга Павловна, немного другие, более личные обстоятельства меня встревожили, — он даже не попытался скрыть злости в своём уже вполне громком шёпоте. — Кхм, не подумайте плохого. И как же здоровье вашего мужа? Всё ли в порядке? — уже спокойнее выговорил он сухим голосом, заметив, что рядом собралось народу. — Не знаю. Не виделись… Он вроде что-то говорил за завтраком про поездку в Ломоносов, про какого-то нового лаборанта, «талант из Москвы выписанный». Но в этом не было ничего странного, и неделями бывало в Ломоносове пропадал. Но а сейчас-то почему сердечко так забилось?! Не смогла успокоить себя Ольга. — Поболее трёх дней. Но вы знаете, вы правы, что не спрашиваете, уверена, что с Платоном Илларионовичем всё прекрасно. Позвольте вас покинуть и не тревожьтесь. Кого-либо компрометировать никогда не входило в мои намерения. Он попытался улыбнуться. И этой лживой улыбкой разбил ей сердце. Беда. Ольга теперь абсолютно была уверена, что беда какая-то уже приключилась. Неизвестным оставался масштаб. Она выплыла из зала и практически на бегу вырвала пальто из рук ливрейного лакея. Сбежала по мостовой, схватила извозчика. Сердце колотилось, вторя каждому булыжнику на Невском. «Какая же напасть?» — грызла Ольга аккуратный ноготь. «Что-то приключилось в Ломоносове? Арест? Компромат? Узнали про Сандро? Нет. Нет. Нет. Он говорил, что послал статью в научный журнал и что тематика спорная, вызывающая разнотолки в учёных кругах. Может, это?» Но что за статья, Ольга не помнила. «Может, тот талантливый лаборант? Был же какой-то скандал… выписан из Москвы после ареста видного учёного. Да как же звали-то его?! Неужто шпионаж? И Аязов тут как тут». Она отгрызла заусенец до крови. «Нет. Спокойно», — шепнула она себе. — «У него титул, авторитет, какова бы ни была ситуация… прощения вымолим. В ноги упаду к Сандро или к самому Николаю. Кшесинская давно охотилась за зеркалом — отдам. К отцу в крайнем…» — Приехали, боярыня, — крикнул извозчик, натягивая поводья. Ольга взлетела по ступенькам. Особняк на Фонтанке всегда пестрил сиянием окон, даже когда хозяев не было дома, но сейчас наличие света на всех трёх этажах заставило Ольгу, забыв о манерах, прибавить шагу. Марфа Лугина стояла в ужасе, запустив руки в волосы, и лохматила свой тугой пучок. Талантливая экономка, содержащая хозяйство в строгости и чётких правилах, сейчас озиралась почти в агонии. Ольге на мгновение почудилось, что за Лугиной кто-то растянул красную занавесь; присмотревшись, она вдруг задохнулась ужасом. Красные мундиры были повсюду. Суетились точно муравьи. Драконоборцы. Они бегали из угла в угол, толпились на лестнице, что-то шумно роняли на верхних этажах. Ольга слышала треск поддавшейся в подвале двери и звук битого стекла на втором этаже, заставивший Марфу как-то уж очень горько взвыть. Ольга Павловна несколько раз шумно выдохнула, чтобы успокоиться. «Почти любая известная беда стократ лучше неизвестности», — говаривал отец. Ольга с силой схватила за мундир пробегавшего мимо юнца. Он с неожиданности выронил стопку книг и документов, которую тащил из библиотеки. — По чьему приказу? Кто командует? — зарычала она на него, уже совсем не заботясь о приличиях. Как вдруг расслышала с детства ненавистный звук — стук военных сапог по мраморному полу. Шаг, ещё шаг, медленный, уверенный. Офицерская походка — знала Ольга ещё до того, как развернулась. Он был высок и даже сравнительно молод. Испорчен, как и все боевые дружинники на городской службе, ежедневными злоупотреблениями, залёгшими усталой синевой под светлыми голубыми глазами. Щетина и орден Безглавого Дракона, сияющий золотом на алом мундире, и этот омерзительный взгляд человека, знавшего цену спокойной жизни горожан. Ту самую цену, что всегда платили дальние рубежи и такие, как он. Безглавого Дракона выдавали за трёх диких. Но стоял он на своих ногах, и обе руки на месте. — Приветствую вас, Ольга Павловна, — кивнул офицер, протягивая конверт рукою в чёрной перчатке с двумя срезанными по драконоборческой традиции пальцами. — Евгений Огнинский. По высочайшему дозволению командую описью и изъятием документации… — Огнинский! — перебила Ольга, выхватывая конверт. — Владимир Николаевич, генерал Императорского драконоборческого корпуса, вам не батюшкой ли, случаем, приходится? — хмыкнула она. Это бы многое объяснило. И орден на неискалеченном, без шрамов теле, и службу в городе в возрасте, в котором большинство драконоборцев ещё участвуют в походах по горам и степям. Красные мундиры не были редкостью в городах, но в большинстве своём это были либо совсем юнцы-кадеты, ещё не отправившиеся в свою первую экспедицию, либо утратившие конечность и покрытые алыми шрамами воины, списанные с боевой службы на канцелярские должности. Либо вот такие представители исконно русского кумовства и высочайшего поручительства. Ольга ухмыльнулась. — Нет, Ольга Павловна, — спокойно улыбнулся Евгений, точно прочитав её усмешку. — Не стану отрицать родства. Но оно настолько дальнее, что в нынешних обстоятельствах не стоит и упоминания. Сейчас важнее то, что мы не ждали вашего столь раннего возвращения. И я решительно не представляю, что с вами теперь делать. Предложить вам чаю? — пожал плечами Огнинский, возвращая Ольге её усмешку. Она была готова вцепиться в него и разодрать ногтями прямо на глазах у Марфы, с которой почти случился обморок от этих слов. Экономка сползла на пуфик и уставилась на офицера круглыми глазами. Ольга лишь сильнее прижала руки к поясу. «Невоспитанные люди никогда не могут сдержать своих рук. Нет ничего сильнее порочащего репутацию и доброе имя, чем привычка размахивать руками, когда нужно стоять достойно. Осанка! Оленька, осанка превыше всего!» — клокотал голос матери в голове. «Пусть Господь будет к моим врагам милосерднее, чем буду я». Как всегда перекричал его басовый отцовский шёпот. И по отделанной мрамором прихожей оглушительно разлетелся щелчок пощёчины. Ольга поняла, что натворила, лишь когда по ладони жаром расползлась боль, а в голове забегали разом несколько мыслей: «нападение на офицера при исполнении», «помеха следствию», «насколько дальнее родство не стоит упоминания?!», «племянник?», «двоюродный?», «внучатый?», «иш как заулыбался, паршивец!» Евгений и правда улыбался хищной, волчьей улыбкой. Но вдруг почесал затылок, точно простой мужик, и, громко цокнув языком о щёку, аккуратно выговорил: — Рука у вас тяжёлая, Ольга Павловна. Пройдёмте присядем в гостиной, с ней уже закончили, а мадам Лугина вам чаю подаст. — Он развернулся и подал руку Марфе, разом подняв её с пуфика. — Вам бы нервы свои поберечь, Ольга Павловна. Со всеми-то вашими бедами. — С какими моими бедами? — опешила вдруг Ольга. Ноги подкосились от выражения, мелькнувшего на лице Огнинского. Она точно знала этот взгляд, она точно знала, как складываются брови скорбным домиком на лице, когда говорят… о мёртвых. — Так понятно, с какими. Платон Илларионович давеча погиб, — спокойно выговорил он, ничем не пытаясь смягчить или подсластить известие. — Неужто не известили вас? Отчего же тогда с бала раньше воротились? — прищурился он с подозрением. — Сами пейте ваш чай, — спокойно выговорила Ольга. — Марфе передадите, пусть запрёт дом после того, как закончите. Ольга сбежала с крыльца, а Огнинский даже не попытался окрикнуть её или остановить. «Хорошо», — думала она. — «Значит, до меня им дела нет. Нужны лишь документы». Она бежала, задыхаясь, по вечернему Невскому, налетая на прохожих, путаясь в атласных юбках, не позволяя себе сбавить темп. Точно каждый следующий шаг, пусть и через боль в боку и пламя в лёгких, мог унести её от беды, непоправимой, уже случившейся. Но ничего не могло, а она не могла не бежать. Ольга остановилась у дома на Малой Морской. Наёмные апартаменты. Да вот только не те, в которых ей бы хотелось сейчас оказаться. Четыре обширные комнаты, обставленные в минималистичной римской манере. Любитель античности и порядка восседал на скромном дубовом кресле, скорее напоминавшем венский стул с ручками. Из удобств — лишь тонкая бархатная подушка. Он был уже в вечернем халате и несуразных узконосых тапочках. Грелся в пламени камина или, может, жаждал больше света, не успев прочитать всех новостей и документов. Либо, по своему обыкновению, читал важные письма лишь у открытого огня. Ольга замялась в дверях. И встала молча. Она знала, что он знает — это пришла она. Это была игра. Всегда была игра. «Не всякая битва требует выстрела. Некоторые выигрываются молчанием». И он, конечно, уже знал, зачем она пожаловала. Сложив документ, который дочитал, и решив не придавать его огню, он встал со своего скромного деревянного трона и подошёл к Ольге, так и стоявшей молча в проходе. — Я уже обо всём распорядился. Сегодня заночуете у матушки, там все извещены. Завтра поутру отпоют в лавре, сановникам за всё уплачено. Казна покроет половину расходов, склеп семейный готовят… что-то ещё наверняка запамятовал. Ах да, я отправил к Паскевичу сообщение, сбором друзей и траурного обеда займётся он. Вопросы? — Как? Что же с ним приключилось? Отец… — у Ольги подкосились от усталости и нервов ноги и закончился лимит терпения. Она не стала ждать приглашения и, пройдя мимо отца, уселась в кресло у камина, уставившись в пламя. — А приключились, Оленька, годы, — выдохнул он и, налив из графина воды, протянул стакан дочери. — Его годы с ним давно, но как же так? Ведь всё в порядке было ещё буквально… — Ольга попыталась запить водой накатившие от обиды и злости слёзы. — Он выписал к себе врача в начале недели. Врач утверждает, что осложнилась перенесённая на ногах простуда. Сгорел буквально за вечер. — Не было никакой простуды! — яростно уставилась она на отца. — Почём нам знать, может, и не было. — Но мы узнаем. — Ольга со стуком поставила стакан на ручку деревянного кресла. — Тебе, моя дорогая, сейчас не об этом должно волноваться. Оставь дела, которые тебя не касаются, и займись лучше насущными проблемами. — Отчего вы решили, отец, что смерть мужа меня не касается?! И что может быть более насущным?! — Ольга посмотрела на него, сердито сведя брови. Она знала, как он ненавидит и этот взгляд, и этот её тон. Но сейчас ей было всё равно. А он смолчал. — К обстоятельствам кончины Платона Илларионовича, конечно, проявят должное внимание на самом высшем уровне, тут не тревожься. Если и есть что-то скрытное, что должно выясниться, всё узнается. — Они прислали драконоборцев! Отец! В дом к самому Вересову! Сразу как почил — да это просто оскорбление! — Они прислали тех, кто разберётся. Быстро, без проволочек и шума. — Это Огнинский-то разберётся?! Да он мужлан и дезертир! И… — Ольга вдруг закрыла рот рукой, вспомнив о пощёчине. — И вполне достойный офицер. Я лично подписал согласие о его назначении. Чего запнулась? Договаривай, — рассердился отец. — И я его ударила, — пробубнила Ольга. Комнату вдруг озарил смех. Ольга Павловна выронила бы стакан с водой, если бы тот не стоял на ручке кресла: так редко в своей жизни она слышала, как отец смеялся — басовитым, заливистым хохотом. Он смахнул с глаза проступившую слезинку и положил руку ей на плечо. — И как отреагировал мужлан и дезертир? — спросил он, продолжая веселиться. — Сказал, что рука тяжёлая, — смутилась Ольга, точно ей снова пятнадцать, а отец снова отчитывает её за то, что выставила брата на охоте полным дураком. — Иначе и быть не могло. Ступай к матери. День завтра хлопотный будет. Лучше отдохни. Ольга встала и молча направилась к двери. Она задержалась на мгновение. Отец имел привычку говорить всё самое важное и самое ужасное напоследок. Сердце замирало от одного его «Ах да…» — Ах да, Оленька, — как всегда невзначай шепнул он, когда она уже скрипнула половицей на пороге, — как похоронишь, из города лучше уехать на какое-то время. Наверняка в Гатчине дела в порядок надо привести. Как тамошнее ваше имение поживает? — Не бывала там после пожара на ферме. — Ну что ж, вот и съезди, проверь, новости сообщи. Спокойной ночи, родная, — кивнул он без малейшей теплоты в голосе, и Ольга выскочила за дверь. Она проснулась перед рассветом. В квартирах, которые нанимала матушка, ей всегда плохо спалось. Подойдя к окну, Ольга оглядела ранний утренний Петербург. Мещане с их делами уже появлялись на улицах: торговцы, несколько красных мундиров, кареты и извозчики — город просыпался, несмотря на туман и изморось. Светало в апреле рано, а вот солнце выглянуть никак не решалось: небо заволокли серые низкие облака. Отойдя от окна, Ольга вытащила из потайного кармана крошечную латунную шкатулку-футляр. Она медленно ходила кругами по комнате, точно совершая променад в ухоженных летних садах: именно такой походкой она бы шла по Екатерининскому или Версалю под руку с монаршей особой. Мысли путались. «Нужно немного ясности», — сжала она до боли в ладони латунный коробочек. В квартире было тихо, все ещё спали. Она клялась Платону Иларионовичу, что больше не притронется к пламенным каплям. «И то верно. Клялась. А он клялся, что не оставит меня, не сейчас… да как же он посмел?! Что же мне теперь одной?!» — она достала пузырёк и стеклянной пипеткой капнула по маленькой капельке в угол каждого глаза. Спрятала шкатулку обратно в карман и устремилась в коридор. В гостиных комнатах висело зеркало. Не такое большое, как в особняке Вересовых на Фонтанке, но сейчас сойдёт и это. Зеркало было с рабочим «двойником»: достигалось подобное свойство с помощью инкрустации по четырём углам стекла драконьей чешуи, собранной как можно вскоре после забоя с одного и того же глаза. Сделанная правильно «пара» позволяла связывать пространство посредством взаимного отражения, что являло собой коммуникацию быстрее и увереннее, чем письменную, но далеко не всегда удобнее. Зеркала иногда «шалили» и могли неправильно отразить реальность: показать постыдные жесты, которых на самом деле не было, или исказить буквы в демонстрируемом сообщении, всячески подменяя его смысл. Звуки и речь двойники не отражали. Этот двойник в наёмных петербургских квартирах матушки был связан с зеркалом, висящим в гостиной родового поместья Крамских. Ольга помнила, как она бегала в детстве мимо того зеркала в ожидании, что вдруг увидит бабушку. Но это были старинные и не самые дорогие из двойников. И работали они уже плохо ещё тогда, когда Ольге было семь. Сейчас же не было и надежды, что кто-то из поместья вдруг увидит отражение Ольги с воспалёнными глазами. И именно этого ей и было нужно. Темнота зеркальной глади шевелилась и менялась. «Лучше бы, конечно, подошло зеркало с утраченным двойником, но сейчас сойдёт и это». Пламенные капли уже начали «зажигать» взгляд, наполняя реальность перламутровой дымкой. Блёстки и восторг — вот что виделось в зеркалах воспалёнными глазами. Лучшие миры, наполненные блистательными одеждами, идеальными пропорциями и каким-то романтическим счастьем. Красота, безмятежность, покой — так могли бы выглядеть лучшие минуты, годы лучшей жизни. Это стало наваждением целых поколений. Учёные мужи осуждали всех, глазеющих часами в зеркала, растрачивающих реальную жизнь на своё «идеальное» отражение, утопающих в перламутровом блеске. Детям с малых лет рассказывали страшилки про жемчужное безумие, но и это никого не останавливало, ведь, попробовав единожды, уже невозможно остановиться. Всем, конечно, доподлинно было известно, что это всего-то иллюзия, но знание редко приносит кому-то счастье. Зеркальные двойники уничтожались сотнями, несмотря на баснословную стоимость, несмотря на все полезные свойства человеческого сообщения между двух сколь угодно удалённых помещений. Бились вдребезги вторые половинки. Ведь чтобы добиться лучшего отражения своих желаний — должен остаться единственный из двойников. Пламенные капли скупались, несмотря на строжайшие императорские запреты. Людям нравились ожившие мечты. Нравилось становиться своей самой главной любовью — хоть и просто в зеркале. И никто ничего не мог с этим поделать. Вот и Ольга не могла, хотя муж её очень даже пытался. — Но где он теперь?! — шепнула она даме в перламутровом сиянии, и та вся аж засверкала, изящно улыбнувшись в ответ. Как же она была прекрасна! Ольга подошла ближе, прижавшись лбом к самому стеклу. От горячего дыхания разрастался мутный след. Тело горело. Действие быстро заканчивалось. Обычно дамы смущались и отворачивались от зеркала в этот последний момент. Пламенная агония всегда приходила за наслаждением. А Ольга любила именно её и именно её всегда и ждала. Она внимательно смотрела на своё лицо: перламутр слетал точно мука на ветру, и кожу от глаз начали прорезать фигуры Лихтенберга — тоненькие струйки красных шрамов; они ползли и множились хаотичными фракталами, залегая рубцами, горя пламенем изнутри, точно лава под потрескавшимся камнем. Ольга застонала от удовольствия, сильнее прижавшись к зеркалу. Как же она мечтала о таком красном шраме. Но для этого пришлось бы столкнуться с диким драконом и выжить. Она согласилась бы и на чёрный шрам, который оставляла гибридная порода, но её отец, как и её муж, никогда бы ей этого не позволили. Каждый раз, усаживаясь в тагма-повозку или проходя мимо замысловатых военных механизмов, Ольга мечтала, что вот сейчас «выгорит», взорвётся, и её плечи или, быть может, даже щёки будут навсегда покрывать этот восхитительный узор. Она провела пальцами по отражению на своей зеркальной щеке — и действие пламенных капель закончилось. Ольга Павловна стояла, тяжело дыша, у зеркала в пустой гостиной. Где-то вдали, на Невском, звенели утренние колокола, солнце выглянуло из-за туч и нежными весенними столпами озарило комнату. «Прекрасный день для похорон», — подумала Ольга Павловна и заправила выбившийся локон за ухо. Чёрный цвет всегда был ей к лицу.