Глава 2

Она стояла в красных свадебных одеждах. Босая. По щиколотки в мелкой луже, разбегающейся вдаль, точно бескрайнее грязное море. Ленточки развевались на ураганном ветру. Лохматая девка, вся жизнью побитая. Она была ниже его почти на целую голову, да смотрела злобно исподлобья. Нахмурилась, сплюнула в воду и вдруг зарычала, точно собака. — Ты чего здесь такая забыла? — Евгений протянул руку в порыве потрепать её по волосам, а она схватила его за запястье. Ловко, быстро, слишком быстро для человека. Уж эту скорость Огнинский знал. Драконья мощь, да и шрам на груди загорелся нестерпимым жаром. — Ясно, — выдохнул он и вывернул руку из хватки девчонки, а та сразу метнулась ему за спину. Он знал, что нужно оглянуться. Зов всегда приходил к нему в женском обличии. Евгений слышал, как она рычит у него за спиной. Чувствовал кожей каждый её обжигающий вздох, отзывавшийся болью в шраме. А тот пульсировал, вторя её ненависти. Он знал, что нужно делать, но бесконечная лужа-море выглядела так спокойно. Где-то совсем вдалеке тёплый воздух метался миражом. А за ним лежали бескрайние степи, холмы Губерлинских гор. Если чуть прищурить взгляд, вот-вот получится разглядеть их. Огнинский выругался и развернулся. Он всегда был готов. Ко всему. К драке, к боли, к наихудшему стечению обстоятельств. Тяжело было его удивить. Но она смогла. Ольга Павловна влепила ему пощёчину. Он проснулся сидя. С криком. Кажется, это было лет двадцать назад. — Нет, — потёр он щёку. — Вчера, — прохрипел осипшим от воплей голосом. — Всего-то только вчера. Шрам зажёгся как-то по-особому сильно. Три года прошло, а так и не зажил до конца. Врачи обещали, что за год затянется, сослуживцы пугали, что до самой могилы будет мучить, гореть и светиться после каждого кошмара, рядом с каждым тагма-механизмом или оружием, или даже дамским веером. Но Огнинский счёл, что ошибались и те и другие. Он пошевелил плечом. Да, больно, да, не зажил, но и боль не то чтобы нестерпимая. А кошмары реже стали. Он подошёл к столику с жестяной миской и, обмакнув платок, прошёлся по горящей коже холодной мокрой тканью. — Хорошо, — выдохнул он. А подняв глаза к зеркалу, чуть не сшиб с удивления мелкий тазик на пол. Поймал. Она смотрела на него злобно, стоя в красных крестьянских одеждах внутри тёмной зеркальной глади. Хотя и грязная, подранная, Ольга Павловна гордо задрала подбородок. — Ясно. Сегодня больше не уснуть, — выдохнул Огнинский и брызнул на зеркало водой. Наваждение исчезло, оставив лишь его собственное помятое отражение. За окнами белела апрельская ночь. Солнце ещё не озарило яркими лучами проспект с громоздящимися доходными домами, но было уже светло. Мерзкое гудение в ушах нарастало. Евгений натянул мундир поверх вчерашней рубашки и спустился в город. Бродил он недолго: ноги сами привели его в знакомое место. В кабак. Может, и было у этого заведения какое-то своё собственное название, но все постояльцы звали его просто «Подвал», а Евгений ничем разительно от здешних постояльцев не отличался. Он зашёл и сразу встретился с хозяином взглядом. Тот что-то старательно тёр за сделанной на американский манер барной стойкой. Хозяин налил стакан молока и протянул его офицеру. Отставные драконоборцы были здесь частыми гостями. Огнинский выпил залпом, ощущая, как скатывается гудящая напасть. — Ещё? Или, может, чего погорячее? — спросил трактирщик, обведя Евгения оценивающим взглядом. Холодно всегда после зова. Чай да молоко — вот и всё, что придумали для борьбы с наваждением драконоборцы. Учёные умы не спешили изобретать лекарств. У учёных умов всегда были дела поважнее, чем верить в россказни солдатни. А может, просто и не было никакого лекарства, оттого и не придумали. «Холодно», — прислушался к своим ощущениям Евгений и, посмотрев на полыхающий в печке огонь, решил, что вовсе его и не отпустило. Не хотелось бы ему увидеть Ольгу Павловну, пусть и призрачную, в подобном месте. — Нет. Ещё молока стакан — и довольно. Он выпил и, расплатившись с хозяином, вышел в город, направился в сторону корпусов на канале. Евгению нравился ранний утренний Петербург. Горожане старательно начинали новый день, кто-то уже тащил испечённые ночью кренделя. Извозчик расправил сбрую на лошадях, залились звонкой песней утренние колокола, город просыпался, несмотря на туман и изморось. Евгений перекинулся парой слов с мужиком у церковной оградки. Людям только дай про драконов расспросить. Много лет назад один именитый драконоборец, выйдя на почётную пенсию, составил себе мемуары и даже опубликовал их в издательстве. Евгений не осуждал его, как и тех, кто зачитывался этой книженкой со сказками. Да он и сам, будучи кадетом, держал её у кровати, грезя о приключениях и схватках с могучими демонами. Да кто ж знал, что всё окажется совершенно не так. Драконоборцы никогда не скрывали правды о том, что происходит на рубежах, да просто говорить об этом никто не хотел. Тяжело. Как никто не хотел слушать правдивые истории. Горожанам подавай их сказки. — Слышимо, что они же и лисиц хитрее! И там ловушки у них рядом с пещерами, сокровища берегут, загадки загадывают! — разводил руками мужик, пересказывая коверкaнную главу про «драконье логово». Евгений часто видел в кошмарах тот сосновый склон. Не в тех, которые приходили с зовом, зажигая шрам (а может, приходили и из-за самого шрама), а в тех, самых обычных дурных сновидениях, что часто липнут к людям, пережившим что-то поистине ужасающее. Была это вылазка тактического отряда, последняя его вылазка перед отставкой. Егеря-загонщики донесли по весне про следы и постои перламутровых миражей на склонах речки. Значит, рядом где-то от деревеньки Тулумской, на десять домов, что на семь вёрст к северо-западу от изгиба Усьвы, должно было быть логово. Это была плохая идея старшины — идти искать. Кабы логово было в степях или на пересечённой местности, то подход его, может, и был бы в некоторой степени правильным. Но вот в соснах, да ещё и с каменистым уклоном, заваленным в человеческий рост булыжниками… Идея сталась отвратительной и в корне неверной. Старшину перевели незадолго до этого с форпоста в Долгих горах. У него уже был Безглавый на груди и, помимо него, четвёртый забитый дикий. Он то ли от этого возгордился чрезмерно, то ли просто поверил в свою какую-то удачу. Повёл отряд двадцати бойцов, на треть из кадетов зелёных составленный, в лес. Евгений почти получил гауптвахту, пока спорил с ним до вылазки. А его товарищ получил. Везучий. Дракон раскидал их как детей ещё до того, как первый раз дыхнул пламенем. Хитрая тварь металась среди деревьев. Быстро. Вспышка. И сосновые стволы ломались в щепки от летящих гранитных валунов. Она заманила их в свои ловушки. Свист, вой, рокот. Книжечка с мемуарами подарила этому всему поэтичное название — «драконьи песни». Евгений горько вздохнул, опустив плечи от одного воспоминания о тех самых «песнях» и о том, как стоял он тогда на коленях в грязи среди груды покалеченных тел, с горящим болью плечом и истлевшим на груди мундиром. Слушал те… клокотания, вопли, будто в пламенном костре плачут, воют, варясь вживую невинные души. Вот на что это было похоже… тварь подбиралась. Она победила, отстояла своё логово. И решила поиграть напоследок. Дракон спокойно подполз к Евгению, раздумывая, плюнуть жаром или, может, откусить голову, а он хотел просто закрыть глаза да увидеть перед смертью лицо Анютки. Но сдержался. Самое недостойное, что может сделать мужчина, — закрывать глаза в тот последний момент. Старшина вылетел точно из ниоткуда, с воплем, весь в крови. Он бежал, невпопад стреляя из тагма-ружья, упирая его в плечо единственной оставшейся рукой. Огнинский и дракон одновременно вздрогнули, и дракон повернулся на краткий миг. «Хорошо, что глаза не закрыл», — много раз позже думал Евгений. А тогда он спокойно и быстро выхватил свой «счастливый» абордажник из-за пояса и выстрелил точно дракону в ухо. И в этот раз старичок не подвёл. — Таки вот, если же у вас Безглавый, то значит-с, что видели логово-то самое? — не унимался мужик. Евгений лишь улыбнулся. Толку нет разубеждать городских, поверивших в свои сказки. — А то! — хохотнул он. — Монеты горой лежали! Все как одна с княжества Московского. Так ещё Иван Калита в тех землях обоз для Орды потерял — вот дракон и стерёг столько лет. — Ба! Так и куда же теперь-то золото всё дели? — Так оно ж известно куда. Сановники в логове всё под опись взяли да куда надобно отправили. Он театрально прижал к губам палец, изображая секретность. Мужик же перекрестился и, раскланявшись, побежал по своим делам. Евгений чуть повеселел. Уж точно к вечеру весь Невский будет обсуждать сокровища Калиты. Он запустил руку в карман и вынул маленький камушек. Плоский и серый, из тех, что красиво блестят только в воде, а вытащишь на воздух и булыжник булыжником. Вросшая в камень миллионы лет назад мелкая ракушка скромно блеснула на утреннем солнце. Туман развеялся. Вот они — «сокровища» драконов. Огнинский вышагивал по бульвару Конюшенной улицы, сжимая до боли в ладони камушек. Какая же несусветная чушь нравилась этим демонам. Он отчётливо помнил первое своё логово, в которое попал ещё юнцом. Старшие всегда издевались над новобранцами и посылали их собирать «сокровища». Какое же удивление постигло его тогда, да, впрочем, и много позже. В любом из драконьих логов. Могучие злобные ящеры — любители собирать мусор. Ветки, камни, перья птиц, в основном вороньи, но бывали и соколиные, шишки, какие-то цветастые стекляшки и абсолютно ничего по человеческим меркам ценного. У драконоборцев считалось хорошей приметой взять камушек из драконьей ямы. Но Евгений долго с этим тянул. И всё же решился, с тем самым последним драконом, погубившим его отряд. И выбрал этот, лежавший сбоку от разложенных большим кругом камней. Товарищ как-то в ночи убеждал его, что каждый дракон по своему особенному принципу раскладывает все эти камни и ветки и что, может, в этих причудливых линиях, спиралях и ветвлениях, старательно выложенных из мусора, кроются какие-то послания. Но Евгений в такое не верил. Просто взял камень, наверное, даже из-за ракушки. И больше о таком не думал. Он показал его рычащей Ольге Павловне, переливающийся прозрачным перламутром в ярких утренних лучах, и прошёл мимо. А она, босая, зашлёпала за ним следом. — Холодно, — сокрушался Огнинский по никак не проходящему зову. — Надо было чаю с сахаром выпить в «Подвале». За конюшенным зданием, чуть левее, располагались штабс-апартаменты, совсем близко к Зимнему. Его пустил караульный. Подивился, что рано, но отворил без вопросов. В кабинетах второго этажа всё было завалено стопками бумаг. Книги, вещи, хаос. Дело Вересова теперь не казалось Евгению «просто проверить бумаги на благопристойность», «подтвердить отсутствие крамольных идей», «найти опасные разработки», «и, может, сразу и повысят». Всё оказалось сложнее. Точнее, не оказалось ровным счётом ничего. Обычная бытовая, лояльная жизнь старого учёного. И это-то и было странно. Повышения Огнинскому хотелось не так сильно, как прибавки к жалованию. Карьеристом он никогда не был. Тут не в дядьёв своих, это точно, а в отца пошёл. Тот остался в Тульском их имении. Жил себе практически крестьянином, даром что род благородный, когда денег нет, чтобы крышу дома починить. Евгения в город забрали тётки ещё в тринадцать лет, в кадеты, потом служба, потом отставка по получении пламенной метки и перевод в Петербург на должность бюрократическую, чиновничью. Тут уж дедушкин брат постарался. Вот где карьеризм и стремление к высотам. Евгению же ничего такого не хотелось. Но и чинить крышу в отцовском доме и жить в бедной старости, тоже не предел мечтаний. Вот и согласился. А тут как тут — он. Феликс. Хитрый лис. «Ведь разжиться суммами можно не только за повышения и достойную службу». — Я всё, что должно, уже уплатил, — Евгений потёр Безглавого на груди и глотнул обжигающего чая. Растрёпанная, в красных одеждах, Ольга Павловна развеялась вместе с отступившим зовом. Приступ прошёл, как и не было. Феликсу отчего-то было интересно содержание бумаг Платона Вересова. Огнинский хоть и считал шпионаж самым мерзким предательством, но Феликс сумел как-то так хитро тогда изложить условия, а ещё предложить такую интересную сумму… Он готов был рассчитаться в пять тысяч рублей по завершении расследования, лишь за то, чтобы Евгений изредка, в процессе следствия, сообщал бы ему только те подробности, которые сочтёт возможным сообщить, без вреда, конечно, двору и делу развития пламенной науки. Евгений покрутил в руках стопку писем и глянул в окно. Солнце сияло, день совсем распогодился. — Похоронили уже, наверное… — Огнинский расправил мятый бант из голубой атласной ленты. Письма. Её рукою написанные. Он выдернул одно наугад, то, что было посредине стопки. Писала она из Капенгагена. Что-то про погоду и про то, как бы ей хотелось бросить всё и переехать в подобный городок насовсем. Евгений улыбнулся и сверился со своей тетрадью. И правда, Ольга Павловна прожила там более полугода после пожара на драконьей ферме, принадлежавшей наполовину Вересову, а второй частью — Паскевичу. А потом воротилась. Ему уже попадалось давеча письмо, в котором Платон Илларионович молил её присутствия. Подобный тон удивлял Огнинского, как и разительная разница в стилях написания. Если вычеркнуть имена и подписи с исписанных листов, то вполне можно было бы поменять стопки писем от жены к мужу местами. Неприятно было лезть в чужие страсти. Но тайны иначе не разведываются. И он достал следующее письмо. *** После трёх пополудни в кабинеты воротились Шаталов и Литке, занимавшиеся всё утро полевыми наблюдениями. Огнинский на похороны идти отказался. — Я бы даже и не подумал, что уж настолько скоро и скромно похоронят, — Александр Литке с грохотом развернул стул и уселся на него в крайне вольной позе. — Точно только и хочется им убедить нас в наших подозрениях! Верно же говорю?! — негодовал он, хлопнув перчатками по столу. — Отчёт о присутствовавших, — Шаталов протянул Огнинскому листки, вырванные из блокнота для заметок. Евгений пробежался по записям. Почерк у Григория Шаталова был посредственным, как и умение красиво выражать свои мысли. Юноша простого рода, девятнадцати лет, не попавший по «несчастливому» стечению обстоятельств в прошлогоднюю полевую экспедицию и вынужденно оставшийся в Петербурге при канцелярском отделе драконоборческого корпуса. Евгений сам вызвался взять его к себе в помощники. Чем-то он напоминал ему себя перед той самой первой вылазкой. Ответственный, точный, пусть и не сильно знатный, но воспитанный хорошо, скромный и мечтавший лишь о холмистых степях Губерлинских гор, про которые, конечно, читал в той самой книженке с мемуарами. Евгений был уверен, что, устрой он внезапный обыск их апартаментов, она непременно найдётся у Шаталова под подушкой. Так же, как и был уверен, что не обнаружит её у Литке. Совершенно иной типаж. Засидевшийся не по возрасту на простой канцелярской должности графский сынок. Не попавший по сложности своего характера и самомнения в артиллерийский корпус. Дабы не вылететь с позором из армии, переведённый стараниями высокопоставленной родни к драконоборцам. Огнинскому отчего-то вспомнилась давеча ухмыляющаяся Ольга Павловна. Вот тут всё её ехидство было бы уместно. Литке, скорее всего, никогда не отправится в настоящую экспедицию. Разве что в самую лёгкую из вылазок, разок, под строгим присмотром, рядом с такими же знатными сыночками и внучатами графскими. Отсидится в оренбургских отелях, пока труженики вроде Шаталова будут сновать по горам и логам. А потом, высоко задрав свой знатный подбородок, встанет в строй награждаемых Безглавым. Евгению вдруг стало нестерпимо тошно. Может, зов прошёл не полностью, а может, воспоминания о наградной церемонии всковырнули какую-то незажившую душевную рану. «Определённо зов», — подумал Евгений и, проигнорировав болтовню Литке, распорядился, какие из документов им нужно разобрать к завтрашнему дню, да, прикрывшись надуманными делами, вышел из корпуса. Он зашёл в пекарню и купил бумажный пакет с пышками, немного хлеба и зелёного лука и уже спустя четверть часа, опустив глаза, пробегал мимо служителей церквушки на Садовой. За небольшим храмом располагались казённые апартаменты для тех, кому не нашлось больше места в драконоборческом корпусе. Списанные. Доживающие. Он приходил сюда раз или два в неделю. Не то чтобы из душевной доброты или благих побуждений, нет. Ему просто хотелось, чтобы старшина видел его лицо. Не забывал. Так как лица его товарищей он увидеть уже не сможет. Огнинский ни разу не сказал ему, что тот был не прав. Ни разу не припомнил тот бессмысленный приказ. Да этого и не было нужно. Обычно они сидели молча. Дальше Евгений отдавал ему сласти, грел молоко, они выпивали по стакану, и старшина, уставившись в потолок, всегда говорил, что вот-вот приедет за ним сестра и заберёт его в поволжское их имение. Но сегодня койка его пустовала. Огнинский стоял минут пять, смотря на железную сетку без матраса. «Странно», — думал он, — «неужто россказни про сестру…» — Вы пришли опять… — нежно прошептала девушка в грубом коричневом платье с белым фартуком и плотной косынкой. Лицом была похожа на ангела и голосом тихая. Евгений кивнул. — Да вот только припозднились на денёк. — Неужто родня забрала? — Зов забрал, — тихо и буднично констатировала она. — Ясно. — Евгений загляделся её тёмными глазами. — А где же теперь? — А теперь семья согласилась забрать. Заколотили в доски да отправили в Поволжье. В соседней каморке кто-то завыл, и девушка выбежала, оставив Евгения наедине с кроватью без матраса. «А теперь семья согласилась забрать», — повторил он её слова и вышел прочь. В Подвале было многолюдно. Зов по обыкновению приходил ко всем разом. Пили, смотрели кто в стену, кто в потолок и снова пили. Сначала тихо и молча, но чем ближе подкрадывалась полночь, тем шумнее становилось. В начале первого часа даже появились первые шутки и смех, и, точно дожидаясь именно их, в подвале объявились женщины. Кто-то даже вынул скрипку и заиграл энергичную французскую мелодию. Освистали. Один из отставных залез на стул и задекламировал стих, «дамы» разразились хохотом. А Евгению стало в который раз за этот день душно. Перед глазами всё ещё пестрел образ кровати без матраса. Он прижимал к груди пакет с пышками, так и не придумав, куда его деть. Самому есть не хотелось. Выйдя во втором часу ночи, он, пошатываясь, брёл по каналу. Кругом темно, а небо светлое, лиловое, безумные чайки кружились с воплями над домами. Пройдя мимо моста, он свернул в сторону сада и у кованой оградки канала чуть не споткнулся о бродягу. — Да как ты здесь, паскудник! — он потёр кисть, которую больно вывернул в попытке не распластаться рядом с оборванцем, сидящим полулёжа прямо на брусчатке. — Перепил, что ль? Юнец поднял глаза. Где-то в животе у Евгения похолодело. Вся левая половина мальчишеского лица, от скулы через глаз и дальше на лоб, была испещрена чёрным витиеватым шрамом. А взгляд злобный, звериный, точно волком диким пялился. Чёрные шрамы «звали» даже сильнее, чем красные. Это Огнинский слышал ещё в походах, когда ночью у костров шутили, что жизнь в отставке будет всяко лучше, чем у тех несчастных, что на фермах горбатятся. — Ночевать есть где? — как-то даже сразу протрезвев, осведомился Евгений. Юноша кивнул. — Отчего ж здесь-то тогда расселся?! — Не дошёл, — как-то буднично пожал плечами он. Но это и не нужно было объяснять. Евгений прекрасно помнил первый год со свежим шрамом и то, как легко можно было просто вот так «не дойти». — А ну-ка, давай поднимайся, — он подхватил мальчишку под локоть и поставил на ноги. Худой, одет по-деревенски, в лёгкий сюртук, неплохо скроенный. И победнее видел. Огнинский поднял картуз, валявшийся рядом на брусчатке, и водрузил ему на голову, юнец же привычным жестом надвинул козырёк поглубже на шрам. — Звать тебя как? — Тихон. — А по батюшке? — Просто Тихон, — нахмурился юнец. — Ну бог с тобой, Тиша, на вот, — он всучил ему пакет с пышками. Всяко лучше, чем собакам у дома скармливать. — За что это? — недоверчиво уставился на него мальчишка. — Да ни за что. Нёс одному, да его давеча зов доканал. — А… — протянул Тиша. Тут объяснения тоже были не нужны. Он раскрыл пакет и разом съел две из трёх пышек. Евгений даже улыбнулся. — Тяжко было? Юноша кивнул, без разбора сжевав ещё и лук, лежавший в том же пакете. — Да уж. Ночка у всех неспокойная выдалась. — День был не лучше, — уставился он куда-то в край лилового неба за спиной у Огнинского. — Пошли. Чаем тебя угощу, раз уж встретил. — С чего тебе меня угощать? — удивился Тиша. — Да день такой. Говорю же, вот пакет не донёс, а там уже и угостить-то некого. Они сидели в Подвале почти до самого утра. Огнинский влил в юнца три стакана чая, да ещё и выдал безвозвратно рубль, чтобы тот не оголодал окончательно, о чём несомненно жалел поутру, приведя мысли к трезвости. Сам же Евгений продолжил выпивать и не очень-то слушал, что там угрюмый паренёк ему рассказывал, то же, что и у всех таких деревенских: сбежал с Гатчины после пожара на бойне, думал в городе старика разыскать, который с устройством обещался помочь, да тот помер. Огнинский что-то советовал ему про места, в которых можно работу посмотреть. Чёрные шрамы часто гудят рядом с тагма-механизмами, так что на фабрики путь заказан, если, конечно, ты не любитель боли и страданий. Без чтения и письма, а выяснилось, что паренёк даже писем рекомендательных, у него имевшихся, прочитать не в силах, на гражданских должностях ему не рады будут. В извозчики можно пойти, но мальчишка сказал, что лошади да зверьё всякое его шугается, и в итоге Евгений придумал уже под утро порекомендовать ему показаться в обществе Гелиос: они вот только достроили первую в городе ГЭС на северной стороне за большой Невой. И строили её, руководствуясь техническим прогрессом, не используя «энергии путём жизней тварей божьих загубленных». Вода, пар, движение, ресурсная энергетика — вот чем они занимались. «Секта, не иначе», — ворчал на них как-то старшина. — Часто шрам гудит? — полюбопытствовал Евгений на лестнице, когда они уже выходили из Подвала. — Не часто, — смутился паренёк, точно вопрос был ему оскорбительным. Евгений счёл это странным: шрамы-то у всех гудят, чего стесняться, дело ведь в «степени», кто легко терпит, а кого в досках в Поволжье… — В деревне всё по-другому было. А здесь, — залепетал, точно оправдываясь, Тиша, — приехал только давеча, вот угол нанять успел и началось. — Ясно, — Евгений потрепал его по голове. И шагнул наружу, в утренний прохладный воздух, и от этого сладковатого запаха захотелось вдруг прожить ещё тысячу вот таких лет, не меньше. Он расправил плечи и довольно потянулся. — Ну, бывай, Тиша. Удачи тебе с поисками. *** Проснулся с гудящей головой от настойчивого стука в дверь. Этот стук он распознавал в любых состояниях. Одна из многочисленных тёток. Аксинья. — Чего вам? — крикнул он, даже не пытаясь встать. Аксинья зашла в комнату. — Ожидают вас, — как всегда выговорила она с нервной злобой. — Разве гоже так?! Человек достойный, а вы на двадцать минут его оставляете. — Какой ещё человек? И как бы мне было известно, что ожидают? — А кабы нет?! Я вас звала. Не слышали? — вскипела она злобным шёпотом. — Пойдите вон. Да скажите достойному вашему, что выйду вскоре. Тётка хлопнула дверью, а Огнинский попытался привести мятую одежду, в которой и уснул, в порядок. В тазике на зеркале стояла та же вода. Умылся, но лучше не стало. Только голова сильнее загудела. Но похмелье редко страшило отставных, всяко лучше, чем зов. Да и ни капли не сравнимо. Зайдя в гостиную комнату, Евгений вдруг застыл почти что в ужасе, совсем не этого «достойного» человека ожидал он увидеть. С ровной, точно палку воткнули, спиной на диване сидел сам Павел Крамской. Огнинский почувствовал, как по виску соскользнула капелька пота. «Где прокололся?» «Что, чёрт дери, здесь нужно тайной канцелярии?» — Доброго вам… обеда? — глянул на часы Павел Григорьевич, заметив, как Огнинский застыл в молчаливой панике. — Слышал, что в Подвале вчера многолюдно было. — Бывают там и такие ночи, но прошу простить меня за бестактность и за то, что заставил вас ждать. Вот только чем обязан личному визиту? И личный ли это визит? — выпалил Евгений, всё ещё не решаясь присесть в кресло. Так и стоял. Аксинья зашла с подносом кофейных принадлежностей и водрузила его на столик, наградив Евгения тревожным взглядом, сразу выскочила из комнаты. Павел Крамской, ничуть не стеснившись, налил две чашки кофе и указал Огнинскому на кресло, а когда тот уселся, заговорил спокойным и дружелюбным тоном, делавшим его суровое лицо точно стократ злее, чем оно и так было. — Мы выдали вам это дело в надежде на скорейшее завершение поисков. Но, если мне правильно понимается, ничего «важного» в особняке обнаружено не было? Иначе бы ваш отчёт лежал бы давеча у меня на столе? — Непременно так и было бы, — голос Евгения нервно дрогнул. — Но, как вы верно подметили, из изъятых документов и рукописей выходит, что ничего «важного» и не было. Крамской грустно вздохнул и выпил чашку кофе чуть ли не залпом. — Ольга Павловна забегала ко мне вечером третьего дня. Жаловалась, конечно, на беспорядок, но не более, — загадочно улыбнулся он. — К Ольге Павловне отнеслись по всем приличиям, ничем не оскорбив её достоинства. Не ожидали просто, что с бала столь скоро воротится, — пожал плечами Евгений. — Оленька умеет удивить, когда не следовало бы. С детства такой была, — он попытался улыбнуться, но взгляд не подобрел даже при упоминании дочери. — Огнинский, мне вполне известны ваши способности. Прошу вас лишь применять таланты без стеснения, не смущаясь родственными связями. Должно найти всё, что было в разработках у Вересова, и как можно скорее. — Тогда понадобятся бумаги на обыск иной собственности… — Подписанные уже у ваших помощников. Литке выглядит вполне многообещающим юношей. Составит вам компанию в поездке. — В поездке? — чуть не поперхнулся кофе Евгений. — Отправляйтесь в Гатчину. Кстати, Ольгу Павловну туда тоже отправил. Евгений непонимающе задрал брови. — Зачем же нам там Ольга Павловна? — Даже не зная, что ищет, жена всегда скорее найдёт всё тайное, скрываемое мужем. А у Оленьки талант к аналитическим изысканиям, — скривился он на этих словах, — несомненно портящий любую достойную женщину. Но сейчас сыграет нам, возможно, и на руку. Отправляйтесь немедля. Литке ваш ожидает внизу в экипаже. Крамской встал и вышел размашистым военным шагом, а Евгений так и сидел с приоткрытым ртом да занесённой чашкой кофе в кресле. «Гатчина», — всплыло название, так с презрением выговоренное в ночи юнцом с поколеченным шрамом лицом. — Вот тебе и дело на пару дней, — цокнул языком Евгений и отправился собираться в дорогу. *** Литке и правда ожидал в экипаже внизу. — Отправимся в путь-дорогу, — наигранно отсалютовал он, ехидно. — Шаталов разворчался, что его всю жизнь будут в кабинетах оставлять. — Может, оно и к лучшему, всяко дольше проживёт, — Евгений уже собирался сесть в экипаж, как вдруг заметил силуэт, грациозно облокотившийся на угол дома. — Обожди. — Чего здесь-то вам надобно?! — Евгений подошёл так, чтобы заградить стоявшего от окна экипажа. Но был уверен, что проныра Литке, конечно же, рассмотрел, кто внезапно объявился прямо у парадной начальника. — Огнинский! Какая неожиданно приятная встреча, — развёл руками Феликс. Евгений вполне понимал, почему дамы сходили по нему с ума. Утончённый, загадочный, одет баснословно дорого, по последней моде, но не броско, не аляписто. Шрам вдруг засаднило со страшной силой, но тут удивления никакого не было. Евгений был уверен, что и трость, и портсигар, и даже внутренние ремни жилета отделаны у Феликса драконьей чешуёй, уж у него-то средства на подобное имелись. — А знали вы, что в соседнем с вашим доме продают восхитительные вещички? Талантливый часовщик, да ещё и мастер пламенных наук… — Говорите, что надобно. Я спешу. — Просто хотелось вам напомнить о нашем маленьком уговоре и осведомиться, в курсе ли Павел Григорьевич на сей счёт? — Вы с ума сошли?! Конечно не в курсе! А если выяснится благодаря вашим походам за восхитительными вещичками, то не сносить нам обоим головы! Убирайтесь прочь. — За мою голову прошу вас не тревожиться, — оскалился лисьей улыбкой Феликс. — Приятной поездки. Давно не был в Гатчине, нужно бы тоже туда наведаться… И грациозно юркнул за угол, точно и не было его. «Обзавёлся какой-то новой выдумкой инженерной», «для армии бы так старались умники, как для богачей…» — злился Евгений, подходя к экипажу и раздумывая, как будет выгораживать себя перед Литке. Но этого не потребовалось. Он нашёл юношу в оживлённой беседе с премилой барышней, заплутавшей и выспрашивавшей дорогу. Евгению показалось, что она легонько кивнула ему, когда вскоре убегала в указанном ей направлении. «Ну и дела», — думал Огнинский, садясь в экипаж. Мысли никак не приходили в должный им порядок, и на выезде из города он вдруг осознал почему. Всё это время где-то в глубине, смешиваясь с думами и вычислениями, гудел тихий голос Крамского и его те самые слова: «Ольгу Павловну уже отправил в Гатчину».