Звенящая пустота и шум купе

Поезд вздрогнул. Я наконец-то был один. В голове пульсировала мысль: всё правда! Я не сошел с ума, я — волшебник, и через считанные минуты буду в Хогвартсе. Но радость быстро сменилась горечью. Родители не погибли в автокатастрофе, как лгали Дурсли. Их убили. Я прислонился лбом к холодному стеклу. На платформе рыжая женщина обнимала своих детей, поправляла им воротнички, смеялась... По сердцу полоснула зависть. Мне так отчаянно хотелось, чтобы меня тоже кто-то так любил. Чтобы обнимал, чтобы у меня тоже были родители! И вдруг я вспомнил семью Драко. Его мать – фарфоровую куклу, и отца –ледяное изваяние со змеиной тростью. Мне стало жалко Малфоя. Каково это – расти там, где вместо маминых объятий только холод? Теперь я начал понимать, почему он такой пустой. У меня в чулане был хотя бы шум. Дурсли орали, неновидели Меня. А у него... у него только эта звенящая, мертвая тишина... Дверь купе со скрипом отъехала в сторону, и мои мрачные мысли о «холодном» семействе Малфоев мгновенно рассыпались. На пороге стоял тот самый рыжий мальчик, которого я видел на платформе. У него был растерянный вид, на носу виднелось грязное пятнышко, а в руках он сжимал что-то, похожее на крысу. — Привет. Здесь не занято? — робко спросил он, оглядывая купе. — Везде уже всё забито... Я почувствовал, как уголки моих губ сами собой взлетели вверх в широкой, облегченной улыбке. В груди потеплело: я не буду один! В этом огромном, пугающем поезде у меня будет компания. — Да, конечно! Заходи, садись, — я кивнул на свободное место напротив. Мальчик с явным облегчением затащил свой чемодан и плюхнулся на мягкий диван. Он выглядел таким живым и настоящим по сравнению с тем ледяным изваянием, которое я видел в магазине мадам Малкин. — Я Рон, кстати. Рон Уизли! — представился он, протягивая руку. — А я Гарри. Гарри Поттер. Я произнес свое имя почти шепотом, но эффект был оглушительным. Рон замер. Его глаза округлились, рот смешно приоткрылся, и он уставился на меня так, будто я только что превратился в дракона. — Ты... Ты серьезно? Тот самый? — выдохнул он. — Значит, у тебя правда есть... ну, ты понимаешь... Он замялся, неопределенно помахав пальцем у своего лба. Я послушно приподнял челку, открывая шрам-молнию. Рон подался вперед, рассматривая его с таким искренним, детским восторгом, что мне стало немного неловко. Он начал засыпать меня вопросами: болит ли он? Помню ли я Того-Кого-Нельзя-Называть? Как мне живется с такой славой? И в этот момент я невольно вспомнил реакцию Драко. Там, в примерочной, Малфою было абсолютно плевать на мое имя. Когда я представился, он даже не повел бровью. Его пустое, красивое лицо не отразило ни капли интереса — я был для него скучной деталью интерьера, не более. Для Драко «Гарри Поттер» был пустым звуком, а для Рона это было целым событием. Разница была колоссальной. Искреннее любопытство Рона, его шум и живые эмоции были мне в сто раз дороже, чем то ледяное безразличие. Но почему-то именно взгляд Драко –тот самый, мертвый и пустой, пока он не увидел ту девочку –продолжал стоять у меня перед глазами, как неразгаданная загадка. Я подался вперед, почти касаясь коленями коленей Рона. В купе стало как-то тесно от этого вопроса, который жег мне язык еще с Косого переулка. — Рон, — тихо начал я, стараясь перекричать стук колес, — те блондины на платформе... Ну, те, что выглядели так, будто они владеют всем этим вокзалом. Кто они? Почему они ведут себя так, будто все остальные — это просто мусор под их ногами? Откуда в них столько... высокомерия? Рон мгновенно переменился в лице. Веселые искорки в его глазах потухли, он нервно оглянулся на закрытую дверь купе, словно опасаясь, что стены могут подслушивать. Он покрепче прижал к себе свою старую крысу и заговорил тихим, серьезным голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Это Малфои, Гарри, — выдохнул он, и само это имя прозвучало как ругательство. — Старая семья. Очень богатая и очень... темная. Мой папа говорит, что они считают себя «чистокровной элитой». Знаешь, есть такие волшебники, которые думают, что если в твоем роду не было маглов, то ты — бог, а все остальные — пыль. Люциус Малфой, тот мужчина с тростью, крутит дела в Министерстве, и папа его терпеть не может. Говорит, он скользкий, как гадюка. Рон замолчал на мгновение, а потом его голос перешел на едва слышный шепот. Он наклонился ко мне так близко, что я видел каждую веснушку на его лице. — Но Драко... Гарри, он совсем ненормальный. Я видел его несколько раз на министерских приемах, куда папа нас брал. Мы ни разу не разговаривали, но это и не нужно было. Он смотрел прямо на меня, но я клянусь — он смотрел сквозь меня. Словно меня вообще не существовало. Понимаешь? Он пустой. Совершенно пустой внутри. Рон сглотнул и продолжил, активно жестикулируя: — Фред говорит, что Малфой-младший — это маленькая копия своего отца, только еще более злая, потому что он не умеет это скрывать. А Перси... ты же видел моего старшего брата в очках? Так вот, Перси как-то подслушал разговор взрослых. Говорят, в их поместье такая тишина, что можно сойти с ума. Никто не смеется, никто не бегает по коридорам. Только холод и правила. Драко воспитывали как живое оружие или... или как дорогое украшение. В нем нет ничего человеческого, Гарри. Только платина снаружи и лед внутри. Я слушал его, и перед глазами снова встал тот оскал Драко в магазине мантий. «Пошел нахуй, Поттер». Это не было просто грубостью. Это был крик сорвавшегося с цепи зверя. — Рон, — медленно произнес я, — а если эта «пустота» — это просто маска? Я видел его в лавке Мадам Малкин. Он сорвался. На какую-то тень, на какую-то девчонку... Он был в ярости. Значит, чувства там есть? Рон посмотрел на меня как на безумного и покачал головой. — Если там и есть чувства, Гарри, то они ядовитые. Мой тебе совет: держись от него подальше. Такие, как он, не умеют дружить. Они умеют только использовать или уничтожать... Дверь купе с мягким стуком отъехала в сторону, и в проеме показалась невысокая, улыбчивая женщина с пышными седыми буклями. Перед ней катилась массивная двухъярусная тележка, доверху забитая яркими обертками, коробочками и свертками, от которых исходил дурманящий аромат сахара, ванили и печеных яблок. — Желаете что-нибудь, дорогуши? — пропела она, и её глаза весело блеснули за стеклами очков. Рон, который до этого момента оживленно жестикулировал, внезапно сник. Уши его вспыхнули пунцовым цветом, а рука непроизвольно потянулась к поношенному рюкзаку. Он медленно выудил оттуда помятый бумажный сверток, сквозь который уже проступили пятна жира. — Нет, спасибо, — пробормотал он так тихо, что я едва расслышал. — У меня... у меня есть с собой. Мама дала сэндвичи с копченой говядиной. Она всегда их делает... Он открыл пакет, и я увидел сухие куски хлеба с тонким ломтиком мяса. Рон смотрел на них с такой тоской, что у меня самого защемило в груди. Я перевел взгляд на тележку. Глаза разбежались: здесь были «Шоколадные лягушки», запечатанные в пятиугольные синие коробки, пачки «Берти Боттс» со вкусом чего угодно, сахарные перья, лакричные палочки и тыквенные печенья. В голове вихрем пронеслись воспоминания о жизни у Дурслей. Каждое Рождество, когда Дадли задыхался от горы подарков, мне доставалась вешалка или старые носки дяди Вернона. Каждый ужин, когда кузен поглощал три порции десерта, я доедал корки хлеба, стараясь не привлекать внимания. Я привык быть голодным. Я привык, что сладкое — это что-то для других, для «нормальных» людей, а не для парня из чулана. Но теперь всё изменилось. В Гринготтсе, в глубинах лондонских подземелий, за тяжелой стальной дверью, лежал мой сейф. Я до сих пор видел этот блеск перед глазами: горы золотых галеонов, серебряных сиклей и бронзовых кнатов. Это были мои деньги. Деньги моих родителей. Я чувствовал, как внутри меня поднимается странное, почти дерзкое чувство. Впервые в жизни я мог не просто смотреть, а обладать. — Мы возьмем всё! — выпалил я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидал. Женщина радостно засуетилась, отсчитывая сладости, а я полез в карман мантии, ощущая приятную тяжесть золотых монет. Я высыпал горсть галеонов на её ладонь, даже не считая сдачи. Когда тележка покатилась дальше, наше купе превратилось в настоящий кондитерский склад. Шоколадные лягушки пытались выпрыгнуть из коробок, лакрица пахла терпко и сладко, а разноцветные драже рассыпались по сиденью. — Ого... Гарри, ты серьезно? — Рон смотрел на эту гору еды, не веря своим глазам. Его сэндвичи так и остались лежать на коленях, забытые и ненужные. — Да брось ты эти сухари, Рон! — я улыбнулся так широко, что щеки заболели. — Угощайся. Я сам никогда этого не пробовал. Давай выясним вместе, какой на вкус «ушная сера» в этих бобах! Я разломил теплую тыквенную лепешку и протянул ему половину. В этот момент я почувствовал себя по-настоящему богатым — не из-за золота в банке, а потому что мог разделить этот праздник с кем-то, кто понимал меня.

***

(Начилось от лица Драко!) В другом конце вагона атмосфера была совершенно другой. Здесь не было детского смеха, запаха лимонных леденцов или предвкушения чуда. Воздух в купе Слизерина казался застывшим, тяжелым, пропитанным запахом дорогого табака, который Тео тайком стащил у отца, и едва уловимым ароматом старого пергамента. Я сидел, прижавшись лбом к холодному, вибрирующему стеклу. Каждый стук колес отдавался в моем затылке тупой, размеренной болью. Мир за окном — серые поля, размытые контуры деревьев — проносился мимо, но я не видел его. Я видел свое отражение: бледное, почти прозрачное лицо, идеально уложенные платиновые волосы и глаза... глаза, которые пугали меня самого. В них не было жизни. В них была только пустота, которую отец называл «достоинством». Рядом со мной сидели те, кого я называл друзьями. Но в нашем мире слово «дружба» имело горький привкус. Это был союз выживших. Тео Нотт сидел напротив меня. Он крутил в длинных, вечно подрагивающих пальцах серебряный кнат. Монета мерцала в тусклом свете лампы, взлетая и опускаясь. Тео улыбался — его губы растягивались в привычной, дерзкой ухмылке, похожей на оскал чертика из табакерки. Он шутил, пересказывая какую-то нелепую историю из жизни чистокровных снобов, и его голос звучал громко, даже слишком. Я знал, что эта ухмылка — его единственная броня. Его щит против мира, который забрал у него мать. Я помню, как он рассказывал мне об этом в глубоких сумерках Малфой-мэнора, когда взрослые думали, что мы спим. Его отец, старый Нотт — ебаный психопат, чья преданность Темному Лорду выжгла в нем всё человеческое, — убил свою жену прямо на глазах у четырехлетнего Тео. Просто потому, что она «задавала слишком много вопросов». С того дня Тео разучился плакать, но научился смеяться так, что окружающим становилось не по себе. Он был сломлен, как и я, и этот смех удерживал его от того, чтобы окончательно не превратиться в живого трупа. Слева от Тео, полностью отгородившись от нас тяжелым томом «Высшего Зельеварения», сидел Блейз Забини. Его темная кожа казалась матовой в полумраке купе. Блейз был самым спокойным из нас. Его мать выходила замуж семь раз, и каждый её муж умирал, оставляя ей состояние. Блейз рос среди ядов, интриг и ледяных улыбок. Он научился читать людей раньше, чем заклинания. Он был нашей совестью — холодной, расчетливой и абсолютно равнодушной к чужим бедам. А рядом со мной, почти касаясь моего плеча своим, сидела Панси. Панси Паркинсон. Весь мир знал её как ядовитую, заносчивую девчонку, которая готова растоптать любого, кто ниже её по статусу. Но я знал другую Панси. Ту, которая по ночам кусала губы, чтобы не закричать от давления, которое оказывали на неё родители. Для неё я был не просто «наследником Малфоев», я был её старшим братом. Она прислонилась головой к моей руке, и я почувствовал, как она мелко дрожит. — Драко, — её шепот едва пробился сквозь стук колес, — ты опять там? В своих мыслях? Я не ответил. Перед моими глазами, перекрывая лица друзей, снова всплыл образ из магазина мадам Малкин. Та девчонка. Это было как вспышка молнии в абсолютно черном небе. Когда я стоял на подставке, и Мадам Малкин обкалывала мою мантию, я увидел её тень в дверях. И в тот момент внутри меня что-то с грохотом рухнуло. Весь этот лед, все эти правила отца, всё это «быть выше других» — всё это стало неважным. Меня потянуло к ней с такой первобытной, пугающей силой, что я едва не задохнулся. Когда я вылетел из магазина, едва не сбив старуху-портниху, я бежал за ней. Я послал Поттера к черту, я забыл о приличиях. Я искал её лицо среди сотен прохожих, чувствуя, как от этого поиска зависит моя жизнь. Это было мерзко. Это было унизительно. Я ненавидел себя за эту слабость, но я не мог остановиться. — Драко! — голос Тео стал резким. Он перестал крутить монету. — Ты нас слышишь? Ты бледнее, чем Кровавый Барон. Блейз говорит, что ты встретил Поттера. Это из-за него ты такой дерганый? Я медленно перевел взгляд на Тео. Его шутовская маска на мгновение соскользнула, открывая испуганные глаза маленького мальчика, видевшего смерть матери. — Поттер — ничтожество, — мой голос прозвучал как хруст сухого снега. — Он стоял там, в своих обносках, и хлопал глазами. В нем нет силы. В нем нет ничего, кроме его дурацкого шрама. — Тогда почему ты выглядишь так, будто увидел дементора? — Блейз, не отрываясь от книги, перелистнул страницу. Его голос был ровным, но в нем слышался вызов. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, причиняя отрезвляющую боль. Я не мог сказать им правду. Я не мог признаться, что наследник рода Малфоев потерял покой из-за случайного взгляда на незнакомку. — Напряжение, — коротко бросил я. — Отец ждет от меня слишком многого в этом году. В купе снова воцарилась эта тяжелая, звенящая тишина, которую так ненавидел Тео. Мы все знали, что лжем друг другу. Мы все были заперты в своих маленьких персональных адатах. Я снова посмотрел в окно. Поезд замедлял ход. Где-то там, в других вагонах, Поттер, наверное, ел свои дурацкие сладости и смеялся с этим рыжим предателем крови. А я... я чувствовал, как внутри меня растет черная, липкая пустота. С каждым, годом... Каждым месяцем, каждым днём. Это пустата росла... И скоро, от меня не останется не чего... Даже друзья не помогут..... От этих философских мыслей, меня прирвал Тео... И мне снова, пришлось вернуться в реальность. — Слушайте, — Тео нахмурился, и его маска шутника на миг дала трещину, — а разве тележка со сладостями не должна была минут двадцать назад подъехать к нам? Мой желудок уже готов исполнить похоронный марш. Блейз лениво перелистнул страницу своего фолианта, даже не поднимая головы. Его голос прозвучал ровно, как звон упавшей монеты: — Должна. Старуха обычно начинает с головы состава. Видимо, кто-то застрял на выборе шоколадных лягушек. Я резко встал. Сидеть в этом душном, пропитанном фальшью купе больше не было сил. Каждая минута здесь давила на виски, напоминая о том, кем я должен быть. — Пойдем искать, — бросил я, оправляя безупречно чистую мантию. — Я пить хочу. И в горле пересохло от вашей болтовни. На самом деле я терпеть не мог сладкое. Вкус сахара был для меня слишком... ярким. Слишком вульгарным, кричащим, плебейским. Мои рецепторы, воспитанные на изысканной горечи дорогого чая и пресной стерильности Мэнора, отвергали эту дешевую радость. Сахар был для тех, кому не хватало красок в жизни. А моя жизнь была полна красок — правда, все они были оттенками черного и серого. Я обернулся к Панси. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах на секунду промелькнуло немое «не уходи». — Панс... ты с нами? — спросил я, смягчив тон. Она покачала головой, натягивая на лицо маску безразличия. — Нет. Я обещала заглянуть к Дафне Гринграсс. Она в соседнем вагоне, хочет обсудить какие-то сплетни о профессорах. Идите без меня. — Купить тебе чего-то? — Тео уже стоял в дверях, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Да, — бросила она, глядя в окно. — А что — без разницы. Всё равно на вкус всё как картон. Мы вышли. Коридор встретил нас специфическим запахом железной дороги и чьих-то дешевых духов. Мы шли молча, чеканя шаг. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, дявять, десять, одиннадцать, двенадцать.... Голова начила кружится. Ровно двенадцать шагов — я считал их автоматически, чтобы занять мозг. И тут мы увидели её. Тележка стояла посреди прохода, сиротливо приткнувшись к стенке. Она была пуста. Абсолютно. Ни одной шоколадной лягушки, ни единого сахарного пера, даже пустых коробок из-под «Берти Боттс» не осталось. Только крошки и запах карамели. — Блять! — Тео замер, его лицо вытянулось от шока и ярости. — Что за мудак?! Скупил всё под чистую! Кто этот обжора, у которого желудок бездонный? Блейз подошел ближе, брезгливо осматривая пустые полки. Его брови взлетели вверх. — Только конченый пидор мог так поступить, — процедил он со своей обычной аристократичной холодностью. — Это же нужно иметь полное отсутствие манер, чтобы не оставить ничего остальным. Я лишь усмехнулся. Эта ситуация была настолько нелепой, что даже злиться не хотелось. Я достал несколько монет, не глядя положил их на край тележки — плата за воду, которую старуха, видимо, приберегла внизу. Я выудил запотевшую бутылку, откупорил её и сделал глоток ледяной жидкости. — Ну всё... — я посмотрел на Тео, чьи кулаки сжимались от обиды. — Наш бедный малыш Нотт сейчас сойдёт с ума. Он либо убьёт себя от горя, либо прикончит того мудака, который посмел лишить его законного сахара. Я облокотился о стену вагона, чувствуя, как внутри закипает холодный интерес. Стеклянная бутылка воды в моей руке казалась куском льда, но она не могла остудить то странное жжение, которое я чувствовал в груди. — Ладно, хватит беситься, — бросил я через плечо, даже не оборачиваясь к парням. — Я пойду к Поттеру... Нужно прояснить пару моментов. А вы идите к проводнику, спросите, сколько нам еще осталось тащиться в этом корыте. Тео всё еще кипел от ярости. Его лицо, обычно скрытое за маской шута, сейчас выглядело по-настоящему злым. Голод и несправедливость — гремучая смесь для того, кто привык получать всё по щелчку пальцев. — Если найдешь того ублюдка, который скупил всё... — Тео выделил это «всё» так, будто речь шла о фамильном золоте Ноттов, — плюнь ему прямо в лицо от моего имени! Я коротко усмехнулся, поудобнее перехватывая бутылку. — Обязательно, Тео. Считай, что это уже сделано. Я оставил их позади. Их голоса начали затихать, растворяясь в гуле поезда. Теперь я был один. Коридор казался бесконечным. Мимо проплывали закрытые двери купе, за которыми слышались взрывы хохота, споры о квиддиче и шелест пергамента. Этот шум раздражал. Он был слишком живым, слишком хаотичным для моего мира, где каждое слово взвешивалось на аптекарских весах. Я замедлил шаг у одного из купе, откуда доносился особенно громкий, вульгарный смех. Я узнал его. Этот рыжий придурок Уизли. В нос ударил приторный, удушающий запах карамели, шоколада и тыквенного сока. Казалось, воздух здесь стал липким. Я замер перед дверью, глядя на свое отражение в стекле. Маска высокомерия была на месте: подбородок вздернут, взгляд ледяной, губы искривлены в легкой, едва заметной усмешке. «Ну что же, Поттер, — подумал я, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника. — Посмотрим, как ты будешь выглядеть, когда поймешь, что слава не купит тебе хороших манер». Я протянул руку к ручке двери. Мне было плевать на сладости. Мне даже было плевать на Уизли....