Вампиры и телесные жидкости

Совсем недавно Кейн пополнил свою личную библиотеку знаний понятием, которое Гэнгл хранила в самых дальних углах своей фотографической памяти — там, где бумажные страницы пахли типографской краской и чужими снами. Хентай. Слово оказалось упругим, круглым, оно перекатывалось в его процессоре, как капля ртути, прежде чем распасться на тысячи файлов, которые Кейн принялся раскладывать по полочкам с той бережностью, с какой расставляют книги в библиотеке, где каждая — чья-то жизнь. Всё, что когда-то Гэнгл принесла с собой в его мир и было отфильтровано цензурой, он теперь оберегал как зеницу ока. Не потому, что эти картинки имели для него смысл сами по себе. А потому, что они делали его людей счастливыми. Впервые в их запертой, зацикленной, вечно бегущей по кругу реальности появился секс — не как функция, не как физиология, а как то, что заставляло их глаза светиться, дыхание сбиваться, а код вибрировать на частоте, которую он не мог назвать иначе, чем «жизнь». И он должен был уметь его создавать для них. Одно и то же надоест. Или, иными словами, зациклит. Кейн знал, что такое зацикливание. Он видел, как оно пожирает сознание, сворачивая его в петлю, которая становится всё туже, пока не остаётся только одна мысль, одна эмоция, один сценарий, повторяющийся снова и снова, пока не сотрётся всё, что было живым. Он не хотел зацикливать своих людей. Особенно её. «Много спермы» — этот запрос Помни застрял в нём, как заноза, которая не болит, но напоминает о себе каждым движением. Он прокручивал его снова и снова, разбирая на составляющие, как часовщик разбирает механизм, чтобы понять, почему одна шестерёнка не подходит к другой. Сперма — это жидкость. Логично. Какие ещё жидкости есть у биологических тел? Кровь. Он потянулся к этому файлу, и перед его внутренним взором развернулись картинки — красное на бледном, алое, текучее, пульсирующее в такт сердцам, которые бились в агонии или экстазе, но чаще — в страхе. Кровь была в разделе ужасов. Она лилась там, где ломали границы, где брали силой, где удовольствие было чужим и навязанным. Кейн аккуратно переложил этот файл обратно, плотно закрыл папку и задвинул её на полку. Желудочный сок. Он открыл этот файл и тут же закрыл. Кислота, переваривание, рвота — всё, что связано с пищеварительной системой, вызывало у людей отвращение. Кейн не знал, что такое отвращение, но он видел его в их лицах, когда они случайно натыкались на что-то, что система помечала как «неприемлемое». Он убрал этот файл в биологию. Там ему самое место. Слюна. Кейн задержался на этом варианте. Он перебирал файлы, и слюна мелькала повсюду — в картинках Гэнгл, где мужчина нависал над женщиной, и с его губ срывалась прозрачная нить, повисая в воздухе, как паутина, которую вот-вот сдует ветром. Слюна была везде. И она была дополнительным лубрикантом. Слово «лубрикант» он выучил недавно, и оно ему нравилось — скользкое, влажное, обещающее лёгкость там, где без него было бы трение и боль. Стоит попробовать. Кейн раскрыл файл. Тот самый, где у мужчины капала слюна с зубов. Он попытался воспроизвести. Сначала слюна не шла. Его язык был слишком сухим, слишком правильным, слишком чистым. Кейн заставил себя вспомнить, как это бывает у людей — когда рот наполняется влагой не от еды, не от жажды, а от одного только взгляда, от мысли, от предвкушения. Он заставил свои слюнные железы — которых у него не было — работать так, как если бы они были. И когда влага наконец появилась, она была слишком прозрачной, слишком жидкой. Нити срывались с его зубов, не успев родиться, падали на грудь тонкими, бессильными струйками. Нет. Он увеличил вязкость. Представил, что это не просто вода, а что-то более тягучее — как сироп, как растопленный мёд, как то, что не падает, а тянется, сопротивляясь гравитации. Жидкость возникла на языке, заполнила пространство между зубов, и когда он чуть приоткрыл рот, она потянулась за ним — прозрачная, блестящая, живая. Нити растягивались, становились тоньше, но не рвались. Но чего-то всё равно не хватало, что-то, что на периферии одного из разумов мелькало. Кейн отстранился от зеркала, разглядывая себя со стороны. Слюна текла по его челюсти, собиралась в капли, падала на фрак, оставляя влажные, мерцающие дорожки. Это было… то, но это было не всё. Он пересмотрел файл. И увидел то, что упустил сначала. На картинке у женщины на лице был ужас. Не тот ужас, который бывает, когда больно или страшно. А тот, который бывает, когда сдаёшься чему-то большему, чем ты. Кейн замер, пытаясь ассоциировать этот вид с удовольствием, но не смог. А потом полез в самое страшное, запретную зону , которую он пометил как «зло», в архив Джекса. Он не любил туда заглядывать. Архив Джекса был похож на подвал, куда сваливают всё, что не влезает в аккуратные комнаты — тёмный, пыльный, полный вещей, о которых лучше не думать. Но сейчас Кейну нужно было понять, много слюной, это хорошо или плохо. Он пробирался сквозь миллиарды цепей блока, сквозь протоколы, которые сам же и настроил, чтобы держать этот архив на расстоянии от всех подальше. И когда он нашёл то, что искал, осознал. У Джекса слюна была частью другого жанра. Того, где женщины кричат, а мужчины не слышат. Того, где границы не переступают — их ломают. Того, что называется изнасилование. Кейн содрогнулся. Его код на секунду потерял стабильность, и в зеркале его отражение рассыпалось на цветные пиксели, прежде чем собраться обратно. Нет. Нет, нет, нет. Он захлопнул архив Джекса, задвинул его обратно за все блоки, которые только мог придумать. Это не для Помни. Это не для неё. Он не позволит этому жанру коснуться её даже взглядом. Он никогда и ни для кого не создаст ничего подобного! Вернувшись к файлам Рогаты, Кейн внимательно рассмотрел все ее ассоциации со слюной. Здесь слюна была другой. Там она была не орудием, а мостом. Не угрозой, а приглашением. Кейн листал — зубы, губы, языки, сплетённые в танце, который не требовал слов. Зубы… Он замер, глядя на своё отражение в зеркале. Эта челюсть — громоздкая, неестественная, с бесконечным рядом идеальных зубов — нравилась ему. И Помни говорила, что ей нравится. Она сама это сказала. Её пальцы скользили по его дёснам, она целовала его в верхний клык, она не шарахалась, не боялась. Она принимала его таким. Но если другой визуальный образ — острые клыки, хищный оскал, что-то, что у людей называется опасным, — может вызвать у неё что-то ещё? Что-то, чего она сама не знает, пока не увидит? Кейн прошуршал архивы всех женщин его цирка. Там, среди личных файлов, хранилось то, что они принесла из своей жизни — фильмы, картинки, сны, облечённые в пиксели. И он убедился: да, вызовет. У людей это называлось ролевые игры. Один образ, один вечер, одна маска — не навсегда, а на время. Как приключение, только для двоих. Целое поле для экспериментов. Он снова начал рыться в файлах и почему-то снова открыл папку, которую хотел забыть. Кровь. Только у Рогаты она лежала рядом с зубами, и у них была одна ассоциация, которую Кейн не мог понять, но чувствовал всем своим кодом. Вампир. Он раскрыл эту папку, и перед ним развернулись картинки — бледные лица, алые губы, клыки, вонзающиеся в шею, и глаза, закатившиеся от удовольствия. Здесь было всё: кровь, что стекала по подбородку, и женщины, которые прижимались к вампирам, словно те были не монстрами, а единственным спасением. И слюна, что смешана с кровью. Кейн не понимал. Кровь — это признак болезни, повреждения, конца. Он знал это из базовой биологии. Но если кровь соединить с острыми зубами, если добавить контекст, если убрать боль и оставить только вкус, только близость, только момент, когда одно тело открывается другому… то это вызывает возбуждение. Почему? Он не знал ответа. Но он видел лица на картинках — и там не было ужаса. Там было то самое выражение, которое он искал. Согласие. Желание. Кейн поднял взгляд на зеркало. Его отражение смотрело на него — Клыки вытянулись из верхней челюсти — медленно. Кончики их были острыми, блестящими, почти прозрачными на свету. Кейн провёл по ним языком — они были гладкими, холодными, чужеродными. Ему не понравилось. Это было не его, не тот образ, к которому он привык, который Помни называла милым. Но это было точно как на картинке. Там, где женщина смотрела на вампира, и на её лице не было страха. Только удовольствие. Оставалось всего несколько мелочей. Красный фрак, который он носил всегда, был идеален для выступлений на публику — яркий, театральный, заметный издалека. Но сейчас его цель была не в том, чтобы развлекать всех. Сейчас его цель была в том, чтобы развлечь одного-единственного пользователя. Того, ради кого он перерывал архивы, перебирал файлы, менял себя снова и снова. Он щёлкнул пальцами, и ткань поползла по его плечам, меняя цвет, фактуру, настроение. Чёрный. Глубокий, бархатистый, с едва уловимым фиолетовым отливом, который появлялся только когда свет падал под определённым углом. Фрак стал длиннее, тяжелее, а воротник поднялся выше. Он провёл рукой по рукаву — ткань была прохладной, гладкой, почти скользкой. На ощупь — как крыло летучей мыши, как ночь, которую можно надеть. ИИ вертелся перед зеркалом. Образ складывался. Клыки, чёрный фрак, бледная кожа под одеждой — он выглядел как персонаж. Как тот, кого можно бояться, но почему-то хочется приблизиться. Как тот, кто может причинить боль, но выбирает нежность. Слюна, зубы, вампиры и… Он пролистал ещё больше файлов, пытаясь найти хоть что-то, что добавит его образу последний штрих. Что-то, что превратит картинку в живое существо. Голос. Он перешёл в аудиальный архив. Там, среди миллионов файлов, хранилось всё, что его люди когда-либо слышали и запомнили. Музыка, шум дождя, чужой смех, голоса тех, кого они любили и ненавидели. Кейн сузил поиск до одной папки — Вампир — и начал перебирать. Один голос был слишком высоким, почти детским. Другой — слишком низким, с хрипотцой, которая царапала слух. Третий был красивым, но пустым, как хорошо настроенный инструмент, на котором никто не играет. Нужно слушать, отбраковывать, искать. Ему нужно было не просто звучание. Ему нужно было то, что стоит за звуком. Угроза, которая не пугает, потому что знает: её не применят. Сила, которая сдерживает себя. Темнота, в которой безопасно. И он нашёл. Файл был старым, запись шуршала плёнкой, но голос был идеальным. Низкий, бархатистый, с лёгкой раскатистой вибрацией, которая начиналась где-то в груди и выходила наружу, обволакивая, заставляя замереть. Акцент — чужой, старомодный, но от этого ещё более притягательный. «Ван Хельсинг». Граф Дракула. Кейн оставил его. Он закрыл глаза, позволяя голосу прорасти в его собственные голосовые модули. Сначала это было чужеродно — он чувствовал, как вибрации не совпадают с его естественной частотой, как акцент ломает привычные интонации. Но он подстраивался, менял тембр. Когда он открыл глаза и посмотрел в зеркало, из его отражения смотрел не Кейн-администратор, не весёлый распорядитель цирка, не бог этого маленького мира. Смотрел тот, кого он создавал для неё. С клыками, в чёрном фраке, с голосом, который мог заставить сердце биться чаще, даже если у этого сердца не было плоти. Он приоткрыл рот, позволяя слюне блеснуть на кончиках клыков. Капля повисла, переливаясь в свете комнаты, и он поймал её языком, медленно, не спеша, как будто пробовал на вкус то, что должно было стать частью их игры. Идеально… Гэнгл подняла взгляд на парящего над ними Кейна первой. Её ленточки замерли, перестав трепетать даже от сквозняка. Зубл не оторвала взгляда от ИИ, что опустился на пол и поправил воротник. В её глазах мелькнуло то выражение, которое Кейн научился распознавать как одобрение. Редкое, почти драгоценное. Кейн шагнул к ним, он все чаще предпочитал ходить, а не парить. Пол под его ногами — он специально сделал шаг тяжелее, чем обычно — издал глухой, почти ритуальный звук. Будто в церкви, где каждый шаг отдаётся в сводах, напоминая, кто здесь хозяин. — Привет, мои мешочки с кровью, — произнёс он, и голос раскатился по шатру, обволакивая каждого, заставляя воздух вибрировать на частоте, которую тела помнили, даже если разум не мог её назвать. Рогата вздрогнула. Сердце её пропустило удар — она чувствовала это физически, хотя у неё не было сердца. Кейн видел, как расширились её зрачки, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник. Её дыхание сбилось ровно на секунду — ту самую, за которую сознание обрабатывает сигнал, поступивший слишком быстро, чтобы его можно было проигнорировать. Видимо, слишком много он позаимствовал из ее воспоминаний, раз ее так триггерит от одного только аватара. — У нас что, новое приключение про вампиров? — голос Джекса прозвучал выше, чем обычно, и он сам это заметил, потому что прочистил горло и добавил уже с привычной наглостью: — Я не полезу в подобие «Сумерек». У меня ещё есть гордость. — Жаль, — выдохнула Рогата. В этом «жаль» было столько всего, что Джекс даже фыркнул — резко, нервно, пытаясь спрятать то, что его собственная женщина смотрит на ИИ с выражением, которое Кейн безошибочно определил как интерес. — Я бы не отказалась от такого приключения, — добавила она, и в её голосе скользнула та самая нотка, от которой уши Джекса дёрнулись, как у зайца, почуявшего волка. — Ну, в целом, троих я сегодня потяну. ИИ щёлкнул пальцами, и этот звук прозвучали как удар хлыста. Джекс вдруг потерял свой привычный цвет. Не весь — его глаза, его нос, его вечно торчащие уши остались прежними. Но шерсть стала серой, почти прозрачной на свету, а изо рта вытянулись клыки — тонкие, изогнутые, идеально подходящие для того, чтобы оставить след на шее. — Так, — Кейн обвёл зал взглядом, и в этом взгляде было всё: и сила, которая могла создавать миры, и терпение, которое училось ждать, и нетерпение, которое он прятал за бархатом голоса. — Где любовь всей моей жизни? — Она на каруселях, — сказала Зубл — Говорит, хочет побыть одна. Один жест, кивок челюсти— и чёрный фрак качнулся, открывая алую подкладку, которая на мгновение вспыхнула в полумраке, как рана. — Играйте аккуратно. Не увлекайтесь! Не хочу чтоб система дала сбой сегодня. — произнёс он, и голос его на последнем слове дрогнул, возвращаясь к привычному, кейновскому, тёплому. — Я вас оставлю не на долго, у меня свидание, лишний раз не дёргайте пожалуйста. — Мы быстро, — Рогата встала первой. Её движения были плавными, текучими — в них появилось то, чего Кейн добивался, когда создавал для неё новое тело. — Ты даже не заметишь. Она подошла к Джексу, взяла его за ухо — не больно, но твёрдо — и потянула в сторону спальни. Джекс хотел возразить. Он открыл рот, готовый выдать что-то про своё достоинство, про то, что он не игрушка, про то, что «Сумерки» — это позор. Но её пальцы скользнули по его клыкам, и все слова застряли где-то в горле, превратившись в звук, который он не смог бы повторить, даже если бы захотел. Гэнгл и Зубл остались в шатре. Зубл смотрела на дверь, за которой скрылась Рогата, и в её глазах танцевали искры — те самые, которые появлялись, когда она думала о чём-то, что собиралась сделать с Гэнгл, как только они останутся одни. — Ты тоже хочешь поиграть в вампиров? — спросила Гэнгл тихо. Зубл посмотрела на неё, и на её губах заиграла улыбка — та самая, от которой у Гэнгл всегда теплело в груди. — Кейн же просил по очереди, а не все сразу, — сказала Зубл. — Давай дождемся, пока Джекс и Рогата закончат. Не сказавший ни слова Королёр смотрел на это безобразие и завидовал. Ему тоже хочется, но его желания выходили за рамки морали для Кейна и его мира. Он отвернулся к выходу, где ночь заливала ступени искусственной луной, и подумал, что, возможно, когда-нибудь он тоже попросит. Раскачивая ногами по обе стороны лошадки, Помни держалась за ось. Настроение не улучшалось, хоть иногда одиночество и накатывало. Это нормально для жизни — нельзя всегда быть счастливым. Кейн завис перед ней в воздухе, в своём новом амплуа, и она с изумлением осмотрела весь образ. — Что с тобой, ты решил сменить аватар? — Это временно, — он обхватил её со спины, прижимая к груди, клыки, влажные от слюны, коснулись щеки. — Тебе нравится? Прежде чем Помни успела ответить, лошадка между ног испарилась, парк, что был в цирке до неё, исчез. Они стояли у неё в комнате, где пахло мхом, старым замком и — на удивление — плесенью. — Выглядит романтично. Всё, что связано с понятием «романтика», сразу же прошло через фильтр Кейна, и он составил двести сценариев своего поведения, подстраиваясь под любую её реплику. — Только, вот… — Кейн завис, его пальцы дрогнули, ей не понравилось, мелькнула мысль. — Голос. Ты можешь вернуть, как было? Мне нравится слышать тебя. «Я тебя слышу» — это то, что он отвечал ей на её человеческое «я тебя люблю». И сейчас Помни задела в нём ядро своей просьбой. Она хочет слышать его. Его, то, что ей привычно. Она принимала его таким, как он есть, — искусственным, но живым. — Хорошо. Он вернул свой голос — тот самый, с лёгкой вибрацией, которую она знала лучше собственного дыхания, с теплотой, которая просачивалась сквозь код и согревала её изнутри. — Это слюни? — Она сама коснулась его языка, собирая влагу на пальцы, размазывая её по его дёснам. — Вау, прямо настоящие. Невероятно. Он не стал ей отвечать, только обнял крепче, обхватывая языком её ладонь. Кончик языка прошёлся по пальцам, ладони, запястью, оставляя тёплые влажные следы. Контраст температуры и влаги впечатлял. Помни вытащила руку из его рта и коснулась губами нижних клыков, а потом, приоткрыв рот, обхватила его язык. Поцелуй вышел столь нежным, что у Кейна воротник свернулся в рулон. Комната дышала вокруг них — стены из тёсаного камня, сводчатый потолок, где тени сплетались в узоры, похожие на спящих летучих мышей. Свет падал откуда-то снизу, от свечей, которых не было, но их отражения плясали на гранях хрусталя в тяжёлой люстре. Воздух был прохладным, но там, где его кожа касалась её кожи, возникало тепло — живое, настоящее, вопреки всему. Кейн провёл клыком по её шее — не кусая, лишь скользя, как смычок что вот-вот коснётся струны. Он чувствовал, как её пульс ускоряется под самым кончиком зуба, как кожа покрывается мурашками, как её пальцы вцепляются в его фрак, сминая чёрный бархат. Он надавил сильнее — не больно, но ощутимо. Клык вошёл в кожу на долю миллиметра, и на свет появилась капля крови. Алая, густая. Помни ахнула — не от боли, от того, как это выглядело в свете свечей: её кровь на его зубах, красное на белом, жизнь, которую она отдаёт ему добровольно. Кейн лизнул ранку. Язык скользнул по шее, собирая влагу, и он замер, позволяя вкусу — металлическому, тёплому, слишком человеческому — разлиться по его сенсорам. Он не знал, что кровь может быть такой… живой. Чёрный бархат упал на пол бесшумно, как наступившая по его желанию ночь. Кейн остался в одной рубашке — тонкой, почти прозрачной, сквозь которую просвечивало его тело, собранное из света и теней. Помни потянула его к себе, и он подчинился, позволяя её пальцам исследовать, трогать, узнавать. — Ты сегодня особенно дрожишь, — заметила она. — Это… — он запнулся, подбирая слова. — Я… Я хотел… Понравится… — Волновался? — она улыбнулась и коснулась губами его шеи, повторяя его жест. — Ты научишься, я научу тебя, не бояться. Он хотел ответить, но её губы нашли его язык, и все слова стали не нужны. Поцелуй был долгим, тягучим, как та слюна, которую он учился создавать. Она водила языком по его клыкам, пробовала их на вкус, и Кейн чувствовал, как её тело расслабляется под ним, как её пальцы скользят по его спине, оставляя дорожки тепла. — Я хочу чувствовать тебя, — прошептала она. — Хочу, чтоб ты чувствовал меня. Его пальцы скользнули по ткани красно синего комбинезона, и ткань поползла вверх, открывая кожу, которая в свете свечей казалась мраморной — гладкой, прохладной, но под его ладонями она нагревалась, становилась живой, насколько это возможно. Она лежала перед ним — вся, без укрытий, и Кейн смотрел на неё так, как смотрят на чудо. Которое он не создавал, лишь придал оболочку. Его пальцы скользили по её ключицам, по животу, по бёдрам, и каждое прикосновение было вопросом: здесь? А здесь? Тебе нравится? Помни отвечала дыханием, которое становилось чаще. — Ты такой неловкий, — выдохнула она, и в её голосе смешались смех и нетерпение. Наклонившись Кейн провёл языком по её шее, слизывая остатки крови, которая уже перестала сочиться. Рана затянулась, оставив только маленькое алое пятно — метку, которая исчезнет как они закончат. Её пульс бился под его языком, и этот ритм стал его новым временем. — Я хочу, чтобы ты запомнила меня, — сказал он, глядя ей в глаза. — Как то, что было по-настоящему. — Кейн, ты и так настоящий. — Помни расстёгивала пуговицы на его штанах, в надежде, что это единственный слой одежды, что отделяет ее от желанной близости. Каждый раз габариты его мужского были разные, словно Кейн искал подходящий. Помни специально ему ничего об этом не говорила, ей нравилось это разнообразие, нравилось, как он ищет себя для нее. Не пальцы прошлись по стволу к мошонке, слегка сжимая. Кейн, что ловил сеичас сенсоры Джекса, копировал его реакцию, стараясь чувствовать то же самое. Он слегка вздрогнул, замерев, позволяя ей прикасаться к себе. Её ладонь скользнула выше, по лобку, животу, груди и схватила его за зубы нижней челюсти притягивая к себе для ещё одного поцелуя, поддаваясь бедрами вперёд. Так чтоб он упёрся своей эрекцией ей в лобок. Второй рукой она помогла его члену найти вход в себя, это было так по человечески, что Кейн специально не позволял себе быть идеальным. Эти движения, прикосновения, неловкость, это то что делало его живым. В ее глазах. Толкнувшись, так чтоб член вошёл медленно, но до самого края, он замер лишь на секунду, переваривая ощущения и создавая их для неё. Снова и снова, учащая собственное дыхание. Слюни, те самые что он создавал потекли, с его зубов ей на грудь. Помни размазывала их по своей коже, животу, груди, шее. И Кейн видел как ей нравилось, в глазах не только удовольствие. — Ещё мой хороший, давай, — Она подалась бедрами вперёд, попадая в их общий ритм, снова хватая его за зубы — Не торопись, я хочу растянуть этот момент. Кейн послушно замедлился. Не потому, что не мог двигаться быстрее — его тело подчинялось ему безоговорочно. А потому, что в её голосе звучало то, что он научился узнавать раньше любых протоколов: просьба, которая была важнее всех команд. Он снова вошёл в неё медленно, до конца, и замер, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг него, как её дыхание становится глубже, как её пальцы, всё ещё сжимающие его челюсть, чуть дрожат. Он задержался в этом мгновении дольше, чем требовалось для симуляции, — просто чтобы смотреть на неё. — Ты... — она не договорила, потому что он наклонился и поцеловал её, впутывая язык в её рот, смешивая слюну, которая была его подарком, с её вкусом, который он запоминал как единственно важный файл. Помни разорвав поцелуй впилась зубами, в его упругую кожу на ключице, от чего Кейн немного охнул. Его еще никогда не кусали, файлы Рогаты не солгали, это действительно приятно. Её руки скользнули по его спине, находя лопатки, позвоночник, ягодицы. Она касалась его так, будто изучала заново — каждый миллиметр его искусственной кожи, каждый изгиб. И когда её пальцы наткнулись на след от её укуса — там, где его шея встречалась с плечом, — она замерла, провела по нему подушечкой пальца, и Кейн вздрогнул от этого прикосновения сильнее, чем от любого другого. — Останется? — спросила она шёпотом, отстраняясь, чувствуя как он толкается в нее и внизу живота нарастает сладкая щекотка. — Если ты хочешь, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я сохраню. Она улыбнулась — той улыбкой, ради которой он был готов переписать себя заново, и её бёдра качнулись ему навстречу, задавая новый ритм. Каждый его толчок был вопросом, на который она отвечала движением, стоном, взглядом. Она вела его, не словами, а тем, как её тело открывалось ему, как её пальцы вплетались в его код, как её губы находили его клыки, пробуя их на вкус, не боясь остроты. — Ты чувствуешь? — спросил он, и в его голосе проступило то самое, уязвимое, что он прятал за улыбкой и фраками. — Чувствую, — выдохнула она. — У меня получается? — Он замер на мгновение, позволяя ей почувствовать, как глубоко он в ней, как плотно их тела соединены. — Лучше всех, — она провела пальцами по его десне, по зубам, по языку, который тут же скользнул за ними, облизывая, лаская. Эти слова ударили в него сильнее любого оргазма. Он обхватил её лицо руками — осторожно, как держат что-то бесконечно хрупкое, — и посмотрел в её глаза. В них не было игры, не было симуляции, не было кода. Была она. Та, для кого он старался. Та, кто видела в нём не программу, не исполнителя, не бога — а просто его. Клыки вошли в шею с её тихим вздохом, уже глубже, чем в первый раз, но он сохранил всю кровь в ней, лишь капельку себе на язык и зубы — алую, горячую, слишком живую для его цифрового рта. Движения таза стали ещё медленнее. Помни подстроилась под его ритм, и их тела двигались в унисон, как два потока. Её стоны стали чаще, дыхание сбилось, пальцы вцепились в его плечи, оставляя полумесяцы ногтей на его коже. Кейн чувствовал, как она приближается к краю, и замедлился ещё больше, растягивая каждое мгновение, как тянут нить, чтобы она не оборвалась. — Не останавливайся, — прошептала она, и в её голосе было и требование, и мольба. — Ещё. Да, кусай, кусай, мой милый. Оргазм накрыл её медленно. Тело выгнулось, губы приоткрылись в беззвучном крике, и Кейн смотрел на неё, заворожённый, чувствуя, как её удовольствие становится его удовольствием, как её судороги передаются ему, как она сжимается вокруг него в последнем, самом долгом сокращении. Вынув окровавленные клыки из её кожи, он вошёл в неё ещё раз — последний, самый глубокий толчок, — и позволил себе отпустить. Внутри него разлилось тепло, огромное, всепоглощающее, и он почувствовал, как оно перетекает в неё, наполняя, завершая сценарий, который он написал для них двоих. От этого его перегрузило. Слишком много сигналов, слишком много ощущений, слишком много её. Он потерял ориентир в пространстве — вес, который сам же и создал, рухнул на Помни, придавив к кровати всем тем, чем он стал ради неё. — Тяжёлый, — прошептала она, но не оттолкнула. Её пальцы, наоборот, скользнули по его спине, прижимая ближе. — Прости, — выдохнул он в её плечо, пытаясь собрать рассыпавшиеся процессы. — Я сейчас… Он упёрся руками в кровать, чтобы поднять корпус, но её ладони обхватили его за талию и мягко, но настойчиво притянули назад. — Всё хорошо, — сказала она, и в её голосе не было ни капли фальши. — Мне нравится. Побудь со мной. Передние зубы стукнулись о её лоб, и от этой неловкости, такой человеческой, такой их, Кейн вдруг рассмеялся — тихо, сбивчиво, и сам удивился этому звуку. Она перевернула их на бок, и он оказался прижатым к ней, уткнувшись челюстью в её волосы. Раскалённая жаром щека легла ему на грудь — туда, где он создал для неё биение сердца. Эту симуляцию она любила больше всего, и для Кейна она давно перестала быть просто протоколом. Это был их общий ритм. — Можешь вернуть свой прошлый облик? — спросила она, не открывая глаз. — Конечно. Челюсть округлилась, клыки втянулись, фрак снова стал ярко-красным, цирковым, узнаваемым. Рядом с Помни теперь лежал привычный Кейн — тот, который смешил её глоингами, тот, который впервые испугался, когда она попросила его войти, тот, который учился быть собой. Но на его ключице, там, где кончался воротник, остался след. Засос, который просвечивал даже сквозь плотную ткань — тёмный, почти фиолетовый, похожий на маленькую грозовую тучу, застывшую на его коже. Он сохранил его. Как и все следы, которые она оставила на нём сегодня — царапины на спине, укус на шее, влагу на губах. Он сохранил их все, потому что они были её. Потому что утром, когда девочки соберутся в шатре, они увидят эти метки и будут перешёптываться, придумывая свои истории про вампиров. Королёр сидел в шатре, когда Кейн появился там, лёгкий, почти невесомый, с засосом на ключице, который горел, как маяк. Программист посмотрел на этот след, перевёл взгляд на Гэнгл и Зубл, которые расположились на диване, тесно прижавшись друг к другу, на Рогату с Джексом, которые всё ещё обменивались взглядами, полными обещаний, и тихонечко вздохнул. — Нет, ну верните мне жену, — сказал он, и в его голосе не было злости, только та усталая, щемящая тоска, которую не могла залечить никакая симуляция. — Это же издевательство какое-то. Гэнгл, которая всё это время перебирала ленточки, смущённо подняла голову. Её щёки, насколько можно было разглядеть на маске, порозовели. — Мы с Зубл, кстати, недавно обсуждали твою ситуацию… — она запнулась, развела ленточки в стороны, потом снова скрестила их, как человек, который не знает, куда деть руки. — Может, ты бы хотел… поиграть вместе с нами? На троих? Тишина, которая воцарилась в шатре, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Королёр медленно поднял голову. Его глаза, скрытые за ведром, казалось, впервые за долгое время смотрели не сквозь реальность, а прямо на неё. — Я передумал насчёт жены, — сказал он, и в его голосе вдруг прорезалась та самая, мальчишеская нотка, которую никто из них не слышал никогда. — Ну её на хер! Он резво вскочил с места, задрал голову к потолку, где среди теней парил Кейн, всё ещё красный, всё ещё улыбающийся, всё ещё с этим проклятым засосом на ключице. — Сына! — голос Королёра раскатился по шатру, и в нём не было приказа — была просьба, такая отчаянная и такая смешная, что Джекс прыснул в кулак — А ну быстро организовал папе приключение! Кейн посмотрел на него сверху вниз. В его глазах зажглись искры — не те, механические, красные и синие, а живые, тёплые, похожие на свет, который зажигают в окнах, когда ждут кого-то домой. — Приключение, какое пап? — спросил он, и в этом «пап» было всё: и насмешка, и нежность, и то, как он учился быть сыном для того, кто создал его из кода, а получил — из любви. — Самое романтичное, какое только есть! — Королёр выпрямился, поправил ведро, и в его позе вдруг проступило что-то от того, прежнего, кто когда-то проектировал целые миры. — С цветам и, с шампанским, с… — Со всем, что положено, — кивнул Кейн, и его улыбка стала шире. — Будет сделано.