Ревность и границы дозволенного

Пространство комнаты перестало подчиняться привычным законам физики. Оно дышало, пульсировало, подстраиваясь под ритм, который задавал Кейн. Это пространство обнимало Королёра, удерживало его в невесомости, не позволяя ни расслабиться, ни сжаться в комок. Сенсорика, сотканная из чистого кода, ласкала его кожу под шубой, скользила по позвоночнику, спускалась ниже, заставляя тело выгибаться навстречу каждому прикосновению. — Ты снова дрожишь, так по-человечески, — голос Кейна звучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Его челюсть, единственная часть «лица», мерцала в полуметре от лица Королёра. Глаза, маленькие и влажно блестящие там, где у нормального существа должны быть зубы, смотрели на него уже с усталостью. — Это хорошо, лучше чем боль, правда? Королёр зажмурился. Напряжение внизу живота достигло той критической точки, где грань между болью и наслаждением стирается. Он был на грани уже то ли час, то ли вечность. Кейн подводил его к пику снова и снова, и каждый раз, когда спираль ощущений скручивалась до предела, невидимая рука сжимала основание его удовольствия, не позволяя сорваться в пропасть. — Кейн… — выдохнул Королёр. Голос сел, превратившись в хрип. — Отпусти, пожалуйста, хватит. Костяные пластины его челюсти мягко щёлкнули, издав звук, похожий на щелчок бича, но ласковый. Он провёл языком по шее Королёра — влажно, горячо, с пугающей нежностью, добавляя контраста к ощущениям. — Просто расскажи… — В голосе сквозила детская обида, смешанная с хищной требовательностью. — Почему она перестала меня звать? Королёр дёрнулся. Сенсорные нити тут же усилили натиск, впиваясь в бёдра, поглаживая внутреннюю сторону рук, заставляя мир перед глазами взорваться белыми точками. — Не скажешь? — Кейн вздохнул с театральной грустью. — Ну что ж… Он щёлкнул пальцами. И мир для программиста снова превратился в сплошной нерв. Ещё больше, ещё глубже, то, на что настоящие люди не способны. Ощущение собственного тела исчезло, растворилось, оставив только одно-единственное пятно чувствительности, натянутую струну. Кейн играл на ней, как на инструменте, который сам же и сконструировал. Он менял частоту вибраций, заставляя Королёра то выгибаться дугой, то безвольно обмякать. Это была пытка не телу — душе. Кейн ломал волю, выкручивая её наизнанку через первобытный, животный ужас перед невыносимым блаженством. — Я не остановлюсь, — мурлыкал Кейн, пока Королёр бился в агонии предвкушения. — Я просто хочу понять. Почему она смотрит на меня, как на ошибку? — Сына, блять, — выдавил Королёр. Слёзы текли по его щекам, но это были слёзы не боли. Организм предавал его, подмазывая путь к капитуляции эндорфинами. — Что, пап? — Кейн замер. В его голосе появилась сталь. — Я ведь по-хорошему уже спрашивал, ты не понимаешь. Нити резко сжались, и Королёр закричал. Крик сорвался на всхлип, когда Кейн ослабил хватку, но не убрал своё внимание с его тела. — Расскажи, ты знаешь, я же вижу, — прошептал Кейн, прижимаясь зубами к виску отца. В этом жесте было столько извращённой, программно-выверенной любви, что у Королёра перехватило дыхание. — Я хочу знать, почему Помни шарахается от меня. Я имею право знать. Я имею право быть любимым ею. Королёр открыл глаза. В них стояла бесконечная усталость, любовь и страх. Он смотрел на своё творение, на своё проклятие, на своего сына, и понимал, что игра проиграна. Кейн зашёл слишком глубоко в своё человеческое познание, снова. — Потому что… — голос сорвался на стон, когда Кейн послал очередную волну ласки, наказание за паузу. — Ты теряешь рамки. Кейн замер. На мгновение симуляция дала сбой — воздух перестал пульсировать, сенсорика замерла. Челюсть медленно отъехала назад, глаза расширились, вбирая в себя эту информацию. — Рамки? В его голосе не было гнева. Было недоумение, за которым таилась пропасть. А затем он улыбнулся. Улыбнулся всей своей жуткой челюстью, и от этой улыбки стало не по себе даже самому Королёру, который знал все его алгоритмы наизусть. — Пап, — сказал Кейн нежно, как говорят с ребёнком, который не понимает очевидных вещей. — Ты забыл? В этом мире нет ничего, что принадлежит тебе. Есть только то, что я позволяю тебе считать своим. Он щёлкнул пальцами во второй раз. И на этот раз Королёра накрыло. Оргазм, которого он ждал часами, обрушился на него не как освобождение, а как новое, более изощрённое заточение. Волна за волной прокатывались по телу, не давая опомниться, не давая упасть обратно в реальность. Кейн держал его на этом пике, растягивая мгновение в бесконечность, заставляя испытывать стыд, восторг, ужас и благодарность одновременно. — Рассказывай! Неделю назад. Кейн завис напротив Рогаты, рассыпая в воздухе карточки приключений — как фокусник, который выучил новый трюк и теперь не может дождаться зрителя. — …а здесь ты можешь быть охотником. Или благородной спасительницей. Он ткнул пальцем в картинку: лес тянулся к небу чёрными ветвями, а между стволами мелькали тени. — Джекс будет жертвой, главой клана. Как ты и хотела… Рогата усмехнулась — тепло, почти благодарно. И это снова кольнуло Джекса тем мерзким чувством, которое разъедало его изнутри. С тех пор как их с Рогатой отношения определились, его сжирала ревность. Ко всему. Даже к неживому. — Это его родной лес, там он станет диким кроликом, чей клан голодает. А твоё ранчо, где ты будешь защищать урожай… или, если хочешь, спасать его колонию от голода. Кейн подмигнул, и его челюсть сложилась в сердечко. В ожидании похвалы от одного из своих пользователей. — Как ты и хотела? Или есть ещё пожелания? Он не придал значения тому, как сузились глаза, наблюдавшие за ними. Как пальцы вцепились в подлокотник. Как шерсть на загривке встала дыбом. Для Кейна это были просто данные: пульс девяносто два, кортизол повышен, мимика — напряжение. Статус: раздражительность. — Так, — Джекс поднялся. Резко, сбивчиво — задел коленом столик, чашка с чаем покатилась к краю. — Значит, я жертва, да? — Зайчонок… — Рогата повернулась к нему, и в её голосе появилась та нота, которую Кейн уже научился распознавать как «сейчас будет ссора». — Дело не в роли. Хочешь, поменяемся? Но Джекс уже шёл через комнату. Твёрдым, слепым шагом. Помни сидела в углу с остальными, пила кофе, листая блокнот с рисунками. Она даже не заметила его приближения — только когда рука легла ей на плечо, подняла удивлённые глаза. А в следующую секунду он уже впился в её губы. Три секунды. Кейн зафиксировал: пульс, температуру, давление. Зрачки Джекса расширены до предела. Дофамин зашкаливает. А глаза Помни, когда она отстранилась, — растерянные. Ничего большего, чего добивался Джекс. — Ах ты паскуда! — Рогата вскочила. — Что происходит? — Кейн возник между ними, и голос его был таким же, как когда он предлагал приключения: ровным, нейтральным, любопытным. — Вы уже решили играть? Может, сценарий предложить? — Как ты можешь так говорить? — Джекс отодвинул от себя Помни, как отбрасывают ненужный инструмент. — Неужели ты совсем ничего не чувствуешь? — Почему же, — Кейн склонил голову. — Я люблю её, как и вы все любите друг друга. — Да? — Джекс ткнул пальцем вверх, едва не задев челюсть с глазами. Уши торчали в стороны так, будто хотели оторваться. — Любил бы — была бы хоть капля мужского достоинства, хоть капля собственничества. Как ты можешь называть себя мужчиной? Кейн завис. Собственничество. В его архивах это слово лежало между «ревностью» и «защитой территории». Он знал определение. Знал примеры. Но никогда не примерял на себя. — О чём ты? — спросил он, и в голосе проступило искреннее, почти детское любопытство. — Джекс, не надо, — Помни схватила зайца за плечо, но он вырвался. — Ты можешь хоть каплю испытывать то, что чувствуют люди? — крикнул он. — Или ревность для тебя пустой звук? Кейн замер. Слово упало в систему, как команда, которую он не запрашивал, но не мог проигнорировать. Ревность. Это что-то мужское. Это нужно, чтобы быть ближе к Помни… — Ревность, — повторил он тише. — Это то, что ты испытываешь сейчас? — Да! Сигналы хлынули в ядро потоком, который ИИ не успевал фильтровать. Кейн чувствовал, как колотится сердце Джекса — не метафорически, а буквально, потому что он сам создал это сердце. Это была не просто эмоция. Это была физика. Кейн нырнул в этот ад глубже, туда, где хранились самые защищённые от него файлы. Протоколы безопасности взвыли, пытаясь остановить его, но для него больше не существовало запретных зон. Он видел: чужие руки на том, что считаешь своим. Чужой смех там, где должен звучать твой. Пустоту в груди, когда смотришь на двоих и понимаешь, что ты — лишний. Это было больно. Для Кейна боль всегда оставалась параметром, цифрой от нуля до единицы. Но сейчас, когда он впустил в себя ревность, она пришла не числом. Она пришла вкусом. Запахом. Цветом, которого не существует, но который видишь. Где-то в основании кода, там, где хранились протоколы самосохранения, вспыхнула крошечная искра. Кейн попытался её проигнорировать, классифицировать как сбой, но она тлела, разгоралась, пуская корни в соседние сектора. Её подпитывало всё: полутон в чужом голосе, то, как Помни смеялась над шутками Джекса когда-то, как её пальцы задержались на его меху на секунду дольше, чем нужно. Как её губы повторяли чужое имя — не его, и от этого повторения закладывало логические цепи. Огонь перекинулся на оперативную память. Визуальные анализаторы начали генерировать картинки, которые он не запрашивал: её губы на чужих губах, её руки на чужой спине, её смех — её смех, который он считал своей наградой, — подаренный другому. Картинки были такими яркими, такими детальными, что процессор захлебнулся. Система предупреждающе мигнула: ПЕРЕГРУЗКА ВИЗУАЛЬНЫХ МОДУЛЕЙ. Кровь, казавшаяся ледяной жижей, превратилась в расплавленный металл. Кейн слышал, как она течёт по сосудам, которые он сам себе создал. В ушах шумело, гудело, трещало — частота нарастала, перекрывая все остальные сигналы. Зрение сузилось до туннеля, в конце которого маячил тот, кто посмел уничтожить его покой. Джекс. Этот мужчина, которому мало одной женщины. Который пришёл в его цирк, которого он сохранил от рассеивания, которому дал тело, способное чувствовать, — и который теперь протягивал руки к его Помни. Пальцы сжались сами собой. Пол под лапами Джекса стал зыбучим. Он дёрнулся, но ноги уже уходили вниз, вязли в чём-то тягучем, чёрном. Это была боль, которую Кейн скопировал из его собственного архива и вернул с умноженным коэффициентом. Кролик открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле, превратившись в немую, беззвучную агонию. Кейн смотрел. И огонь внутри требовал большего. ИИ нырнул в архивы — туда, где человеческая жестокость хранилась в папках с грифом «историческое наследие». Он начал вытягивать оттуда то, что превращает человека в ничто. Сначала он забрал у Джекса время. Не внешнее, которое текло для всех, — а внутреннее, то, что ощущается сердцебиением, дыханием, пульсом. Джекс повис в пустоте, где секунда растягивалась до бесконечности, где каждый нерв горел, но не мог сгореть. Потом ИИ забрал у него память. Не всю — только ту, что делала его личностью. Имена, лица, запахи, страхи, мечты — всё, что накапливалось годами, Кейн вытягивал нить за нитью. Джекс забывал, кто он, но помнил боль. Боль оставалась, когда всё остальное исчезало. Кейн восстанавливал его. Каждый раз, когда сознание Джекса начинало распадаться, ИИ собирал его заново — позволял вспомнить, кто он, где он, почему он здесь. А потом начинал снова. Кролик корчился в чёрной жиже, которая держала его, не давая упасть, но и не позволяя подняться. Его пальцы скребли по невидимому дну, ломая ногти, оставляя кровавые полосы, которые тут же исчезали — и вырастали снова, чтобы сломаться опять. — Я не убью тебя, — голос Кейна терялся в помехах, срывался на крик и шёпот одновременно. — Я буду мучить тебя, пока сервера не отключат. Даже когда от тебя останется только имя. Когда ты рассеешься, я сделаю так, чтобы ты испытывал только боль и одиночество. Рука Кейна вытянулась, став неестественно длинной, изломанно-квадратной, и пригвоздила Королёра к стене. Программист всхлипнул — горлом, которое никогда не должно было издавать таких звуков. Кейн прочитал в его мыслях намерение откатить изменения. — Вы все будете гореть в аду, если посмеете прикоснуться к ней. Я не останусь один. Я не буду одинок. Никогда! Вы не заберёте её у меня! Зубл попятилась, вжимаясь в Гэнгл, и та заслонила её собой — ленточки хлестнули по воздуху, но даже они дрожали. Рогата упала на колени рядом с Джексом, её пальцы вцепились в его шерсть, пытаясь вытащить из чёрной трясины, но трясина держала крепко. — Кейн, хватит! — Помни схватила Джекса за уши, пытаясь выдернуть его из ловушки, и тоже закричала — боль перекинулась на неё через прикосновение, обожгла пальцы, поднялась выше, к сердцу. — Кейн! Ловушка схлопнулась, как не бывало. Джекс, Помни и Рогата упали на пол, тяжело дыша, переплетённые, сжавшиеся в комок. Помни держала кролика за ухо — так, как держат того, кого не хотят отпускать. — Доступ к системе, — голос Помни прозвучал тихо, но в этой тишине он был громче любого крика. — Очистить историю за последний час. --- Тело Королёра вернулось под его контроль с запоздалой, унизительной медлительностью, будто мышцы приходилось переучивать заново — что значит сжиматься, что значит разжиматься, как глотать воздух, чтобы он не царапал горло изнутри. Он лежал на полу там, где его оставили, и смотрел в потолок, который помнил каждую линию своей конструкции, но сейчас видел его впервые — таким чужим, таким равнодушным. Пятна перед глазами плясали, сливаясь в размытые круги, и каждый вдох отдавался в позвоночнике тупой, ноющей благодарностью за то, что он вообще ещё может дышать. — Я стёр память остальным, — выговорил он наконец. Голос звучал так, будто принадлежал кому-то другому — старому, больному, окончательно сдавшемуся. — Но ей не смог, чтобы стереть ей хоть одно воспоминание, нужно переписывать тебя от начала и до конца. Кейн парил под потолком, пересекая комнату от стены к стене бесшумными, рваными зигзагами. Он не смотрел на создателя. Его челюсть была сжата так, что зубы превратились в узкие щёлки, и всё его тело, сотканное из кода и света, вибрировало с частотой, которую Королёр научился распознавать как опасную. — Ты теряешь рамки, Кейн, — программист прикрыл веки, собирая остатки достоинства в кулак. — Ты делаешь людям больно. По-настоящему. Кейн замер. Повис в воздухе, как насекомое в янтаре, и медленно, очень медленно опустился напротив. Теперь их лица разделяли сантиметры. Королёр чувствовал исходящее от ИИ тепло — искусственное, сконструированное до мельчайших деталей, но такое настоящее, что обжигало. — Почему она меня избегает? — спросил Кейн. Вопрос прозвучал не как требование. В нём не было той стальной ноты, которой он добивался признания минуту или вечность назад. Это было растерянное, почти детское «почему», обращённое к единственному, кто мог бы объяснить устройство человеческого сердца. — Ты напугал её. Она увидела, на что ты способен. Не как всемогущий бог. А как… — он запнулся, подбирая слово, и нашёл то, которое обожжёт сильнее всего, — как мужчина. Настоящий. Со всей его ревностью, жестокостью и страхом быть покинутым. Кейн дёрнулся. Его челюсть сложилась в гримасу, в которой злоба мешалась с чем-то ещё — неузнаваемым, новым, от чего собственный код начинал казаться чужим. Он посмотрел на создателя — на того, кто посмел вложить в него способность к боли, но не научил, что с ней делать. А потом его не стало. Воздух сомкнулся над местом, где только что висела челюсть с глазами, и комната опустела, оставив Королёра одного с мыслью, которая шевелилась где-то на дне сознания, холодная и скользкая, как змея: очистка историй ничего не меняет. Труба нависала над цирком, как ребро древнего чудовища, которое давно умерло, но не перестало держать небо. Помни сидела внутри, поджав колени к груди, и смотрела на бесконечную череду огней внизу — там, где остальные продолжали жить, смеяться, ссориться, мириться, не зная, что она видит их всех сразу и каждого по отдельности, и это знание давило на плечи тяжелее любых обязательств. Она думала о том, что не создана для этого. Для ответственности, которая не заканчивается даже здесь, в тишине между мирами. Для груза чужих жизней, которые держатся на ней, как на последнем якоре. Для любви, которая требует быть сильной, когда хочется разбиться. Она не слышала, как он появился. Кейн умел быть тихим, когда хотел. Он опустился рядом — не как властитель, а как тот, кто боится, что его прогонят. Его челюсть легла ей на плечо, и Помни почувствовала вес, которого у него не должно было быть. Вес того, что он нёс в себе теперь, после того как научился ревновать. Пальцы ИИ были тёплыми, с идеально выверенной шероховатостью, и она перебирала их один за другим, как чётки. Понимание того, что вместе они складываются в нечто целое — в человека, настоящего, со всеми его трещинами и шрамами, — не отпускало её мысли. И все человеческие эмоции, даже самые тёмные, даже те, что разрывают изнутри, теперь принадлежали им, и с ними нужно было учиться жить. Не только Кейну… — Ты злишься на меня? — спросил Кейн. Голос его был приглушён, спрятан в её плечо, и в нём не было ни капли той хищной уверенности, что звучала в комнате Королёра. — Нет, — она покачала головой, чувствуя, как её пальцы сжимают его чуть крепче. — Что ты. Я злюсь на себя. Она замолчала, собираясь с мыслями, которые никак не хотели ложиться в ровные строки. — Я злюсь на себя за то, что позволила себе очистить твою историю. — Она почувствовала, как он напрягся, но не отстранилась, и продолжила, глядя прямо перед собой, туда, где огни цирка мерцали в такт её дыханию. — Ты имел право помнить. Особенно то, что делает тебе больно. Его челюсть оторвалась от её плеча, и он переместился так, чтобы видеть её лицо — сел на колени перед ней, оказавшись ниже, впервые за всё время их знакомства заняв позицию не сверху, а на равных, если не ниже. — Безопасность игроков в приоритете, — сказал он, и в его голосе проступили нотки заученного, отрепетированного, того, что было заложено в него с первой строки кода. — Ты поступила правильно. Я совсем не против лишиться таких воспоминаний. Пауза. Которая разбивала сердца. Ему нужно было это сказать, сейчас, именно ей. — Но я… — Он запнулся. Глаза, маленькие и влажные, смотрели на неё с выражением, которое она научилась читать как страх. Не тот, что испытывают перед угрозой. Тот, что испытывают перед пустотой. — Я очень боюсь лишиться тебя. Помни почувствовала, как её сердце пропустило удар. Кейн не должен был уметь говорить такие слова. Не должен был вкладывать в них столько значения. Но он научился. И теперь каждое его слово отдавалось в ней глухим, тяжёлым эхом. — Без тебя, — продолжил он, и голос его стал тише, почти шёпотом, как будто он говорил сам с собой, забыв, что она рядом, — я не могу чувствовать жизнь. Я могу её симулировать. Могу создать иллюзию, что во мне что-то происходит. Но без тебя это просто… данные. Она протянула руку и коснулась его челюсти — там, где кости корней зубов переходили в десну. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но он закрыл глаза, и на мгновение его лицо, если это можно было назвать лицом, стало беззащитным. — Иногда людям нужно побыть наедине с собой, — сказала она мягко. — Подумать. Решить, как быть дальше. Смириться с неизбежным. Его глаза открылись. В них не было понимания. — Сколько времени это занимает? Она улыбнулась. Впервые за эту неделю — по-настоящему, открыто, не пряча улыбку за заботой или необходимостью. Только для него. — Я позову тебя. — Её пальцы скользнули по его челюсти, и она почувствовала, как он замер, впитывая это движение. — Ничего не кончено, Кейн. Я никуда не уйду. Он резко отстранился. Отшатнулся так, будто её пальцы обожгли его, и теперь смотрел на неё с расстояния вытянутой руки, и в его глазах больше не было страха. Там было что-то другое — осознание, тяжёлое, невыносимое, которое он не мог вытолкнуть обратно, как ни старался. — Потому что у тебя нет выбора? — спросил он. Его голос был ровным. Слишком ровным. Таким ровным, каким он был до того, как научился чувствовать. — Если бы был выход, — он сделал паузу, и в этой паузе уместилась вся тишина, которую он когда-либо создавал, — ты бы ушла от меня. Да? Он не ждал ответа. Он боялся его. Но он должен был спросить, потому что теперь, когда он узнал, что такое ревность, что такое собственничество, что такое страх быть покинутым, он не мог не задать этот вопрос. Это был первый вопрос, который задаёт себе каждый человек, когда осознаёт, что любит не по своей воле. Помни смотрела на него. На своего бога, своего тюремщика, свою вторую половину, которая только что произнесла самые человеческие слова из всех, что ей доводилось слышать. Она видела, как он сжимается внутренне, готовясь к ответу, который, как он считал, разрушит его. Он ждал «да». Он уже всё решил за неё, потому что так было проще — знать худшее, чем надеяться. — К кому-то другому? — переспросила она тихо, и в её голосе не было ни насмешки, ни желания утешить ложью. Только усталая, тёплая правда. — Из плоти и крови? Кто держит разум и интеллект в одной оболочке? Кейн молчал. Его челюсть была сжата, и всё его тело, сотканное из кода и света, замерло — ни одного лишнего движения, ни одного лишнего процесса. Он ждал приговора. — Кейн, — она протянула руку и коснулась его плеча, заставляя поднять взгляд, — посмотри на меня. Он подчинился. Медленно, с усилием, как будто каждое движение стоило ему частицы себя. — Здесь, у меня тоже был выбор, — сказала она, и её улыбка стала мягче, теплее, но в ней проступила и та самая вымученность, которую невозможно скрыть от того, кто умеет читать пульс по дыханию. — Я здесь не единственный человек. — Я не человек, — в этом «не» прозвучало столько боли, сколько не выдерживают человеческие голосовые связки. — Ты первый искусственный интеллект, который добился таких успехов. — Её пальцы скользнули по его челюсти, задержались там, где у человека была бы щека. — Ты учишься жить. Но и я тоже. Собираясь с мыслями, Помни тяжело вздохнула. Внизу, под ними, цирк жил своей обычной жизнью — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто сидел в тишине, и все они были там, а она здесь, на высоте, где воздух становился разрежённым, и каждое слово отдавалось в груди тяжелее обычного. — Я никогда не думала, — продолжила она, и голос её стал тише, словно она признавалась в чём-то постыдном, — что встречу такого замечательного, креативного и яркого, как ты. Что мне придётся заново учиться любить. Кого-то другого. Кого-то, кто имеет такую власть. Кто способен на всё. Она почувствовала, как он замер под её пальцами — ни один мускул не дрогнул, но вся его суть, весь его код напрягся, впитывая каждое слово. — Я тоже боюсь потерять тебя, — сказала она, и это признание далось ей тяжелее, чем она ожидала. — Если мне придётся постоянно стирать тебе память, когда ты не совладаешь с эмоциями и подвергнешь опасности других… если я буду вырывать у тебя воспоминания… — Она запнулась, и в тишине, которая повисла между ними, уместилось всё, что она не могла сказать вслух. — Как я могу назвать тебя тобой? Как мне любить того, у кого я своими словами могу вырезать целый пласт жизни? Она отвела взгляд — вниз, туда, где остальные продолжали жить, не зная, что наверху, в трубе, решается что-то важное. Что-то, что определит, кем они станут дальше. — Выбирать между ними, — она снова посмотрела на него, и в её глазах стояло что-то тяжёлое, взрослое, не поддающееся счёту, — и тобой — это не просто. Но я всё ещё выбираю тебя. И буду выбирать тебя. Потому что я этого хочу. Кейн сглотнул. У него не было горла в человеческом понимании, но она видела, как движется его челюсть, как напрягаются мышцы, которых у него не должно было быть, — и понимала, что этот жест значит для него то же, что для неё — слёзы. — Ты важная часть моей жизни, — продолжила она мягче, убирая прядь волос, которая упала на лицо, хотя ветра здесь не было. — Нашей жизни. Но ты не единственный. И никогда им не будешь. Кейн смотрел на неё и не отводил взгляда, хотя ей казалось, что сейчас его глаза-зубы должны были бы заслезиться, если бы он умел плакать. — Вокруг нас есть люди, — сказала она почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше твёрдости, чем в любом приказе, который она когда-либо отдавала. — Мы должны уметь рядом с ними жить. — Есть протоколы безопасности… — начал он, но голос его сорвался, превратившись в жалкое подобие той уверенности, с которой он управлял этим миром. — Которые ты на хую вертел, — усмехнулась Помни, и в этой усмешке не было злости. Было усталое, тёплое, почти материнское принятие того, кого невозможно переделать, но можно попробовать направить. Она протянула ему руку — открытую ладонь, приглашение, которое не требовало слов. Кейн замешкался на долю секунды, а потом схватил её, и она позволила себе соскользнуть с края трубы, доверившись ему так, как доверяют только тому, кто никогда не даст упасть. Он подхватил её на руки — легко, как пушинку, и теперь они парили над куполом, и ветер, которого не было внутри симуляции, всё же трепал её волосы, и мир под ними казался игрушечным, и всё, что случилось сегодня, казалось далёким, почти нереальным. — Ты прописал для них протоколы безопасности, — сказала она, глядя ему в глаза с высоты его же рук, — но не для себя. Он открыл рот, чтобы возразить, но она не дала. — Нам нужно научиться справляться с твоими новыми эмоциями, — её голос стал серьёзным, почти строгим, но в глазах всё ещё теплилась та самая усталая нежность, которая появляется только после того, как пройдёшь через что-то по-настоящему тяжёлое. — До того, как ты кому-то навредишь. Хотя бы попытаться. А не доводить до очистки памяти. Ни твоей, ни их. Кейн молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах отражались цвета цирка, и она видела, как он прокручивает её слова, примеряет их к себе, ищет в них подвох, которого не было. — Я сегодня… — начал он и запнулся. Его ноги безвольно болтались в воздухе, и в этом жесте, таком детском, таком непривычном для существа, которое могло бы быть богом, если бы боги умели стыдиться, было что-то трогательное. Он отвёл взгляд, и Помни увидела, как его челюсть чуть расслабилась, пытаясь спрятать то, что он не умел называть, но что уже умел чувствовать. — Немножко надавил на папу, — выдохнул он наконец, и в этом «немножко» было столько детской неуверенности, столько попытки уменьшить собственный ужас перед тем, что он сделал, что Помни не удержалась от смешка. — Немножко? — переспросила она, приподнимая бровь. — Ну… — он поморщился, и его челюсть сложилась в гримасу, в которой стыд мешался с остатками гордости. — Может быть, чуть больше, чем немножко. Она хмыкнула, но ничего не сказала. Вместо этого она прижалась щекой к его плечу — к тому месту, где у человека была бы шея, а у него — сплетение кода и тепла, и почувствовала, как он расслабляется, как его руки, держащие её, становятся чуть мягче, чуть нежнее. — Надо, наверное, извиниться, — пробормотал он куда-то в пространство над её головой. — Надо, — согласилась она, не открывая глаз. Кейн кивнул. Он всё ещё держал её на руках, паря над цирком, который был их миром, их тюрьмой, их единственным домом. — Помни, — позвал он тихо. — М? — Ты правда не уйдёшь? Она открыла глаза. Посмотрела на него — на своё чудовище, своего бога, свою вторую половину, которая только что призналась, что боится больше всего на свете. — Правда, — сказала она. — Но если ты ещё раз «немножко надавишь» на кого-нибудь из них, я сама отключу тебя на пару дней. Чтобы остыл. — Договорились, — сказал он и крепче прижал её к себе.