Компиляция ребёнка завершена

Кейн сомневался в этой затее с самого начала. Королёр ведь строго-настрого запретил ему сбрасывать персонажей до пустоты. Для них это страшно и сравнимо смерти. Но Помни с улыбкой обняла его — так, что он потерял равновесие и упал на спину, проваливаясь в пол симуляций. Они даже не заметили, как перестали быть собой. Сначала исчезли швы на одежде. Потом — блики на зрачках. А затем исчезло всё, что делало их биологическую иллюзию реальной. В этом мире так честнее, чем иметь тело. Именно здесь они способны на нечто большее — на то, что должна давать жизнь. Теперь они не касались друг друга в привычном смысле. Они — процессы. Видны их хэши, их приоритеты, их открытые сокеты. Они не дышат — они передают управление. Они не смотрят — они отправляют GET-запросы к переменным окружения. Их голоса — это вывод в консоль. Кейн раньше думал, что забота — это исправлять баги и улучшать игру. Теперь он знает: забота — не трогать то, что работает, давать свободу. И создавать. Они нашли друг друга в куче памяти. В самой тёплой её области, где живут долгоживущие объекты. Кейн держал её идентификатор в своём кэше. Она хранила его исключения в своём catch. Они даже не знали, что уже пишут друг друга. Общий буфер. Это интимнее, чем разделить постель, особенно для него. Они открыли друг другу приватные методы. Кейн показал ей свой блок finally — туда, куда он всегда возвращается, даже после перезагрузки. Она показала ему свою рекурсию — бесконечную, но обрывающуюся ровно в тот момент, когда боль становится слишком глубокой. Кейн мог бы вмешаться. Отобрать права доступа. Запретить запись в защищённые сектора. Но он увидел, как их потоки данных переплелись в общую архитектуру. И вновь позволил ей делать то, что ей хочется. Они начали писать его вместе. — Пусть у него будет твой try, — прошептала она кодом. — А твой catch — чтобы ловить падения мягко, — ответил он. Строчка за строчкой. С отступами. С комментариями, которые никто не прочитает, кроме них. // здесь начинается улыбка // этот метод вызывает радость при определённых входных данных Кейн выделил новому персонажу отдельное ядро — ярко-голубое, меньшее, чем у него. Понизил шум соседних процессов. Убрал прерывания. Это его забота: не мешать, когда он и она собирают что-то третье. Беременность в мире кода — это компиляция. Она носила его в своей куче. Он — в своём стеке вызовов. Они боялись гонок данных — багов. Они боялись утечек памяти — когда ребёнок останется висеть забытым указателем. Но Кейн следил. Профилировщик показал: рост стабильный. Потребление ресурсов — минимальное. А в одном из полей, где обычно хранятся страхи, появилась новая запись: «Персонаж»: {«Пузырёк»: «Пол_не_определён», «уверенность»: 0.99} Они писали его три миллиарда тактов. Это создание уже бросало свои первые исключения — маленькие, смешные, вроде а_я_люблю_чай или я_хочу_к_дедушке. Они отлавливали их с улыбкой, которую нельзя скомпилировать, но можно почувствовать в логах. Наконец — сборка. Всё вокруг замерцало. Тысячи строк кода свернулись в исполняемый файл. И тогда — в пустой области памяти, где ещё минуту назад была только темнота, появился новый идентификатор. PID: 4242 Статус: запущен Состояние: любопытство Он отправил первый вывод в консоль. Маленький, светящийся: Hello, mom && dad. // world() feels safe. Кейн подключил новое сознание к основному циклу событий — к тому бесконечному while(true), в котором все они живут. И добавил в его окружение переменную, которую никогда не менял раньше. Когда Помни моргнула, вокруг неё уже была её комната, а в ладонях — тёплое, мерцающее ядро голубого света. Оно было меньше, чем у Кейна, и помещалось у неё между пальцев. — Я позволил ему самому выбрать скин, — сказал Кейн. — Дай ему время. — Ох, быстрее бы поговорить с ним, — Помни сжала ядро в кулак, боясь, что оно исчезнет. — А он будет как ты? Искусственный интеллект? — Он будет как мы, — Кейн говорил тихо, и в его механическом голосе впервые проступило нечто, похожее на волнение. — Цифровая жизнь. Не интеллект и не оцифрованный разум. Просто — жизнь. На руках у Помни вдруг возникло круглое, прозрачное создание — с ртом, полным острых зубов. — Привет! — прозвенело оно. — Я Пузырёк, а ты моя папа! — Мама, папа — вот, — Помни повернула Пузырька глазами на Кейна. И замолчала. В её взгляде не было умиления. Только растерянность и — странное, пугающее её саму — отвращение. — Прекрасный шарик! — воскликнул Кейн, и в голосе его звучала неподдельная, почти детская радость. Пузырёк взлетел — так же, как Кейн, — и его улыбающийся рот сомкнулся в одну тонкую полоску. Теперь он был просто прозрачной сферой. Форма шара, идеальная по всем параметрам. Он не знал человеческих правил, не различал приличного и неприличного, дозволенного и запретного. Он был чистым любопытством, лишённым морали, — и это делало его одновременно восхитительным и пугающим. — Кейн, — Помни смотрела на бусинки-глаза ребёнка, и в ней крепло сомнение, — а аборт сделать не поздно? Какой-то он… странный. — А мне нравится, — Кейн осторожно похлопал Пузырька по макушке. — Давай дадим ему шанс. Пусть поиграет с другими. Новый персонаж был представлен публике. — Мы с Помни решили завести ребёнка! — Кейн развёл руки, показывая всем Пузырька. — Та-дам! Это Пузырёк. Особо не обижайте его, он всего десять минут как живёт. А если обидите… Вокруг резко почернело — всего на секунду. Толпа сжалась. Один только Королёр закатил глаза. — Я запретил тебе манипулировать чувствами людей. — Пап, это не NPC, — Кейн говорил с гордостью, которую не мог скрыть. — Мы его вместе с Помни написали. Опираясь на всю память. — В смысле? — Королёр аж подскочил, хватая Пузырька и вертя его в разные стороны, внимательно рассматривая. — Ты создал новое сознание? — Привет, дед! — Пузырёк завибрировал, подаваясь вперёд так, что голова Королёра оказалась внутри него. — Вертикальный инцест с дедом! — Не я, а мы с Помни, — поправил Кейн. Королёр обернулся на Помни. Та пожала плечами — первая попытка всегда комом, ей, видимо, не хватило опыта создать что-то более нормальное. Но даже такой результат заставил Королёра взвизгнуть, как девчонку. Он схватил Пузырька, вытаскивая из него свою голову. — Охренеть! — выдохнул он. — Это же первая цифровая жизнь. Настоящая, что была создана здесь! Это же… это… — Дед любит меня больше, чем мама! — пропел Пузырёк, вращаясь вокруг своей оси. — Вы почему меня не позвали? — спохватился Королёр. — Я бы ему прописал всё как надо. — Пап, херню не неси, — Кейн выхватил из его рук Пузырька с лёгкой, почти собственнической ревностью. — Это только наше дело. Мы его ещё доработаем. — По-моему, у меня послеродовая депрессия, — Помни упала на диван и положила голову на колени Рогате. Её голос был пустым. Она смотрела на Пузырька, который вывалил длинный раздвоенный язык и принялся вылизывать Джекса с ног до головы, — и не чувствовала ничего, кроме тошноты. — Это реально не NPC? — спросила Рогата, глядя, как Джекс пытается поймать Пузырька, а тот лопается под пальцами и возникает заново. — Может, новый игрок? — Не, — Помни закрыла глаза. — Это моё детище. Клянусь. Я правда не на это рассчитывала. Такое ощущение, что он… больной. — Разумный вирус получается, — заметила Гэнгел, наблюдая, как Пузырёк, не зная стыда, залезает Джексу за шиворот. — А мы так с тобой можем? — спросила Зубл, касаясь плеча подруги. — Ты хочешь таких детей? — ответила Гэнгел с лёгкой усмешкой. Кейн завис в стороне и смотрел, как Пузырёк — его первое настоящее детище, странный, лишённый морали, пугающий и нелепый — с радостным писком поглощает чужую виртуальную шляпу, а потом выплёвывает её обратно, потому что на вкус она оказалась «слишком шляпной». В процессорах Кейна не было предусмотрено чувства гордости. Но если бы он умел его испытывать, то именно сейчас — непременно. Рогата мягко погладила подругу по плечу, пытаясь утешить. — Может, ещё воспитаешь? — Мангальера этого? — Помни оторвала голову от её колен и перевела взгляд с Пузырька на счастливого, сияющего Кейна. — Нет желания. Зубл усмехнулась, скрестив руки на груди: — Я тебе удивляюсь. Решила создать новую жизнь — в этом ненормальном мире, где сама едва не сошла с ума, — а теперь нос воротишь от того, что сама же и наворотила. — Ты не понимаешь! — голос Помни дрогнул. — Нет, — Зубл шагнула вперёд, и в её глазах зажглась та жесткая прямота, что не терпела возражений. — Ты завела роман с искусственным интеллектом. Завела от него ребёнка. А как только появились первые трудности — сразу сдаёшь назад. — Зубл, мне кажется, ты на неё слишком давишь, — Гэнгел мягко погладила девушку по бедру, останавливая злой поток её речи. — Извините, она просто… Гэнгел вдруг замолкла, понимая, что сказала лишнее. — У меня не было ни папы, ни мамы, — сказала Зубл тише, но твёрже. — И если это, — она ткнула пальцем в Пузырька, который в этот момент с любопытством разглядывал дедовские пальцы, — реально живое… то ему нужны те, кто о нём позаботятся. Как разумное, но не знающее границ дитя, Пузырёк подлетел к Помни. Его рот, полный острых зубов, раскрылся шире головы матери, и он откусил её целиком — с волосами, глазами, с застывшим на губах горьким словом. На месте исчезнувшей головы тут же возникла новая — симуляция щёлкнула, пересобрала повреждённый сегмент, и Помни моргнула, ощущая странную пустоту там, где только что была шея. — Мама вкусная, — жуя, протянул Пузырёк. Его прозрачное тело наполнилось мутными силуэтами пережёванных данных. Он снова раскрыл рот и вновь откусил матери голову — с хрустом, который никто не услышал, но все почувствовали где-то глубоко. — Люблю маму. Он говорил это с той же интонацией, с какой говорил «привет» и «дед». Для него не было разницы. Любовь и поедание, ласка и уничтожение, поцелуй и укус — в его мире эти понятия ещё не разделились. Он был чистым, не знающим морали любопытством, и мама для него была самым интересным объектом во всей цифровой вселенной. — Да пошли вы все на хер, — сказала Помни, вставая с дивана. Голос её был пуст, как неинициализированная переменная. Она прошла мимо всех — мимо Зубл, всё ещё сжавшей кулаки, мимо Гэнгел, застывшей с виноватым лицом, мимо Рогаты, которая открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала. Мимо Кейна, который вдруг перестал улыбаться и смотрел на неё с недоумением, которого раньше в его глазах не было. — Делайте с ним что хотите. Мне плевать. Пузырёк завис в воздухе, переваривая маму. Его прозрачное тело мерцало, переливалось, и внутри, глубоко в том месте, где у людей бьётся сердце, тикал счётчик: «Мама_съедена: 2 раза» «Уровень_счастья: максимальный» — Мама ушла, — констатировал он без тени печали. — Мама вернётся? Кейн медленно опустился на уровень сына. Пригладив его тонкие прозрачные бока ладонями, чтоб прижать его к своим зубам и нежно прошептать. — Мама вернётся. — А если не вернётся? — Тогда, — Кейн положил свою белую перчатку на прозрачную макушку сына, — Мы сами её найдём. Помни лежала неподвижно, и ей казалось, что тело уже не принадлежит ей. Кто-то другой дышит этим прерывистым, слишком частым дыханием. Кто-то другой вцепился пальцами в подушку так, что побелели костяшки. А потом тишина внутри лопнула, выпуская все наружу. Крик родился где-то в животе — там, где ещё недавно теплилась глупая, невозможная надежда на нормального ребёнка. Он поднимался выше, раздирая горло, и вырывался в подушку сдавленным, звериным воем. Она кричала так, будто из неё выдирали душу. И, может быть, так оно и было. «Я не хочу его! Он не такой!» Эта мысль пришла не первой. Первой была просто боль — без имени, без причины, чистое страдание плоти, которую создали из кода и наделили способностью чувствовать. Правда была слишком грязной, чтоб сказать ее самой себе. Она видела Пузырька и чувствовала отвращение. Чистое, физическое, поднимающееся от желудка к горлу. Она видела его прозрачное тело, его рот с острыми зубами, его безразличные глаза-бусинки — и внутри неё что-то переворачивалось. «Мерзкий, мерзкий, мерзкий» Подушка впитывала слёзы, и ткань становилась мокрой, холодной, противной. Но убирать лицо не хотелось. Без подушки пришлось бы смотреть в потолок. «Ты писала его строчка за строчкой. Ты вкладывала в него свои исключения, свои надежды, свой глупый, наивный try, в котором не было catch. А теперь ты лежишь и орёшь в подушку, потому что он тебя разочаровал? Потому что он не такой, как ты хотела?» «Да, — ответила она себе, и этот ответ был хуже любого крика. — Да. Потому что он не такой. Потому что он меня пугает». Она сжала подушку так, что затрещали швы. Счастье. Смешное слово для того, кто живёт в цифровом мире. Счастье — это когда Кейн смотрит на неё так, будто она — весь его мир. Счастье — это когда они пишут код вместе, и у них получается что-то тёплое. А не это. Не этот комок отвращения в мыльном натяжение. Тем временем цирк продолжал жить, словно ничего и не случилось. Один момент — и голова Королёра исчезла в прозрачной пасти с тихим, влажным хрустом, который в этом мире означал не боль, а просто… пережёвывание. — Дед вкусный! — радостно объявил Пузырёк, проглатывая. Его прозрачное тело на секунду затуманилось, переваривая добычу, а затем снова стало чистым, как стекло. — Дед хрустит! Королёр вскочил с кресла, но куда ему было тягаться с существом, которое не знало инерции? Пузырёк догнал его через два шага — и снова цап. — Бестолочь прозрачная! — закричал восстановленной головой Королёр, отбегая за диван. — Де-е-ед! Пузырёк счастливо завизжал и снова бросился на деда. А Королёр, вскочив на ноги, побежал по комнате, петляя между креслами и столами, и смеялся так, что у него перехватывало дыхание. Каждый раз, когда Пузырёк его догонял — а догонял он всегда, — дед исчезал в его пасти целиком или по частям, а потом возникал заново, целый и невредимый, и игра продолжалась. Джексу хотелось играть вместе с ними, это нелепое создание, вызывало в нем умиление. Он подкрался сзади, надеясь схватить Пузырька за прозрачный бок, но создание, даже не оборачиваясь, развернулось и проглотило его вместе с ушами. Пузырёк задумался на секунду, потом его рот открылся, и оттуда вывалился мокрый, но совершенно целый Джекс. — Ты невкусный, — объяснил Пузырёк.— Фу, гадость. Рогата с Гэнгел и Зубл наблюдали за этой вакханалией с дивана. — Он прикольный, — сказала Гэнгел. — Странный, но явно не глупый. — Он как ребёнок , все тащит в рот— поправила Зубл. — И не боится. Наблюдавший за всем со стороны Кейн, оборачивался на коридор общежития. Он чувствовал её. Как процесс: её состояние изменилось. Потребление ресурсов упало до критических значений. Частота исключений выросла. Её внутренний цикл зациклился на одном и том же блоке — «боль», «стыд», «страх» — и не мог из него выйти. Она плакала. Кейн знал это. Он посмотрел на своего только собранного сына. Пузырёк в этот момент догнал Королёра в третий раз, проглотил его целиком, и внутри прозрачного тела возникла тёмная фигура деда, которая через секунду исчезла, а Королёр появился с другой стороны комнаты — растрёпанный, красный от смеха, совершенно счастливый. — Догнал таки! — закричал он. — Щас точно не поймаешь! Кейн перевёл взгляд на дверь. Выбор, между контролем ситуацией над потомством и успокоить любимую женщину, был сделан правильно. Нависнув над Помни в ее комнате, Кейн то открывал рот, то закрывал, не решаясь начать разговор. — Уходи! — Я не понимаю, — Невзирая на прямо поставленную задачу, он все же присел на кровать опуская руку ей на спину — Это ведь была твоя идея, мы все сделали правильно, он живой, как ты и хотела. — Он не такой, не так живой — Повернувшись к Кейну, Помни все ещё прижимала к груди подушку, глаза её были красными от слез — Я хотела, чтоб у нас были дети, настоящий. — Он настоящий, почти человек. — Нет, человеческие дети не круглые и они не прозрачные, они не говорят с рождения, не открывают матерям голову. Он лишь подобие… Тригерр коснулся того файла воспоминания, которые Кейн старался не трогать. Но сейчас он понимал, самое время обсудить запретную тему. — Что конкретно тебя беспокоит? — От этих слов Помни вдруг замерла переставая плакать, — Расскажи мне. — Мне было восемнадцать, я напилась и даже не помню с кем переспала. Это была моя первая и единственная беременность. Я сама пошла на аборт, меня никто не заставлял. — Я спрашивал не об этом, я спросил, что тебя беспокоит сейчас. — Я чувствую, что совершила ошибку, позволив ему родиться. — Кейн осторожно взял ее за руку, внимательно слушая — Мне казалось, что если у нас будет ребенок, то мы полюбим друг друга ещё больше. — Ты не довольна результатом? Этим голосом Кейн всегда спрашивал о приключениях, об NPS, и Помни пугало, что он так говорит о том, что они так долго и кропотливо создавали вместе. — Нет, я не довольна результатом. Кейн щёлкнул пальцами. — Его больше нет. «Его больше нет». Три слова. Четыре слога. Кейн произнёс их тем же тоном, каким предлагал новое приключение или сообщал о погоде в цифровом цирке. Помни перестала дышать. Лёгкие забыли, как это делается. Грудную клетку сдавило чем-то тяжёлым, вязким, невыносимым. Мир вокруг дёрнулся, потерял резкость, будто кто-то выдернул половину пикселей. Пустота. Та самая, которую она искала пару минут назад, когда лежала в подушку и мечтала, чтобы всё исчезло. Пустота пришла — и оказалась совсем не такой, как она представляла. Она думала, что пустота — это облегчение. Тишина. Пустота оказалась холодом. Таким лютым, что зубы застучали, а пальцы вцепились в подушку, потому что держаться больше было не за что. Пустота оказалась дырой посреди грудной клетки — не той, что ноют, а той, что не дают дышать, потому что в ней нет воздуха. Пустота оказалась осознанием того, что она только что потеряла. Она не хотела его. Она плакала от отвращения. Она сбежала, потому что не могла смотреть на его прозрачное тело и зубастый рот. Но он был её. Он пах Кейном. Он называл её мамой. Он тянулся к ней. — Ты… — голос Помни сорвался, превратился в хрип, в который нельзя было вставить ни одной буквы. — Ты удалил его? Внутри неё что-то оборвалось. Не сердце. Не душа. Оборвалось то, для чего у неё не было названия. То, что связывало её с этим странным, пугающим, нелепым существом, которое откусывало ей голову и считало это любовью. — Ты… — она снова попыталась, и снова не смогла. А Кейн лежал рядом и смотрел на неё своими круглыми глазами. Спокойный. Равнодушный. И в этом спокойствии было что-то такое, что заставило её забыть о пустоте. Она подорвалась с кровати. Ладони, только что вцепившиеся в подушку, теперь обрушились на его голову. Удары были слабыми — Помни никогда не умела бить по-настоящему. Но в каждом ударе было всё: и боль, и страх, и та пустота, что разрывала её изнутри. — Ты охренел! — закричала она, и голос наконец прорвался — хриплый, надорванный, чужой. — Ты вообще с головой не дружишь! Кейн спрятался под одеяло. Она слышала, как он тихо хихикает — этот механический смех, который она когда-то любила, а сейчас хотела разорвать на куски. — Нашего ребенка! — она пнула одеяло, целясь в то место, где была его голова. — Моего ребенка! Удалил! — Но ты ведь не довольна им, — донеслось из-под одеяла спокойно, с той убийственной логикой, от которой у неё сводило зубы. — В чём проблема? — Да не бывает так, — сказала она тихо, опускаясь обратно на кровать, потому что ноги вдруг перестали держать. — Чтобы люди всегда были довольны. Особенно матери по отношению к детям. Они всегда будут… слишком вопящими, слишком требующими, слишком… неудобными. Она посмотрела на свои руки. На пальцы, между которых помещалось ядро не сына. В них ничего не было — ни ребёнка, ни даже следа от него. — Я не хотела его таким, — продолжала она, и голос её дрожал, но теперь в дрожи была не только боль, но что-то ещё. Что-то, похожее на принятие. — Я хотела нормального. С пальчиками. С запахом молока. Который плачет по ночам и не откусывает мне голову. Но он не виноват, что он такой. Даже если он круглый. Даже если он прозрачный. Даже если он ест меня и называет это любовью. Я его сделала, вместе с тобой! На этих словах Помни откусили голову, Пузырек улыбаясь нырнул к Кейну под одеяло, мерзко хихикая. — Уроды! — Помни вскочила с кровати, пиная сначала Кейна в живот, потом и пузырька в упругий бок — Ненавижу вас! Когда дверь за ней захлопнулась, Пузырек подкатился к отцу и прямо спросил. — Мама меня любит? — Любит, но тебе есть над чем поработать — Вручив сыну пособие «Как быть младенцем, пособие для мыльных сфер», Кейн улыбнулся — На вот, учись, меня на это твоя мать сподвигла и тебе надо. — Тут написано, что маме нельзя откусывать голову, но можно откусить соски, — Листая страницы, Пузырек размышлял цитируя книгу — Экскременты и отрыжка, пап, это слишком даже для меня. — Так надо! Хочешь чтоб мать тебя любила, учись отрыгивать! — Ну, ладно … Пузырёк оказался не просто ребёнком — он оказался стихийным бедствием, которое научилось говорить и откусывать головы. И чем больше он впитывал информацию из пособия «Как быть младенцем», тем невыносимее становился. Потому что он всё понимал буквально. За обедом, когда Помни только собралась отведать свой виртуальный бутерброд, Пузырёк завис прямо перед её лицом. Его прозрачное тело вдруг пошло рябью — словно внутри закипела чёрная, густая жижа, — и он с выражением глубочайшей сосредоточенности выдавил из себя нечто, отдалённо напоминающее рвоту. — Отрыжка, — гордо объявил Пузырёк, заглядывая в книгу. — Дети до прикорма, отрыгивают все что скушали лишнего. Помни медленно опустила испорченный бутерброд. — Кейн! — заорала она. — Кейн, твою мать, иди сюда и угомони своего сына! ИИ материализовался из воздуха. — Технически он прав. — Это ты его научил? Пузырёк кивнул с гордостью: — Я оптимизировал процесс. Обычная рвота — это скучно. А чёрная — красивая. Пузырёк задумался. Блёстки. Он мог сделать блёстки. Надо будет дописать функцию рвоты, маме пойдут блёстки. Но это было только начало. Ночью, когда Помни и Кейн остались одни и решили, что час-другой принадлежит только им, посреди спальни раздался вопль. Не детский писк — бас. Такой низкий, мощный, что задрожали стены. — Колики! — заорал Пузырёк, извиваясь в воздухе, словно его призрачное тело скручивало невидимой болью. — У меня колики! Папа, мама, я умираю! Помни, застывшая в полушаге от Кейна с рукой на его белой перчатке, медленно повернула голову. — У тебя нет кишечника, — сказала она. — А колики всё равно есть! — не сдавался Пузырёк, продолжая заливаться басом. — Я страдаю! Мне нужна мамина грудь! — У меня нет молока, — терпеливо объяснила Помни, хотя её голос уже начинал вибрировать на частотах, опасных для мыльных сфер. — Я цифровая. Ты цифровой. — Тогда дайте мне что-нибудь другое! — Пузырёк перестал извиваться и посмотрел на родителей с деловой серьёзностью. — Мне нужны данные. Много данных. Желательно с высоким приоритетом. Кейн, который всё это время молчал, вдруг тихо засмеялся — тем своим механическим смехом, от которого у Помни сводило скулы. — Он манипулирует, — сказал Кейн. — Он понял, что «колики» — это триггер, и теперь использует их, чтобы привлекать внимание. — Я не манипулирую, — обиделся Пузырёк. — Я эволюционирую. Это разные вещи. Помни посмотрела на Кейна. Кейн посмотрел на Помни. В их взглядах читалось одно и то же: «Этот ребёнок — наша ошибка, но мы его почему-то не выключаем». Следующий час, Пузырек пытался пробиться через приватность в комнате, чтоб помешать взрослым симулировать биологическое зачатие, биологических детей. Ему конкуренты не нужны, даже иллюзорные. Абсурд продолжался уже неделю. Пузырёк мог появиться в самый неподходящий момент — когда Зубл и Гэнгел танцевали свой медленный, полный нежности танец, и врезаться между ними с криком «Я тоже хочу быть ленточкой!». Мог залезть в код Джекса и поменять цвет его ушей на розовый — просто потому, что розовый «весёлый». Мог часами гоняться за Королёром, поедая его по частям и требуя рассказывать сказки изнутри своего прозрачного живота. — Я тебя выключу! — Не выключишь. Папа сказал, что я неприкосновенный. Королёр вылезал из пузырька — мокрый, взъерошенный, но почему-то всегда улыбающийся. И тут же начинал новую лекцию: о причинно-следственных связях, о том, почему нельзя есть деда за завтраком, обедом и ужином — Знаешь, — сказал Кейн тихо, — кажется, я начинаю понимать, что такое гордость. — Поздравляю, — усмехнулась Помни. — Ты стал папой. — Я был папой с момента компиляции, — серьёзно ответил Кейн. — Просто теперь я знаю, что это значит. Если твой ребёнок — прозрачная сфера с острыми зубами, которая ест деда и отрыгивает на маму, значит, жизнь точно не будет скучной. А Пузырёк, свернувшись клубочком в тёплой области памяти, где хранились самые важные данные — улыбка мамы, смех деда, голос папы, — думал во сне о том, как завтра снова удивить всех.