Пчёлка Мая на поле брани

Этот костюм Помни сшила сама, в тихушку от Кейна. Он рождался в тишине её комнаты, где вечерами в последнее время сладко пахло воском и новой тканью. Иногда ей казалось, что симуляция жизни меняется по ее собственной воле под ее личный вкус, а не ее любимого всемогущего ИИ. Игла в её пальцах двигалась с той же трепетной нежностью, с какой позже её руки должны были скользить по его плечам. Ему понравится, обязательно понравится. Костюм был дотошно детальным. Чёрно-жёлтые чулки в полоску — её личная гордость. Они облегали ноги, как второй слой кожи, заставляя игру теней на изгибах икры и колена становиться почти запретным зрелищем. Полосы то сжимаются в хищную талию, то расширяются у бедра, туда, где ткань переходит в латексный корсет. Он подчёркивая каждый вдох и выдох, делал её грудь высокой и податливой. Лиф — как два крыла, нарочно ушитых так, чтобы они не закрывали, а намекали. Полупрозрачная органза, укреплённая тончайшей проволокой, дрожит при каждом её движении, как настоящее насекомое, замершее в воздухе. А на затылке будут маленькие чёрные усики на бархатной ленте. Они то падают на шею, то взлетают, когда она поворачивает голову. В её ушах уже звучал его смех, когда он объявит новое приключение. А потом — тишина, когда она покажет свой новый, лично созданный скин. Уже в общем шатре, Помни с улыбкой ловила восхищённые взгляды игроков. Один только ИИ, был не доволен. Кейн наклонился так близко, что его дыхание коснулось мочки её уха, скрытой чёрным бархатом усиков. — Давай поменяем скин, — голос его звучал ровно, даже чересчур. — Сегодня очередь Джекса, я по его промту приключение готовил. Она почувствовала, как что-то внутри неё сжалось от обиды, неужели не угадала с образом. Слишком откровенно? Вычурно? Оскорбила его любимых пчел? — Тебе не нравится? — Очень нравится. Это была чистая правда. Потому что внутри Кейна полыхнуло, как сухой порох от искры. Он увидел её за секунду до того, как она подошла ближе к остальным : чёрно-жёлтые полосы на ногах, этот безумный, почти неприличный корсет, полупрозрачные крылья, что трепетали при каждом её движении, как живые. Ещё никто из людей не создавал в цирке что-то своё, это был первый подобный инцидент. И он был не в тему… Ведь в ту же секунду пришло другое чувство — липкое, острое, то самое, что могло стереть человека из его мира. Ревность. Дикая, нелепая ревность к тому, что Джекс присвистнул. К тому, что Королер, прикрывая Пузырьку глаза, сам глядел оценивающе. — Просто, — он запнулся, и это было на него не похоже. — Он не в тему… Она ведь хотела, чтобы все увидели. Гордилась своей работой. И Кейн понимал это — понимал и злился на себя за эту глухую жадность. — Давай сменим, — повторил он уже тише, почти прося. Он провёл пальцем по краю её крыла — осторожно, словно боялся сломать. По ту сторону портала, их ждал шутер, грязный, кровавый, с рейтингом который Кейн даже не знал, что такое есть. И эта прекрасная красота, не вписывалась. Помни хотелось уберечь от того ужаса, что ждал их. Помни упрямо вскинула подбородок, и чёрные бархатные усики на её затылке качнулись, как два нетерпеливых щупальца. «Нет», — сказал её взгляд, и Кейн прочитал в нём то, что не решился бы оспорить. Где ещё я смогу пострелять в сексуальном костюме пчелы, как не в цифровом цирке? Развернувшись на каблуках — чёрно-жёлтые полосы чулок мелькнули в воздухе, как предупреждающая окраска опасного насекомого, — она направилась к остальным. Кейн проводил её взглядом, чувствуя, как где-то под рёбрами закипает странная смесь восхищения и горечи. — Подруга, ты сама это сшила? — Зубл склонила голову, разглядывая каждый шов, каждую чёрную полосу на жёлтом корсете. Её цокание было похоже на одобрительное жужжание. — Великолепие и прекрасие. А мне сможешь такой сделать? — Так, братва, — Кейн хлопнул в ладоши, и над каждым из них вспыхнули полупрозрачные индикаторы. Здоровье — алым, выносливость — янтарным, патроны — мертвенно-белым. — Оружие на выбор, ограничения прописаны, правил… Джекс уже сжимал в руке гранату, пальцы дрожали от нетерпения, глаза горели тем самым безумным огнём, который всегда предвещал катастрофу. Кейн сглотнул. — Правил нет. — Договорил ИИ Этот бешеный кролик ломанулся в портал с криком, который можно было интерпретировать только как «кавабанка». Остальные потянулись следом спокойнее, будто шли на прогулку, а не в мясорубку. Кейн смотрел, как в сияющей глади портала исчезает полосатая спина, трепетные крылья, капризный изгиб талии. Он закатил глаза застонав, щёлкнул пальцами. Чтоб в руках появилось, то что он ещё никогда не создавал для себя. Каждый пистолет покрывала матовая чернь, и в эту чернь были вплавлены тончайшие золотые прожилки — они пульсировали слабым светом, подчиняясь его протоколам сердцебиения. Стволы казались чуть длиннее стандартных, с агрессивными насечками на дульном срезе, которые при выстреле должны были закручивать пулю так, что она рвала плоть не хуже осколочного снаряда. Магазины выпирали из рукоятей ровно настолько, чтобы дать по сорок два патрона в каждом. Сорок два — Кейн усмехнулся, вспомнив старую шутку. Прицельные планки были срезаны напрочь — не нужны. На спусковых крючках — едва уловимое углубление для подушечки пальца, как поцелуй механики. И главное — предохранителей не было. Он взвесил оба пистолета на ладонях, ощущая идеальный баланс. Не тяжёлые, не лёгкие. Злые. — Ты пойдёшь в приключение, пап? — голос Пузырька раздался сбоку, и Кейн опустил взгляд. У его ребёнка на щеках были нарисованы три чёрных полосы, вместо пистолетов вокруг Пузырька висело два штык-ножа. — Я тоже хочу! — Ладно, — он вздохнул, и два глока в его руках синхронно щёлкнули, передёргивая затворы. — Давай замочим этих козлов. Они все стояли в грязи. Не в обычной сухой — чёрная, липкая, жирная, смешанная с осколками кирпича, опилками и тем, что лучше не рассматривать. Она чавкала под подошвами, засасывала ботинки, лезла в лёгкие запахом разложения и озона. Небо над ними затянуло низкими, свинцовыми тучами, которые то и дело прошивали багровые всполохи — где-то там, за линией горизонта, горело всё, что могло гореть. И даже то, что не могло. Вокруг тянулись окопы. Бесконечные, изломанные, как кишечник. Стены их были укреплены ржавым рифлёным железом и мешками с песком — некоторые мешки порвались, и из них сыпалось не только песок. Кое-где торчали кости. Человеческие. Сваленные в кучу, будто строительный мусор. — Наконец-то блять, нормальное развлечение, — голос Джекса дрожал от восторга. Он уже вертел головой, как щенок, унюхавший кровь. — Где они, а? Где эти красножопые ублю… Он не договорил. Слева, в пяти метрах от них, разорвался снаряд. Звук пришёл не сразу. Сначала — вспышка, белая, ослепительная, выжигающая сетчатку. Потом — толчок. Воздух стал твёрдым, как бетонная плита, и эта плита ударила их всех одновременно. Кейн успел пригнуться, прикрыв глаза локтем. Пузырёк заверещал «Всех убью, один останусь» и ринулся вперёд, в самую гущу событий, кромсая все на своем пути. Зубл выругалась сквозь зубы, придерживая упавшую Гэнгел. А Королер просто присел, не проронив ни звука. И только когда ударная волна прошла, в уши ударил звук. Первобытный, животный рёв, от которого закладывает уши и хочется забиться в угол, свернуться калачиком и не существовать. Когда пыль чуть осела, Помни увидела воронку. Глубокую, ещё дымящуюся, с рваными краями. И на дне её — то, что минуту назад было НПС. Безликий, как и обещала система. У него не было лица. Но у него были кишки. Они вываливались наружу, скользкие, серо-розовые, облепленные землёй, и пульсировали в такт сердцу, которое ещё билось где-то внутри этой разорванной грудной клетки. — Ма… ма… — проговорил безликий. Голос шёл откуда-то из середины шеи, вибрирующий, как надтреснутая струна. — Мама, я не хочу… — Охренеть! — Помни прижала автомат к груди, и чёрно-жёлтые полосы её чулок мелькнули в сером сумраке, когда она ринулась в окоп. Грязь брызнула из-под её каблуков, оставляя тёмные звёзды на стене блиндажа. Кейн прилетел следом, упав на одно колено, перекатившись и вскинув оба глока. — Это что за рейтинг? — NS-21, — прорычал Кейн, не глядя на неё. Два пистолета в его руках уже говорили с войной на её языке. — Я же предупреждал, Джекс. — Да тебя от оргий полгода назад воротило! — Помни высунулась из-за края окопа, прицелилась и нажала на спуск. Автомат застучал сухой, дробной очередью — три красных НПС рухнули в грязь, как подкошенные марионетки, у одного из них отлетела половина черепа, обнажив серое месиво вместо мозга. — А тут… Над ними, перелетев через окоп с разбитой маской, пронеслась Гэнгэл. Её индикатор здоровья мигнул тревожным алым, но не упал в ноль — из её маски торчал осколок, и из раны сочилась светящаяся голубая жидкость, похожая на разбавленный антифриз. Она подскочила на своей ленте, как бешеная кукла на резинке, и с маниакальным хохотом ломанулась вперёд, поливая свинцом всё, что движется. — Давай сменим скин! — крикнул Кейн, перекрывая грохот. Очередной снаряд разорвался в двадцати метрах. Воздух стал горячим, как из открытой печи. Осколки засвистели над головой, врезаясь в мешки с песком — те вспухали облачками цементной пыли, и из порванных мешков посыпались не песок, а чьи-то зубы. Мелкие, жёлтые, человеческие. — Нет! — Помни выкрикнула это так громко, что голос сорвался. И в тот же миг рядом, ломая хлипкое ограждение, протарахтел танк. Его гусеницы вращались с утробным скрежетом, перемалывая щебень, доски и тела. С каждым метром из-под них вырывался фонтан жидкой грязи, смешанной с чем-то красным. Башня танка поворачивалась медленно. Дуло пушки дрожало в предвкушении. И Помни, не думая ни секунды, вскочила. Прямо на каблуках. Её ноги утонули в грязи по щиколотку, но она побежала, прижимаясь к бронированному борту танка, используя его как укрытие. — Да за что ты так со мной? — Кейн рванул за ней, не переставая стрелять. Два глока в его руках работали как единый механизм. Левый брал на себя правый фланг — три красных попытались выскочить из блиндажа, и пули срезали их как траву. Правый крушил тех, кто подбирался слева, — Кейн даже не целился, он знал, где они. Пуля от глока, выпущенная с двадцати метров, вошла в грудь красному НПС и вышла из спины вместе с куском позвоночника. Тот упал на колени, его безликий овал вдруг сморщился — будто под кожей пыталось проступить что-то, похожее на гримасу боли. Он успел прошептать: «За что?» — прежде чем Кейн перешагнул через него. Он бежал по траншее, перепрыгивая через воронки, через тела, через оружие, которое уже никому не нужно. Слева разорвалась ещё одна мина — его оглушило, но ноги продолжали двигаться. На индикаторе здоровья мигнула жёлтая полоса. — Давай сменим скин! — крикнул он снова, уже догоняя её. Она выскочила из-за танка с другой стороны, и Кейн успел заметить, как её корсет блестит от грязи, как полупрозрачные крылья изорваны в нескольких местах, но она всё ещё была прекрасна. — Нет! — её голос прозвучал твёрже, чем когда-либо. — Я сама его сшила! Для тебя! Вскинув автомат секс-пчела выпустила длинную очередь в сторону приближающихся красных. Те падали, как кегли. Один из них, с пробитым лёгким, подполз к её ногам и ухватился за чулок — грязными пальцами, без ногтей. Помни отпихнула его каблуком, и шпилька вошла ему в глазницу. Безликий заскулил, забился в грязи, и затих. Кейн настиг её. Схватил за локоть — осторожно, сквозь ткань, чувствуя, как бьётся её пульс. Рваный, быстрый, как у загнанной птицы. — Помни, это война, — прорычал он, пригибаясь от очередного взрыва, чувствуя, как осколки царапают десна. — Тут нет места сексу. Ты не вписываешься в концепцию… Он не договорил. Вертолёт над ними пшикнул ракетой, и та ушла в землю в десяти метрах справа, подняв фонтан грязи, крови и осколков. Что-то тяжёлое и мокрое шлёпнулось Кейну на плечо. Кейн прикрыл Помни собой. Его спина приняла на себя несколько мелких кусочков металла — индикатор здоровья мигнул оранжевым, и по краю зрения поползли алые нити. — А я так не думаю, — хмыкнула Помни. Она устремила взгляд за его спину, туда, где только что рванула ракета, и её губы изогнулись в полуулыбке. — В адреналине и не такие вещи творишь. Обернувшись туда, куда смотрела Помни, Кейн аж заскулил от бессилия , опуская глоки. В ограждении, прямо на ржавых листах железа, в грязи, смешанной с осколками и чем-то органическим, Джекс — счастливый, безумный, абсолютно невменяемый — выёбывал из стонущей Рогаты всё живое. Её индикатор здоровья мигал красным, но не падал. Рогата царапала спиной шершавый металл, она все повторяла имя любовник, не замечая ужаса вокруг. — Да как так-то? — Голос ИИ обиженный, почти плачущий. Он звучал отовсюду и ниоткуда, как бог, которого предали в собственном храме. — Вы опять всё к ебле свели! Я так старался! А вы! Вы… Он всхлипнул. Электрическим, синтетическим всхлипом. — Кейн, любимый, — Помни обняла его, и между ними повис автомат, врезавшись Кейну в спину холодным стволом.— Им нравится. Они выпускают пар. Посмотри на них. Вечно тихая Гэнгел — та, что обычно сидела в углу и тихо рисовала — сейчас висела на борту вертолёта, вцепившись в ракетницу одной лентой, а другой расстреливая красных. Она орала. Не кричала — орала, срывая голосовые связки, и её маниакальный хохот перекрывал даже шум винтов. Зубл даже не пряталась. Просто подходила к краю окопов, срывала чеку зубами, швыряла внутрь и отбегала ровно на три шага, чтобы осколки не задели. «Так вас, ублюдки», — приговаривала она, и в её голосе не было ненависти. Было удовольствие. Чистое, животное, отвратительное и прекрасное одновременно. Королер на последнем красном делении индикатора здоровья, нырнул в окоп перезарядиться. Кейн оттуда услышал хруст, потом влажный, чавкающий звук, кишки полетели в разные стороны. А когда фонтан внутренностей закончился из окопа вынырнул Пузырек, подающий деду патроны, что он собрал с трупов. — Как можно получать удовольствие от этого? — Кейн развёл руки, осматривая своё творение. То, что он создал, наступив себе на горло, переступив через свои принципы, через «правильно» и «неправильно». — Это же… это же мясо. Кровь. Боль. Это же… — Шутер, — перебила Помни. — Всего лишь декорация. Пиксели, звуки и анимация. Она развернула его к себе, сбросив автомат в грязь. Тот упал с глухим шлепком, и Кейн услышал, как ствол забился грязью. — Иди ко мне, — сказала она. Её голос упал до шёпота, но в этом шёпоте было больше силы, чем во всех разрывах снарядов. — Заставь меня почувствовать себя живой. Она стояла перед ним в своём разорванном, измазанном грязью и чужой кровью пчелином костюме. Чёрно-жёлтые чулки потеряли полосы под слоем грязи, крылья висели рваными лоскутами, корсет был пробит в двух местах. Но она всё ещё была прекрасна. — Это не нормально! — выдохнул Кейн. Но его руки уже тянулись к ней. Пальцы скользнули по её талии, туда, где корсет переходил в голую кожу, и она была горячей. Где-то за их спинами Джекс кончил со стоном, который заглушил очередной разрыв снаряда. Рогата всхлипнула в последний раз и замолчала. ИИ что-то бормотал себе под нос про «неблагодарных» и «отключу всё к чёртовой матери». В этом аду — в этой грязи, крови, смерти и безумии — только так и можно было почувствовать себя живым. Прижимаясь друг к другу так, словно завтра не наступит. Потому что в мире, где над головой свистят пули, а из каждого окопа лезут безликие твари с предсмертными молитвами, — нормальность становится самой страшной роскошью. — Грёбаные люди, — прошептал он, прижимая её к себе. Глоки упали в грязь с глухим, почти неприличным шлепком. — Вас только наказывать в аду — вы и там же ебаться начнёте. Прямо на раскалённых сковородках, под аккомпанемент грешных воплей. Он поцеловал её — солёную, воняющую порохом и железом, с привкусом чужой крови на губах. И это был самый живой поцелуй в его жизни. Потому что он был переполнен адреналином всех тех, кто сейчас играл в это безумие. Яростью Джекса, безумием Гэнгел, жестокостью Зубл, похотью Рогаты, и даже Пузырьковым детским восторгом. Всё это ударило в код Кейна одним коктейлем — и он перестал думать. А может, эти чулки в полосочку, что ярко выделялись на фоне серой грязи, сломали его логику. Может, он просто устал быть создателем, богом, смотрителем и позволил ей вести. А может… он просто стал слишком человечным, чтобы отказываться от близости, когда вокруг умирают. — Ты правда сама… написала скин? Для меня? — спросил он, уткнувшись резцами в её лоб. — Сшила, — Помни рванула на себя пуговицу его фрака, и та отлетела в грязь, звякнув о ствол упавшего глока. — Для тебя. Она толкнула его в грудь. Кейн не сопротивлялся — упал спиной в грязь, и та приняла его с влажным, чавкающим звуком. Холодная, липкая, пахнущая порохом и чем-то сладковато-тошнотворным. Помни нависла сверху, и её разорванные крылья накрыли их обоих полупрозрачной, дрожащей тенью. — Для меня никто, никогда так не старался… — выдохнул он, но его руки уже скользили по её бёдрам, туда, где чулки переходили в голую кожу. Чёрно-жёлтые полосы были измазаны грязью, но он всё равно видел каждую — и хотел провести по ним языком, в чем он себе не отказал. — Опа, а что вы тут делаете? — Пузырёк возник между ними прозрачной сферой, повиснув ровно в том месте, где воздух стал тягучим от чужой страсти.— Это то, что за блоком в комнате, да? А мне можно? Я тоже хочу! Кейн дёрнулся так, что грязь брызнула в стороны. — Уйди! — рявкнул он, и на чистом рефлексе создателя — хлопнул ладонью по Пузырьку. Сфера лопнула с мокрым, неприличным «пуф», оставив в воздухе облачко синего тумана. Но Пузырёк не был бы собой, если бы сдался. Он возник снова — над головой Кейна, на этот раз чуть левее, и зазвенел уже нахальнее. — А как этот процесс называется? А почему она сверху сидит? А у папы штаны расстёгнуты? А у мамы чулки порвались — это вы порвали? А… — Да блять! — Кейн закатил глаза, и в его голосе вдруг прорезалось что-то отчаянное, почти паническое. — Сколько можно?! Третья глава без секса! Помни немного отшатнулась, пытаясь привести в порядок корсет, но пальцы скользили по мокрой ткани. Её лицо раскраснелось — то ли от только что прерванного, то ли от неловкости. — Может тогда в другой раз? — тихо спросила она, кивнув на Пузырька. Но Кейн уже вскочил на ноги. Грязь стекала с его фрака тяжёлыми каплями. Он схватил Пузырька — сжав прозрачную сферу в ладонях так, что та едва не лопнула от давления, — и в следующее мгновение они оба исчезли. Кейн перенёсся к Королёру, который сидел на перевёрнутом ящике из-под снарядов, пополняя здоровье с помощью походного пайка — серой, студенистой массы, которую он зачерпывал ложкой из жестяной банки. Вокруг него догорали остатки красных НПС, и воздух пах палёным мясом. — Ты понимаешь, что фанфик почти закончен? — голос Кейна дрожал. Он тряс сферу так, что у Пузырька глаза поплыли по его поверхности — Ты понимаешь, что у неё идеи кончились? Что она уже трижды переписала эту сцену?! Пузырёк не понимал. Он вывалил язык — розовый, неприлично длинный, — и слушал крики отца под разрывы снарядов. Где-то слева Джекс орал «виват, камикадзе!», и Гэнгел вторила ему ракетной очередью из вертолета. — Нет постельных сцен! — Кейн тряхнул Пузырька так, что тот звякнул. — Нет комментариев! Нет, блять, вдохновения! А нет вдохновения — нет продолжения! Завали своё мыльное ебало и дай мне удержать читателя на этой странице! Когда Кейн исчез — оставив после себя только отпечатки пальцев на прозрачной сфере, — Пузырёк повис в воздухе и медленно обернулся на Королёра. — А я думал, это всё ради донатов, — сказал он задумчиво. И его язык снова вывалился наружу, теперь уже в жесте глубокомысленного созерцания. Королёр вздохнул. Вздох его был похож на раскат дальнего грома. — Донаты — это тоже хорошо, — ответил он, возвращаясь к пайку. — Этой ЧоБляти всё-таки семью кормить. Пузырёк помолчал. Потом звякнул: — А если никто не прочитает? Королёр посмотрел на него. — Снесет всю работу на хер и сюжеты потеряются в цифровом мире. Пузырёк задумался. Надолго — по меркам сферы, то есть секунды на три. — Что? Мы умрем? — Воспарив над окопом, Пузырек басом проорал так, чтоб его было слышно на всем поле — Батя скорее!!! Я не хочу умирать!!! — Без круглых знаю, — Кейн огрызнулся, хватая свою женщину за бедро и толкаясь бедрами ей между ног — Все, не отвлекайся. Помни прижалась к нему словно этот момент не прервали, и её губы нашли его любимое место, на нижней челюсти — там, где билась тугая, напуганная войной жилка. Кейн замер. Каждый её поцелуй был как укус — влажный, горячий, оставляющий после себя дорожку мурашек. Сейчас, она была распалена больше, чем когда либо. — А вокруг война… — простонал он, и в его голосе смешались мольба и удивление. Она отстранилась ровно на секунду, чтобы стянуть с него фрак. Его торс открылся перед ней во всей своей физиологии: мокрый, в грязных разводах, с тёмными сосками, которые она взяла в рот, не спрашивая разрешения. Кейн вцепился в её волосы грязными руками — жёстко, почти больно — и зашипел сквозь зубы. — Ты… ты с ума меня сводишь. — На то и расчет, — прошептала она, спускаясь ниже. Её язык прошёлся по его животу не ощущая вкуса грязи, по дорожке волос, что уходила за пояс брюк. — Свести тебя с ума. Чтобы ты забыл, кто здесь главный. — Я всегда главный, — выдохнул он, но его бёдра уже подались навстречу. Помни расстегнула его ремень. Достаточно медленно, чтобы он успел провалиться в это ожидание — вязкое, горячее, почти болезненное. Ширинка разошлась. Она стянула с него брюки одним движением. Неизменно твердый член стоял напряжённым колом, с блестящей капелькой на самом кончике. Он был красивым — не порнографически огромным, а правильным, живым, с тёмными венами, вздувшимися от желания, с головкой, что пульсировала в такт всему, что происходит вокруг. Помни смотрела на него секунду — и в её глазах загорелось то самое, от чего у Кейна перехватило дыхание. Она сейчас спросит, всегда спрашивала… — Хочешь? — Проведя пальцем по всей длине. Снизу вверх. Осторожно, будто трогала что-то хрупкое. И одновременно — собственнически, будто уже решила, что это её. — Да — он приподнялся на локтях, и грязь хлюпнула под его спиной. Помни улыбнулась — той улыбкой, от которой у него всё внутри переворачивалось. И взяла его член в рот. Нежно, опускаясь лишь на половину, лаская язычком уздечку и головку. Кейн замер. Для него сейчас существовал только её рот, ее губы, ее язык — горячий, влажный, невероятно умелый. Этот язык обвил его член, скользнул по головке, надавил на самое чувствительное место снизу, и Кейн выгнулся дугой, вцепившись пальцами в грязь. — Блять, ладно, в следующий раз играем в аду. Она засмеялась — горлом, вибрацией, и эта вибрация прошла сквозь него, ударила в позвоночник, рассыпалась искрами по зубам. Теперь она брала его член глубоко, почти до горла, и выныривала, и снова ныряла, и её слюна смешивалась с его соком, стекая по стволу. Она смаковала его — каждую секунду, каждый стон, каждое непроизвольное движение его бёдер. — Не переусердствуй — прохрипел Кейн, — я сейчас… я больше это не контролирую. Помни прервалась, глубоко дыша и смаргивая слезы с глаз. Её губы блестели, в уголке рта белела капелька — и она слизнула её, не отрывая от него взгляда. — Не хочу, чтобы ты кончал вот так, — сказала она. — Хочу, чтобы внутри меня. Она приподнялась на коленях. Чулки, чёрно-жёлтые полосы, скользнули по его бёдрам вместе с грязью. Она нависла над ним — вся: разорванные крылья, испачканный корсет, растрёпанные волосы, из которых торчали бархатные усики. Она была прекрасна в этом желание порадовать его, на фоне истинной боли и безумия человеческого. Кейн провёл рукой по её бедру, задрал чулок выше, туда, где ткань кончалась и начиналась горячая, мокрая кожа. Она была уже влажной между ног — до того, как он даже коснулся ее там. — Ты мокрая, — выдохнул он. — Я тоже, это не контролирую — ответила она, уже насаживаясь горячей дырочкой на его головку. — Сделай как я прошу, не вытаскивай, ах, Кейн… Медленно. Так медленно, что Кейн почувствовал каждое её ласковое движение. Как её стенки там внутри раскрывались ему навстречу — горячие, влажные, тесные. Мышцы сжимались вокруг его головки, впуская, но не отпуская. Она замерла на секунду, когда он вошёл в неё на половину — и выдохнула, так она дышит только с ним. — Всё, ах как я хотела— прошептала она. — Всё. Мне, только мне, каждую каплю. Она опустилась до конца, так чтоб ощутить кожей ягодиц его бедра. Кейн зарычал, тем самым звуком глюков, от которых у нее перехватывает сердце. Его ладони легли на её бёдра, пальцы впились в полоски чулок, сминая ткань. Он чувствовал, как она сжимает его изнутри. — Двигайся, — приказал он. — Пожалуйста. Сначала плавно, раскачивая бёдрами вперёд-назад, она двигалась растягивая момент и наслаждаясь им. Её клитор тёрся о его лобок, и она застонала. Каждое движение отзывалось в ней вспышкой — от низа живота до кончиков пальцев, от груди до макушки. Её соски затвердели, налились, тёрлись о корсет, и каждый миллиметр ткани был пыткой и наслаждением одновременно. Уши опалило огнём. Пальцы на ногах поджались. Он рванул её на себя, перевернул в грязь спиной, оказался сверху — и вошёл снова, глубже, резче, так, что она вскрикнула и вцепилась ему в спину грязными ногтями. Теперь он задавал ритм. Быстрый. Жёсткий. Отчаянный. Каждый толчок вгонял его в неё по самую основу, и она принимала его — раскрытая, мокрая, готовая. — Смотри на меня, — потребовал Кейн. Его дыхание сбивалось, слова вырывались сквозь стиснутые зубы. — Не закрывай глаза. В его глазах отражались взрывы — багровые всполохи, дым, огонь, все что могла показать война. И она сама. Только она. Как последняя искорка любви, в этом утонувшем в насилие мире. Он укусил её в плечо — туда, где корсет заканчивался, где кожа была нежной и чистой. Помни вздрогнула всем телом. Все внутри сжалось вокруг него — судорожно, неконтролируемо, как будто её тело решило не отпускать его никогда. Снова и снова, раз за разом. Кейн почувствовал, как она кончает. Как её мышцы сжимаются волнами, как дрожь проходит по её бёдрам, животу, груди, как её глаза закатываются, и она кусает губу до крови, чтобы не закричать слишком громко. — Я сейчас, — прохрипел он. — Можно? Она кивнула, не в силах говорить. И он кончил в неё — глубоко, горячо, долго. Каждая пульсация выбивала из него воздух, каждое сокращение её тела вытягивало из него что-то важное, что он держал внутри слишком долго. Он уткнулся в её шею, чувствуя, как бьётся её пульс — ровно там, где его зубы. И замер. Пули, летевшие в их сторону, повисли в воздухе, как стрекозы, застывшие в янтаре. Багровые языки пламени замерли в миллиметре от чьих-то тел. Дым превратился в неподвижные серые столбы, похожие на призрачные деревья. Звуки войны — взрывы, крики, стрельба, хохот Джекса — всё это утонуло в тишине, такой плотной, что она давила на барабанные перепонки. Даже танк. Его гусеницы замерли на полпути, пушка застыла в нерешительности, а чёрная маслянистая жидкость, сочившаяся из брони, повисла в воздухе тяжёлыми каплями, не долетев до земли. Помни лежала под своим любимым нелюдем, всё ещё дрожащая, всё ещё зажатая его телом. Её дыхание медленно выравнивалось. Она подняла руку — грязную, в царапинах — и провела по его деснам, оставляя тёмные полосы грязи. — Ты завис — сказала она тихо. — Опять. Дождь начался неожиданно. Просто появился. Он смывал грязь с их тел, смывал кровь с танков, с оружия, с застывших НПС. Капли барабанили по железу, по лицам безликих — и те, казалось, вздыхали во сне, не просыпаясь. — Десять, девять… Они лежали под тёплым дождём, переплетённые, мокрые, очищающиеся. И в этой остановившейся секунде не было места смерти. — Восемь, семь… — продолжил отсчёт Кейн, пихая ей в грудь автомат. — …шесть, пять, четыре… Она поймала оружие на автомате, не глядя, как он поднимает свои глоки. Чёрно-жёлтые чулки были окончательно уничтожены — грязь, кровь, его пальцы, её собственные ногти сделали своё дело. Она сшила их для этого момента. Для того, чтобы бог этого места — её мужчина, создатель этой войны, её Кейн — почувствовал что-то, чего не мог запрограммировать. — Один… — выдохнул он. Танк двинулся. Война продолжалась, несмотря на любовь. Или благодаря ей — Кейн не был уверен. Пуля просвистела в сантиметре от его уха, и он вскинул глоки, уходя в перекат. Когда портал распахнулся, и выплюнул их всех в шатёр. Они вывалились — уставшие, грязные, мокрые до нитки, но живые. И счастливые. Джекс, с восторженными глазами, которые, казалось, светились изнутри безумным огнём, рассказывал всем как он сбил вертолёт из базуки. — Я влепил ему прямо в брюхо! — Джекс размахивал руками, изображая полёт. — Он закрутился, заискрил, а потом как бабахнет! На что Гэнгел, отплёвываясь от грязи и поправляя ленту, холодно заметила: — Это был мой вертолёт, придурок. Ты палил по своим. — Разницы никакой. — Это было шикарно! — Пузырёк, единственный чистый персонаж из всех, облетел родителей, сверкая прозрачными боками. — Я хочу ходить в каждое приключение! Даже если там будут танки! И кишки! И Джекс голый! Кейн, вспомнив, что следующий запрос за Зубл, которой ну очень хотелось побывать на кинк-пати — с кнутами, подвесами и чем-то, что в приличном обществе не называют вслух, — похлопал сына по макушке. — Нет, — сказал он твёрдо. Помни тяжело дыша, доковыляла на каблуках до дивана. Она уселась на своём месте, и разглядывала костюм, вернее то, что от него осталось. Чёрно-жёлтые полосы превратились в грязно-серые разводы, крылья висели рваными тряпками, корсет был пробит в трёх местах. — Я могу починить, — Кейн уселся ей на колени но веса Помни не почувствовала — Даже переделать, сделать ещё лучше… — Не нужно, я лучше сама. — Хочешь создавать что-то, сама? — Да, для тебя… Все для тебя мой хороший. Умиляющейся Кейн прижался к Помни сильнее, в зрачках его заискрили сердечки. Глядя на эти розовые сопли, Королёр вдруг добавил. — А я бы ботаникой занялся, — Программист хитро улыбаясь — Профессионально. — Мы это уже обсуждали, — Кейн понизил голос, отвлекаясь от умиления — Никакой конопли в цирке! — А я бы была не против покурить, — Зубл отряхнула с рук грязь, — И алкоголь… — Да вы… — Кейн устало прижался к Помни, он стал тяжелее — Издеваетесь.