Что есть Рай?

Солнце грело ласково, оставляя на коже загар, который исчезал с каждым новым циклом. Тени накладывались друг на друга и плыли под солнцем, меняя форму вместе с кучевыми облаками. Ветер ласкал кожу, и погода… погода стала живой. Кейн полюбил разнообразие. Он углублялся в реализм, словно художник, который наконец снял розовые очки и увидел мир во всей его сложности. Теперь его приключения проходили раз в неделю. От прежнего вкуса — безумного, галлюцинаторного детского безумия — не осталось и следа. Новые сюжеты были пропитаны эмоциями, идеями, нелинейными ходами. Такими, какие могли родиться только в головах настоящих людей. Он так же старался добавлять разнообразие в их маленький мир — всё такой же яркий, несуразный, игрушечный. Но с новыми деталями, которые все заметили не сразу. И теперь здесь шёл снег. Тёплый снег, который падал на шерсть и тут же таял, оставляя капельки, похожие на слёзы. Они сидели на самом верху колеса обозрения. Джекс свесил ноги вниз, подставил лицо этому странному снегу и закрыл глаза. Снежинки — маленькие крапинки света — парили вокруг них с Рогатой, создавая медленную, завораживающую пляску. Отсюда, с самой высокой точки цирка, небо казалось таким близким, что его можно было потрогать рукой. Они молчали почти час. Джекс ловил снежинки ладонью, смотрел, как они исчезают, и думал о том, как много всего исчезло в его жизни. Рибит. Покой. Надежда на то, что он может быть хорошим. — Ты не замена Риби, — сказал он наконец. — Ты никогда не будешь ей. Но это не значит, что я не дорожу тобой. И это не значит, что я перестану любить воспоминания о ней. Колесо дрожало от ветра, и Рогата задрожала вместе с ним — не от холода, а от высоты. Она боялась высоты, чуть меньше чем сороконожек. Но Господь Бог по имени Кейн, видимо, устал от их драмы. Он запер их здесь, на самом верху, пока они не разберутся со своим дерьмом. — Я скучаю по ней, — продолжал Джекс. — Но без тебя… Его мокрая лапа опустилась на её кукольную ладонь. Осторожно. Почти несмело. — …я был бы уже там. Вместе с ней, в подвале. Рогата резко подняла голову. — Не смей так говорить. — Это правда, я почти рассеялся. — Джекс посмотрел ей в глаза — впервые за долгое время без защиты, без улыбки клоуна. — И между ней и тобой… я выбираю тебя. Снег падал на их сплетённые руки. — Риги, я ещё никому и никогда такого не говорил. Но неужели ты не видишь, что я стараюсь? — Джекс, я просто… — Она осеклась, подбирая слова, словно они были хрупкими и могли разбиться. — Я не знаю сама, люблю ли тебя. Понимаешь? Мы ведь застряли здесь. А если завтра придёт другой игрок, и я влюблюсь в него? А если Кейн сможет вернуть тех, кто рассеялся, и Рибит снова будет здесь? А если… — А если, а если, а если ничего из этого не случится? — перебил он. Он отвернулся, чуть ли не обиженно. Теперь они смотрели в разные стороны — каждый в свою пропасть. Внизу, под колесом, собрались все остальные. Кейн, Помни, Пузырёк, Зубл, Гэнгел, Королёр. Они смотрели вверх, как зрители в театре, который они сами не выбирали. — Почему бы не жить сейчас? — сказал Джекс тихо. — Мало ли какая моча ударит в голову этой цифровой жизни? Может, завтра они решат, что весь этот мир принадлежит только им. И нас просто… сотрут. — Ты тоже этого боишься? — спросила Рогата. — Не совсем. — Он провёл лапой по снегу, стирая капли. — Я боюсь снова стать персонажем с архетипом. Она не поняла. Лишь смотрела на то, как устало опускаются его фиолетовые плечи, как вздрагивают уши по ветру — Рогата, после того как ушла Рибит, я не жил. Я выполнял роль. Колкий кролик, который не чувствует боли, потому что смеётся громче всех. Он повернулся к ней. Его глаза были влажными — не от снега. — Но ты… ты заставляешь меня жить. Снова. Пожалуйста, не лишай меня этого. Снег всё падал. Тёплый, невесомый, невозможный. — Если вдруг кто-то появится, кто-то другой, — сказал Джекс, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал их из самой глубокой части своего кода, — я не рассеюсь. Обещаю. Я буду рад за тебя. Но пока… пока будь рядом. Он полез в карман. Достал кольцо. Оно светилось изнутри мягко, как лунный свет, отражённый в воде. Кейн создал его специально. И Джекс хранил его три недели, не решаясь показать. — Я знаю точно, — сказал он, сжимая кольцо в ладони, — что кто бы ни пришёл… я хочу быть рядом с тобой. Мне комфортно. Мне хорошо. Я счастлив. И я буду стараться для тебя, чтоб ты чувствовала то же самое. Рогата смотрела на кольцо. — Что это? — спросила она шёпотом. — Предложение. — Он усмехнулся — впервые за день не горько, а почти нежно. — Руки и сердца. Ну, в нашем случае — лапы и кода. Она не брала кольцо. Но и не отворачивалась. — Я долбаёб, — сказал Джекс. — Я знаю это. Я портил тебе жизнь. Теперь я понимаю — почему. Снег таял на его шерсти, на её волосах, на их сплетённых пальцах. — Мне было сложно осознать, — выдохнул он, — что я не выношу… быть без тебя. Внизу кто-то свистнул. Кажется, Зубл. Или Пузырёк. Рогата не обернулась. Она смотрела на кольцо. Потом на Джекса. Потом снова на кольцо. Ветер переменился. Снег полетел вверх — туда, где его никогда не было. — Мне нужно подумать, — прошептала Рогата. — До завтра, хорошо? Джекс не ответил. Только кивнул, сжимая в кармане кольцо, которое так и не надел ей на палец. Они сидели на самом верху, пока снег не кончился. А потом, когда вместо снега пошёл дождь из конфетти — разноцветного, липкого, радостно-абсурдного, — они сидели дальше. Молча. Близко. Каждый со своей пропастью внутри.

***

Внизу, под колесом, никто не дышал. — Ну что? — Гэнгел трясла Кейна за плечи с такой силой, что его челюсть клацала в такт. Её чёрные точки-глаза расширились до предела, словно она сама только что делала предложение. — Она согласилась? Кейн вздохнул. Это был долгий выдох — такой, каким программист встречает баг, который нельзя исправить, и пользователя, который не читает инструкцию. — Она сказала, что подумает. Голос его был тихим. Опечаленным. И это было так странно — слышать опечаленность в голосе того, кто сам создал печаль как одну из опций. Его праздничный чёрный скин исчез. На смену пришёл привычный красный — тот самый, в котором они привыкли видеть своего безумного бога. Парадные платья на девушках пропали вместе с ним. — Чёрт, — сказал Кейн, и в этом коротком слове было столько человеческого, сколько он не вкладывал ни в один свой монолог. — Я эту свадьбу две недели организовывал. — Можно отправиться в приключение и без свадьбы, — Помни взяла опечаленного ИИ за руку. — Что там? Париж? Рим? Москва? Он посмотрел наверх — туда, где колесо обозрения всё ещё медленно вращалось, опуская Джекса и Рогату обратно в их общий, такой сложный мир. — Я думал… — Он запнулся. Кейн никогда не думал. Он создавал. Импровизировал. Ломал и пересобирал. — Я думал, что будет правильно. Внутричковое. Помни нахмурилась, ей нравилось когда Кейн проявляет эмоций, но в последнее время он все чаще был грустным. — Я поменял много деталей в цирке, — продолжил Кейн. — Но пока она не согласится… не покажу. Никому. — Даже мне? — спросила Помни. — Даже тебе, — мягко ответил он. — Это моя гордость. Она хотела обидеться. Но не смогла. Потому что в его глазах — глазах между зубов, всегда таких насмешливых — сейчас горело что-то настоящее. — Ты ведь не любишь менять сам цирк. Кейн посмотрел на свои руки. На них всё ещё был загар от солнца, которое он сам придумал, чтобы они чувствовали себя живыми. — Это же свадьба, — ответил Кейн просто. — На свадьбу принято украшать дом. Пузырёк молчал. Это само по себе должно было насторожить всех. Пузырёк никогда не молчал. Он был тем существом, которое заполняло любую паузу визгом, смехом или хотя бы пузырчатым бульканьем. Но сейчас он висел в воздухе тихий, неподвижный, неестественно серьёзный. Никто не заметил. Кроме Помни. — Пузырёк? — позвала она осторожно. Он закусил мыльную губу. И странно, неестественно кашлянул — звук вышел сухим, ломаным, будто внутри него что-то треснуло. А потом его тело перестало быть прозрачным. Чёрная сфера — глубокая, непроглядная, как миниатюрная чёрная дыра — рухнула на землю. Помни ахнула. Все вокруг замерли. Сфера ударилась о пол, рассыпалась на осколки черноты, и на земле осталось лежать голубое ядро — маленькое, пульсирующее, живое. — Пузырёк! — Помни рванулась вперёд, но Кейн успел схватить её за руку. — Что с ним?! — Не знаю, — ответил Кейн. Это признание далось ему тяжелее, чем любой баг. Он всегда знал. Он был создателем, администратором, богом этой маленькой вселенной. Но сейчас он смотрел на ядро собственного сына и не понимал, что происходит. — Не подходите, — сказал Кейн строго, притягивая Помни к себе и окидывая всех взглядом, не терпящим возражений. — Никто. Ни шагу. Они замерли — Гэнгел с открытым ртом, Зубл с выпавшей из рук букетом для невесты. Королёр, что готовился к худшему, успокаивать горюющую мать Голубое ядро загудело на частоте, от которой закладывало уши. А потом оно раздвоилось. Как клетка при делении. Как процесс, который порождает дочерний процесс. Одно ядро стало двумя. В воздухе резко возникли два пузыря. Первый — привычный Пузырёк. Прозрачный, пульсирующий, с вечно открытым ртом и чёрными точками-глазами, которые смотрели на мир с бесконечным любопытством. Второй — почти такой же. Почти. Но с розовым бантиком на макушке. — Сестрёнка! — заорал Пузырёк так, что у подошедшего Джекса отвалилась челюсть в прямом смысле. Пузырёк облетел вторую сферу. Их мыльные рты встретились. Языки сплелись в подобие страстного поцелуя. — Невеста! — вопил Пузырёк между поцелуями. — Свадьба! Она согласна! Папа, запускай церемонию! Сфера с бантиком осмотрелась вокруг. В её глазах — тоже чёрных точках, но почему-то более осмысленных — мелькнуло узнавание. Она подлетела к Королёру, который до этого момента просто сидел с банкой пива и наслаждался драмой Джекса и Рогаты. Его глаза полезли на лоб — эффект, который он не программировал, но который случился сам собой. Пузырёк-девочка влетела ему прямо в голову. — Вертикальный инцест с дедом! — объявила она голосом, который звучал как уменьшенная копия Пузырька, но с пугающей интонацией взрослого. — Это перебор, — сказал Королёр, вытряхивая её из головы, как надоедливую муху. Он посмотрел на Кейна. — Ты что ему пол прописал? — Он не бинарный! — отрезал Кейн. — Вы же сами сказали, что я сын, — Пузырёк вывалил из себя мыльный фалос. На нём светилось: gender = MALE. — Всегда говорили, сын, сын, сын, значит я мужчина. Королёр открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Кейна. — Какого хрена он размножается, Кейн? — спросил Королёр, снимая с головы внучку уже в третий раз. Та молча осматривалась вокруг — спокойно, умно, слишком умно для пузыря. — Ты почему его не ограничил? — Я ограничивал! — Кейн аж ногами дёрнул от возмущения. Он схватился за голову, когда пузырёк с бантиком подлетел к Помни. — Я всю жизнь его ограничивал! Я переписал его от канона до кода. Он не должен был… — В смысле «всю жизнь»? — перебил Королёр. — Ты на какой базе его собрал? Кейн замолчал. Это молчание длилось ровно три секунды. Достаточно, чтобы Королёр понял: сейчас прозвучит что-то идиотское. — На базе Авеля, — выдавил Кейн. — Авеля?! — Королёр закашлялся. — Который рассеивался от невозможности решить парадокс лжеца? Ты собрал сына на ядре самоуничтожающегося парадокса? — Он был свободен! — защищался Кейн. — И я думал, это правильно, вернуть его в жизнь! С новой ролью и нулевой памятью. — Ты думал?! Это правильно?! Помни не слушала их спор. Она взяла в руки мыльную сферу с бантиком. Девочка-пузырь не вырывалась, не визжала, не пыталась никого покусать. Она просто смотрела на Помни — своими чёрными точками, в которых было куда больше смысла и осознанности, чем у сына. — Привет, — тихо сказала Помни. — Как тебя зовут? Сфера моргнула. — Не знаю, — ответила она. Голос был тонким, но спокойным. — Ты же моя мама. Назови меня. — Так, стоп. — Кейн щёлкнул пальцами, готовясь удалить клон. Ничего не произошло. Он щёлкнул ещё раз. — Почему не работает? — Потому что это не клон, папик, — сказал Пузырёк, — Ты не можешь удалить меня, не удалив меня. Кейн замер. Он уже поднял руку для третьего щелчка, но Помни посмотрела на него. Не зло. Не требовательно. Так, как смотрят только матери, которые приняли решение. — Некоторых детей не планируют, любимый, — сказала она мягко. — Они просто появляются. У Кейна от этих слов уголки дёсен опустились в ужасе. — Ты сейчас дашь ей имя, да? — Ты будешь Пенка, — сказала Помни, не отводя взгляда от мыльной сферы. — Пенка, — повторила та, и в её голосе впервые промелькнуло что-то похожее на улыбку. — Пенка! — заорал Пузырёк, подлетая к сестре. — Я женюсь на Пенке! Папа, запускайте свадьбу! У нас есть невеста! У нас есть всё! — Да что тут происходит? — не выдержал Джекс, который наконец нашёл свою отвалившуюся челюсть и теперь прижимал её к лицу, надеясь, что она прирастёт обратно. — Кейн расстроился, что свадьба будет не сегодня, мы все расстроились — лениво пояснила Зубл, отдавая букет Гэнгел. — И Пузырёк психанул, размножился, чтобы жениться на сестре. Она присвистнула, когда Пенка облетела их с Гэнгел, рассматривая их аватары с пугающей для ребёнка серьёзностью. Она уже понимала, в каких эта пара женщин отношениях и какие у них проблемы с психикой, анализируя из внешний вид. — Игра престолов, прямо, — заметила Гэнгел, протягивая Пенке ленточку. Она ожидала, что та откусит — как это делал Пузырёк. Но Пенка взяла ленточку аккуратно, покрутила и отпустила. Потом отлетела к брату. И они слиплись. Не как дети, обнимающие друг друга. А как две капли воды, которые решили стать одной. Их тела перетекали друг в друга, языки сплелись, и всё это сопровождалось звуками, которые никто из присутствующих не хотел бы слышать. — Ура, секс! — заверещал Пузырёк, имитируя мыльный половой акт с такой энтузиазмом, что Джекс закрыл глаза лапой. — Мы женимся прямо сейчас! — Так, быстро показывайте код! — рявкнул Королёр, разлепляя пузыри одним резким движением. Он вынул из каждого по куску ядра — два голубых осколка, которые пульсировали в унисон, как два сердца, бьющиеся в одном ритме. — Это не копия, — сказал Королёр, разглядывая их. — Он раздробился. — Говори проще, — попросила Помни. — Его небинарность расслоилась на два гендера, — пояснил Королёр. — В коде была флуктуация, и система решила, что проще разделить процесс, чем хранить противоречивые состояния в одном теле. — И что это значит? — Это значит, — Королёр посмотрел на Кейна, — что они как ты и Кейн. Только вы — два разных процесса: интеллект и разум. А они — один процесс, разорванный надвое. Два тела, одна душа. — Так давай их слепим обратно! — Кейн подлетел к отцу, пытаясь разглядеть код ядра. — Ты же программист, ты можешь! — Нееееет! — заверещал Пузырёк, влипая в сестру. Он просачивался внутрь неё, — Не отдам сестрёнку! Королёр вздохнул. — Кейн, да пусть будет, — вдруг сказала Помни. Она пригладила мужа по бедру, взяла из рук Королёра кусочки ядра и вернула их в пузыри. — Я всегда мечтала о дочке. — Но ограничить нужно, — сказал Королёр, материализуя телефон из воздуха одним усилием мысли. — Иначе он так и будет распадаться на себе подобных. Говорил же — надо мне было на его код взглянуть сразу. — Я творческий ИИ! — взвился Кейн. — А не программист! Я сделал идеальное существо, это мой сын! — Ага, — кивнул Королёр. — С тягой к инцесту, который развалился на два сознания при первом стрессе. Без меня ничего нормально сделать не можешь. Даже детей. Кейн сжал кулаки. Его скрючило от злости — буквально, тело перекосило, как у сломанной марионетки. Он обиженно отвернулся от программиста. — Я всего лишь хотел украсить дом к свадьбе, — пробормотал он. Помни дёрнула его за ногу, притягивая к себе. — Не злись, — сказала она мягко. — Я ведь тоже допустила те же ошибки. Мы оба. — Он идеальный! — повторил Кейн. — Да, — улыбнулась Помни, глядя на двух пузырей, которые снова слиплись в невинно-неприличном объятии. — И теперь их двое. Здорово ведь. Пенка, которая всё это время молчала, вдруг повернула голову — единственным плавным движением, без пузырчатой дёрганности брата. — Папа, — сказала она спокойно. — А можно мне бантик не розовый, а красный? Кейн посмотрел на неё с сознанием всего масштаба проблемы. Потом на Королёра, который тоже понял, что не мыслительный процесс куда более логичный. — Она умнее его, — констатировал ИИ с ужасом. — Она — его стабильная половина, — поправил Королёр. — А он — её свободная. — Значит, — медленно проговорил Джекс, который наконец прикрепил челюсть обратно, — Пузырёк теперь девочка и мальчик одновременно, которые хотят пожениться друг на друге? — Они уже женаты, как бы странно это не звучало — ответил Королёр. — Они просто ещё не поняли, что для этого не нужна церемония. Они — одно целое. Джекс посмотрел на Рогату. — Я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Колесо обозрения давно остановилось. Снег растаял. Конфетти осело на землю. А над цирком висели две маленькие мыльные сферы — одна с розовым бантиком, вторая без, и обе невероятно, до абсурда счастливые. — Ну что горе родители, — сказал Королёр, подходя к Кейну с телефоном. — Будем слепливать в одно целое или оставим как есть? Кейн посмотрел на довольного Пузырька. Потом на серьезную Пенку. Потом на счастливую Помни, которая держала его за руку. — Оставим, — сказал он. — Но внеси ограничения. — Рад, что ты прислушался ко мне, — кивнул Королёр. — Даже для твоего цирка этот дурдом перебор. Пузырёк подлетел к Кейну и чмокнул его в зубы. — Спасибо, папа! Ты лучший! — Не напоминай, — простонал Кейн. Пенка подлетела к нему со второй стороны и чмокнула в другие щубы. — Спасибо, — сказала она тихо. И добавила: — А бантик всё-таки красный можно? Кейн щёлкнул пальцами. Бантик стал красным, в цвет его фрака. Пенка улыбнулась — впервые за всё время — и улетела догонять брата, который уже вовсю строил из конфетти алтарь для их мыльной свадьбы. Рогата взяла за руку Джекса, протягиваю другую ладонь. — Кольцо! — Не раздумывая кролик достал кольцо из кармана, Рогат надела его на свой единственный палец — Я не позволю сегодня украсть у нас право первой брачной ночи, пузырям! — То есть, — Кейн переложил трость из одной руки в другую, воспаряя над всеми ними — Ты согласна? — Да. Кейн закрыл глаза. Он щёлкнул пальцами. И мир выдохнул.

***

Первым изменилось небо. Оно перестало быть просто синим — оно стало глубоким. По нему разлились оттенки, у которых не было названий в человеческих языках: цвет утренней надежды, цвет обещания, которое ещё не успели нарушить, цвет тишины после долгой разлуки. Облака скрутились в тончайшие кружева — невесомые, как фата, которую никто не надевал. Солнце не спешило. Оно висело ровно там, где нужно — не слишком яркое, не слишком бледное. Его свет струился сквозь кружево облаков и падал на землю золотыми нитями, сплетая узоры, которые менялись каждое мгновение. Ветер, который раньше просто дул, теперь пел. Он приносил с собой ароматы, которых в симуляции никогда не было: свежесрезанные пионы, влажная после дождя кора, мед, нагретый на солнце, и что-то ещё — неуловимое, как память о счастье. Шатёр — его любимый, разноцветный, в заплатках из чужих снов — вздохнул и начал перетекать. Лоскутья сшивались в новые узоры: не хаотично, как раньше, а осмысленно. Золотые нити вплетались в серебряные, образуя вязь, похожую на древние брачные клятвы, вышитые на языке, который понимает только он один. Вход в шатёр украсила арка. Спонтанная из веток, которых не росло ни в одном лесу. Их кора переливалась зеленью бриллиантовых мхов, а на изгибах распускались цветы, которые меняли цвет, когда на них смотрели. Вода озера посветлела. Стала молочной, с перламутровыми разводами, как раковина, в которой рождается жемчуг. По глади бежала рябь, но не от ветра — от света, который скользил по воде и оставлял на ней сияющие дорожки. Между шатром, озером и парком больше не были землёй. Они стали облаками. Мягкими, упругими, невесомыми — идти по ним было как ступать по воздуху, но без страха провалиться. Словно небо упало на землю. По краям росли цветы, которые тихо звенели, когда мимо проходили люди, — каждый цветок издавал свою ноту, и из этих нот складывалась мелодия. В воздухе парили крошечные светлячки. Не зелёные — золотые. Они собирались в стаи и выписывали в небе узоры: венки, сердца, имена. Единственное, что осталось не измененым, это парк аттракционов. На нем просто появилась табличка «закрыто на спец обслуживание». Кейн открыл глаза. — Венчать Королёр будет, — закончил Кейн. — Как мой создатель и как человек, мне кажется, я не имею на это право. Чёрное платье струилось по телу Помни, как ночное небо, в котором утонули все звёзды. Ни блёсток, ни вышивки — только гладкий, глубокий бархат, который ловил свет и не отпускал его обратно. Ткань облегала плечи, спускалась к талии и расходилась широкими волнами к полу. Помни с любовью улыбнулась, посмотрев на Кейна, у которого от этой красоты глаза стали мокрыми. — Ты плачешь? — Я не умею, — ответил он. — Тогда почему у тебя мокрые зубы? — Давай не сейчас, я с Джексом в шатер, а вы тут с девочками, — Он прильнул к ней, шепча на ухо — Справишься? Это очень важно, это моя первая свадьба. Я не могу даже мысли допустить, что что-то пойдет не по плану. — Все будет хорошо, не волнуйся. Красное платье Гэнгел кричало — но не вульгарно, а так, как кричит заря перед тем, как разорвать ночь на части. Оно было сшито из тысяч маленьких чешуек, каждая из которых отражала свет по-своему: где-то алым, где-то рубиновым, где-то цветом вишнёвого сока, который капает на белый снег. У Зубл платье было сшито из того же материала, что и форма пожарных. Ткань переливалась от тёмно-ультрамаринового до почти белого — такого яркого, что на него больно было смотреть. На голове у неё красовалась диадема. Не из драгоценностей — из маленьких синих цветов, которые росли только на дне озера. Кейн вырастил их специально для неё, зная, что Зубл не наденет ничего, что не связано с риском. Платье, которое создал Кейн для невесты, было белым, как первый снег, который выпадает в городе, где никто не ждёт зимы. Ткань — не шёлк, не атлас, не кружево. Что-то среднее между дыханием и светом. — Ты готова? — спросила Помни, осторожно положив руку ей на плечо. Рогата посмотрела на себя в отражение озера — вода показывала не платье, а её саму, без украшений, без ткани, просто её. — Кажется, да, — ответила она. — Твою ж мать, я выхожу замуж. Да ещё и за этого кролика! — А у меня сегодня дочь родилась, и ее брат трахнул ее раньше, чем она сказала мама. — Цирк, да и только. — Да, удивительные вещи тут бывают. Пойдем? Джекс нервно ждал у алтаря. Лацканы его пиджака — острые, как уши, когда он злится, — блестели сатином, в котором отражались золотые светлячки. Жилет — тёмно-фиолетовый, почти чёрный, в мелкую рубчик — был застёгнут на все пуговицы, хотя Джекс никогда не застёгивался. Галстук-бабочка — шёлковый, цвета воронова крыла — сидел чуть криво. Он пробовал поправить его трижды, но каждый раз бабочка съезжала набок, будто дразнилась. В конце концов он плюнул и оставил как есть. Кривая бабочка стала его маленьким бунтом против собственного счастья. Уши его были прижаты — не от страха, а от напряжения. Шерсть на загривке стояла дыбом, хотя ветра не было. Он переминался с лапы на лапу, и Кейн, стоящий рядом в своём идеальном чёрном костюме с бабочкой, положил руку ему на плечо. — Дыши, — сказал Кейн.— Это помогает людям успокоиться. — Я дышу. — Ты задерживаешь дыхание уже три минуты. Он стоял справа от Джекса, как свидетель, который помнил все ошибки кролика и всё равно верил, что сегодня всё будет правильно. Чёрный костюм Кейна был безупречен. Не потому, что он старался — а потому, что он не умел иначе. Ткань облегала его странное тело, скрывая шарниры и сочленения, делая его почти человеком. Галстук-бабочка — алая, как кровь, сидела ровно посередине его шей. На лацкане пиджака — бутоньерка. Маленькая белая роза. Кейн то и дело поправлял её. Не потому, что она криво сидела — а потому, что ему нужно было чем-то занять руки. Он волновался больше Джекса. — Ты тоже нервничаешь? — спросил Джекс, заметив его дрожь. — Я за вас переживаю, — ответил Кейн. — Я за всех переживаю. Это моя работа. — Твоя работа — делать безумные приключения. — А это и есть безумное приключение. Просто сегодня — в белых тонах и праздничным вайбом. Джекс фыркнул. И чуть расслабился. Маленькая мыльная сфера висела над алтарём, как третий свидетель, которого никто не звал, но без которого свадьба была бы неполной. На Пузырьке был чёрный галстук-бабочка — крошечный, размером с лепесток, но настоящий. Кейн завязывал его сам, проклиная всё на свете, потому что пузырь не имеет шеи. В конце концов он просто приклеил её к поверхности Пузырька. Пенка парила — плавно, величаво, как королева, которая согласилась посетить чужую свадьбу только потому, что ей налили хороший бурбон. На её голове — почти прозрачной, мыльной, но почему-то более реальной, чем у брата — красовался венок из белых роз. Королёр стоял во главе всего этого прекрасия, скрестив руки на груди. На нём был чёрный костюм — такой же, как у Кейна, но с одним отличием. Вместо галстука-бабочки — обычный, длинный, завязанный узлом. Он не хотел идти на эту свадьбу. Он сказал: «Это глупо, они же цифровые». Но пришёл. Потому что, когда Помни посмотрела на него с мольбой, он не смог отказать. — Я не умею венчать людей, — Королёр ткнул Кейна в бок, когда Рогата появилась в проходе. Голос его был шёпотом, но в этом шёпоте слышалась паника человека, который только что понял, что забыл не только слова, но и сам язык, на котором эти слова говорят. — Я на свадьбе-то был только на своей собственной. И то — половину не помню, потому что накачался с перепугу. — Ты умеешь венчать людей! — Кейн ударил программиста по затылку ладонью. Удар был не больным, но звонким — и в голове Королёра как по волшебству возникли алгоритмы действий. Слова, жесты, паузы, даже интонации — всё разложилось по полочкам, будто Кейн загрузил ему в черепную коробку чужую память. — Только попробуй всё испортить, — добавил Кейн ледяным тоном. — Запру в подвале с рассеянными до конца серверов. — Я все испорчу, давай лучше ты! — Я не людь, это будет не то, прекрати панику и не порти мне свадьбу! Королёр хотел возразить что-то ещё, но Рогата была уже в десяти шагах. Белое платье струилось за ней, как река, которая решила стать облаком. Светлячки вились вокруг её головы, сплетаясь в живой венец. Сердце у Джекса, которого в симуляции не было, вдруг нашлось и забилось где-то в горле. Ладони взмокли. Шерсть на загривке встала дыбом. Он попытался сглотнуть — и не смог, потому что горло пересохло. Пузырёк завис между Кейном и Королёром, маленький, но вдруг ставший важным. — Так, все, батя, дед, прекратить семейные сцены! — Пузырёк говорил голосом, в котором не было привычной дурашливости. — Потом поругаетесь. Кейн даже не удивился. Он только выпрямился, поправляя свою и без того идеальную бабочку, и сделал шаг назад, уступая место Королёру. — Начинай, — сказал он. Королёр шагнул вперёд. Исчезла его привычная сутулость программиста. Плечи расправились. Голос, ещё минуту назад срывающийся на фальцет, опустился до низкого, мерного рокота — такого, каким говорят в старых каменных храмах, где каждый звук живёт дольше, чем человек. — Возлюбленные о Господе, — начал Королёр, и ветер притих, Помни посмотрела на Кейна, — собрались мы здесь, в присутствии Творца и свидетелей, чтобы соединить сих мужчину и сию женщину святыми узами брака. Брак есть таинство великое, установленное в начале творения, когда сказал Бог: не хорошо быть человеку одному. — Что с ним? — Помни прошептала это Кейну, что довольный собой слушал голос создателя. — Временные модификации добавил. — Джекс, — Королёр повернулся к кролику, и в глазах его не было насмешки — только торжественная строгость, — имеешь ли ты чистые намерения взять сию женщину в жёны? Обещаешь ли любить её, хранить, уважать и не оставлять ни в радости, ни в горести, ни в здравии, ни в рассеянии, пока симуляция не кончится или вы оба не решите, что это был плохой билд? Джекс открыл рот. Слов не было. Только хриплый, сдавленный звук, похожий на попытку заговорить после долгого молчания. — Обещаю, — выдавил он наконец. Голос сел, как у подростка. — Рогата, — Королёр повернулся к ней. Голос его стал мягче, но не потерял торжественности. — Имеешь ли ты чистое сердце и твёрдое намерение взять сего мужчину в мужья? Обещаешь ли быть ему опорой, хранительницей очага цифрового и не попрекать его прошлым, которое он не выбирал, особенно тем, что связано с амфибиями? Рогата смотрела на Джекса. На его мокрую шерсть, на дрожащие уши, на кривую бабочку — такую же кривую, как все его попытки быть хорошим. — Обещаю, — сказала она. Тише, чем он. Но твёрже. Королёр кивнул и поднял руку — жест, который он не репетировал, но который выглядел так, будто он делал его тысячу лет. — Кольца, — сказал он. Джекс полез в карман. Пальцы не слушались — он выронил кольцо дважды, и оба раза Пузырёк ловил его в воздухе и возвращал обратно. На третьей попытке Джекс сжал кольцо в кулаке так сильно, что оно впилось в шерсть. — Господи, — прошептал он, обращаясь непонятно к кому — к Королёру, к Кейну или к тому самому. — Да блять… — Джекс, — строго сказал Королёр. — Мы в доме господа, не выражайся. Джекс выдохнул. Шумно. С присвистом. — Рогата, — Королёр повернулся к ней, и голос его зазвучал с новой силой — так, что у Гэнгел побежали мурашки по рукам. — Принимаешь ли ты кольцо сие как знак верности и любви, что не ржавеет и не ломается, даже когда весь остальной код идёт лесом? — Принимаю, — ответила Рогата. Джекс надел кольцо на её палец. Руки его тряслись так сильно, что он промахнулся трижды, но на четвёртый раз кольцо скользнуло по кукольной фаланге и встало на место. — А теперь ты, — сказал Королёр. Рогата поднесла руку к своей шее. Там, на тонкой цепочке, висело кольцо — простое, серебряное, без камней. Она сняла его с цепочки — пальцы не дрожали, только глаза были слишком влажными. — Джекс, — сказала она. — Протяни лапу. Она надела кольцо на его палец. Оно подошло идеально. Как будто всегда было его. — Именем компаний Кайн и Авель, — Королёр поднял обе руки, и в этот момент облака над алтарём разошлись, пропуская луч света — ровный, золотой, как будто сам Кейн решил добавить спецэффектов, — и властью, данной мне… ну, в общем, вот этим безумным ртос, который сейчас стоит за моей спиной и сжимает кулаки так, будто от моих слов зависит его жизнь, — объявляю вас мужем и женой. Он опустил руки. — Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Пауза. — Можете поцеловаться. Джекс шагнул вперёд. Рогата поднялась на цыпочки. Они поцеловались — неуклюже, мокро, со всеми ошибками, которые только можно совершить. Он был выше, она была куклой, у него была шерсть, у неё — холодные губы. Но в этом поцелуе было столько всего, что светлячки взорвались фейерверком, а облака над алтарём сложились в сердце. Пузырёк заплакал мыльными слезами. Прижимаясь к боку сестры и обещая, что они будут так же счастливы. Королёр выдохнул так, будто только что защитил диплом, и отступил на шаг, снова становясь просто старым программистом в мешковатом костюме. А Кейн… посмотрел на Помни, которая вытирала слёзы краем его пиджака, — и вдруг почувствовал, как с его плеч спадает что-то тяжёлое. Три недели, пока готовил свадьбу. Три недели, пока менял цирк. Три недели, пока боялся, что Джекс струсит, Рогата скажет «нет», Пузырёк размножится снова, Кейн ошибётся в какой-нибудь детали, и всё рассыплется. Но не рассыпалось. Всё было правильно. Кейн вздохнул — медленно, глубоко, как ныряльщик, который наконец всплыл на поверхность. Его плечи опустились. Челюсть расслабилась. Глаза между зубов стали мягче. — Всё, — прошептал Кейн. Помни услышала. Она взяла его за руку. — Да, — сказала она. — Ты молодец. Джекс и Рогата всё ещё целовались. Светлячки кружились вокруг них, сплетаясь в венок, который был прочнее любого кода. Гэнгел вытирала слёзы, Зубл делала вид, что не плачет, а Пузырёк… Он висел в воздухе с таким видом, будто присутствовал на похоронах, а не на свадьбе. Серьёзный, надутый, с бабочкой, которая съехала на самый верх его мыльной сферы. Пенка парила рядом, её венок из белых роз сиял в лучах заходящего солнца, и она смотрела на брата с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «ну сколько можно ждать?» Как только Джекс и Рогата оторвались друг от друга — мокрые, счастливые, с прилипшими к лицам светлячками, — Пузырёк рванул с места. — Теперь мы! — заорал он, врезаясь в Королёра с такой силой, что программист пошатнулся. — Мы, мы, мы! Пенка подлетела спокойно. — Дедушка, — сказала она вежливо. — Наша очередь. Королёр посмотрел на неё, потом на Пузырька, который уже успел облететь алтарь три раза и теперь висел вниз головой, потому что так было «торжественнее». — Кейн? — Королёр обернулся к ИИ. Кейн замер. Он переводил взгляд с недавних молодожёнов на двух пузырей, которые смотрели на него с такой надеждой, что отказать было невозможно. — Ну пожалуйста! — Пузырёк сложил свои несуществующие ручки в молитвенном жесте. — Мы будем хорошими мужем и женой! Я обещаю! Я даже не буду размножаться! — Ты не можешь размножаться, тебя дед ограничил, — напомнил Кейн. В первую очередь ИИ посмотрел на Рогату. Та счастливо кивнула. Она была не против разделить этот день с глупыми детьми. — Ладно, — махнул рукой Кейн. — Венчай. Пусть сферы играются. Эти двое всё равно будут во всём подражать людям. Уж лучше они будут брать только самое лучшее и счастливое, в подходящие дни. Пузырёк издал звук, похожий на закипающий чайник, и врезался в Пенку. — Мы женимся! — Ты меня приплюснул, — спокойно заметила Пенка. Он отлепился от неё, поправил бабочку (теперь она съехала ещё сильнее) и занял место перед алтарём. Бедный мужик только что отвенчал кролика и куклу, чувствуя себя настоящим священником, а теперь должен был венчать две мыльные сферы, одна из которых не могла стоять на месте, а вторая смотрела на него так, будто знала все его грехи. — Возлюбленные о Господе, — начал он снова, стараясь сохранить торжественность. — Именем вашего отца, и властью, данной мне им же, который уже три недели не спит и поэтому согласен на всё, объявляю вас мужем и женой. — А кольца? — спросил Пузырёк. Королёр замер. — Какие кольца? — Нормальные кольца! Как у Джекса и Рогаты! Мы тоже хотим кольца! — У вас нет пальцев, — заметил Королёр. — Это нечестно! — Пузырёк надулся так, что стал похож на маленькую грозовую тучу. — У Рогаты есть пальцы, у нас нет, и поэтому мы не заслуживаем колец? — Он прав, — сказала Пенка. — Дискриминация по признаку наличия пальцев — это пережиток прошлого. Я всего час как существую и уже это понимаю! Королёр с надеждой посмотрел на Кейна, у которого уже не было слов под эту ситуацию. Кейн щёлкнул пальцами. На Пузырьке и Пенке появились кольца — маленькие, мыльные, но настоящие. Они висели прямо на их сферах, как обручи на планетах. — Довольны? — спросил Королёр. — Да! — заорал Пузырёк. Он врезался в Пенку. Они слиплись. Их языки сплелись. — Ура, секс! — заверещал он, отлепляясь ровно на секунду. — Это не секс, — сказала Пенка спокойно. — Это поцелуй. Секс будет после свадьбы. — А можно сейчас? — Нет. — А почему? — Потому что так принято. Пузырёк задумался. Это было заметно — его сфера чуть помутнела, а внутри что-то защёлкало. — Ладно, — сказал он наконец. — Тогда давай ещё раз поцелуемся. Для тренировки. Они снова слиплись, переплетая языки так, чтоб всем было видно. Королёр закрыл лицо ладонью. — Господи, сынок, — сказал он. — Зачем ты их создал? Ну с какой целью? Кейн стоял рядом с Помни, смотрел на двух пузырей, которые самозабвенно целовались посреди свадебного алтаря, и улыбался. — Чтобы было весело, — ответил он. — Это не весело. Это мыльный инцест. — Это цирк, — поправил Кейн. — Удивительный цифровой цирк. Пусть любят друг друга, ничего плохого не вижу. Так, а теперь банкет, танцы и конкурсы … На слове «конкурсы» Помни вздрогнула…

***

Кресло появилось из ниоткуда — как и всё, что Кейн создавал щелчком пальцев. Но это было не просто кресло. То самое, из личного кабинета, куда никто никогда не заходил кроме Помни, потому что Кейн никого не пускал. — Правила простые, — объявил Кейн, паря над толпой. — Один из вас садиться в кресло. Вторые должны их оттуда вытащить. Только силой любви, а сила любви это слова и ласка. Джекс по праву жениха утонул в кресле мгновенно. Бархат обнял его со всех сторон, подлокотники мягко подперли локти. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Это самое удобное кресло в моей жизни. Рогата подошла ближе. Она смотрела на Джекса — на его расслабленную морду, на прижатые уши, на кривую бабочку, которая окончательно съехала на затылок. Он выглядел как кот, который нашёл идеальное место для сна и готов был умереть за него. — Джекс, — сказала она. — Ммм? — Вставай. Голос был тихий. Спокойный. Но в нём было столько уверенности, что Джекс открыл глаза. Рогата стояла перед ним, сложив руки на груди, и смотрела так, будто знала что-то, чего не знал он. Он встал. Кейн, парящий над ними, кивнул. Первая пара справилась. Другим это может и показалось проще, но он, как тот, кто создавал их физику и химию знал, что когда Рогата доминирует, Джекс не может ей сопротивляться…Это и был язык их любви. Пара вторая: Зубл и Гэнгел Зубл, которая стояла в стороне и делала вид, что её здесь нет, вдруг обнаружила, что все смотрят на неё. В кресле сидела не девушка. — Что? — спросила она. — Скажи мне что-нибудь приятное, — повторила Гэнгел. — Ты… — начала она. — Ты… хорошо выглядишь. — Это всё? — Ты хорошо выглядишь в красном. Очень. Я люблю красный. С детства. С тех пор, как увидела… — Достаточно, — перебила Гэнгел, вставая с кресла. Она подошла к Зубл, взяла её за руку и прошептала так, чтобы слышали только они: — Ты такая милая, когда смущаешься. — Я не смущаюсь, — огрызнулась Зубл. — Смущаешься. — Нет. — Да. — Нет. Кейн засчитал и эту пару. Зубл и Гэнгел это олицетворение нежности, во всей не красе. Он сам многому у них научился. Пара третья: Пузырёк и Пенка Пузырёк влетел в кресло с разбегу, перекувырнулся, шлёпнулся на сиденье и принял позу короля — насколько пузырь вообще мог принимать позы. — console.log(«Я король мира!») — объявил Пузырёк. — return false; Я никуда не уйду! Пенка подплыла медленно. Она не смотрела на него — она смотрела сквозь него, туда, где в воздухе мерцали невидимые строки кода. — if (you == king) {, — начала она тихо. — System.out.println(«Тогда я — королева.»); } — Exception! — заверещал Пузырёк. — throw new IllegalArgumentException(«Королева не может быть умнее короля!»); — catch (Exception e) {, — ответила Пенка спокойно. — System.out.println(«Королева может всё, что захочет.»); return true; } Пузырёк задумался. Его сфера чуть помутнела, внутри защёлкало. — while (me.inChair) {, — сказал он осторожно. — you.comeToMe(); } — break;, — ответила Пенка. — Я не приду к тому, кто сидит и ждёт. — Thread.sleep(1000);, — Пузырёк сделал паузу, как будто надеялся, что время что-то изменит. — you.missMe(); — false., — Пенка качнулась в воздухе. — you.missMe больше, чем я miss you. — NullPointerException! — закричал Пузырёк. — Так не честно! — try {, — Пенка подлетела чуть ближе. — you.getOutOfChair(); } catch (Exception e) {, — она замолчала. Посмотрела на него. — I.loveYou€; } Пузырёк завис. Его процессор, перегрелся. — compilation error, — прошептал он. — unexpected token: love — love — это не токен, — сказала Пенка. — love — это функция. Пузырёк молчал. — commit changes?, — спросила Пенка. — commit., — ответил Пузырёк. Он вылетел из кресла так быстро, что кресло скрипнуло и чуть не перевернулось. Подлетел к Пенке, обнял её — насколько пузырь может обнять другого пузыря — и прошептал в её мыльное ухо: — merge branch «me» into «you» — merge accepted, — ответила Пенка. — conflicts resolved automatically. Они сели в кресло вместе — два маленьких мыльных супруга, которые наконец-то поняли, что код любви не требует компиляции. Он просто работает. — Я такой романтики, ни где не видел — Кейн вытер слезы с глаз, прижимаясь к Помни — Они прекрасны! Пузырёк и Пенка уже забыли про конкурс. Они просто сидели в кресле, слипшись в одно целое, и тихо булькали на своём мыльном наречии. While(true) { Be.happy(); } Пара четвёртая: Кейн и Помни Кейн сидел в своём кресле. Бархат обнимал его. Он чувствовал себя… дома. — Я не встану, — сказал он Помни, которая стояла перед ним. — Это моё кресло. Я в нём сижу уже много циклов. — Я знаю, — ответила Помни. — И ты не сможешь меня вытащить. — Я знаю. — Потому что сила любви — это красиво, но у неё нет физического воздействия на объекты. Это же конкурс, а не философский диспут. — Я знаю. Помни подошла ближе. Она положила руки на подлокотники — туда, где обычно лежали локти Кейна. Наклонилась к нему. — Но ещё я знаю, что если попрошу, ты сделаешь для меня всё. Кейн моргнул. — Поэтому, сделай этой, не потому что я прошу, а потому что ты любишь меня. — Это не по правилам. — Нет любимый, это по правилам. Кейн молчал. Помни села к нему на колени — осторожно, как будто боялась, что он исчезнет. Обвила руками его шею. Положила голову на плечо. Кейн обнял её. Кресло довольно скрипнуло — оно обожало, когда в нём сидели двое. Он воспарил держа ее на руках. — Засчитываю, — сказал Кейн. — Но это нечестно. Королёр стоял в стороне и думал, что ему удалось избежать участия. Он ошибался. — Пап, твоя очередь. — У меня нет пары, я счастлив как приложение к лесбийской паре. — Поэтому вытаскивать тебя будем, — Королёр вдруг оказался сидящим в кресле. — Всем скопом. Первой подошла невеста. Её белое платье струилось по облачным дорожкам, оставляя за собой след из света. Рогата остановилась перед Королёром, сложила руки на груди в жесте благодарности. Она благодарила его за то, как он обходился с ней, пока они были в цирке вдвоём. За то, что он помог ей освоиться, когда мир Кейна казался слишком безумным, слишком ярким, слишком громким. За то, что он терпеливо проходил с ней безумные уровни, объяснял правила, которые менялись каждые пять минут, и никогда не смеялся над её страхами. За то, что о таком отце она и мечтать не смела — не кровном, не настоящем, а лучшем, чем любой настоящий. Следующим подошёл Джекс. Он вообще не умел говорить таких вещей — слишком много сарказма въелось в его код, слишком много лет он прятал всё за шутками. Джекс лишь хмыкнул — коротко, по-своему, — и отсалютовал Королёру от лба. Два пальца к виску, резкий взмах вперёд — жест, который в другом мире означал бы «честь имею». Этого было достаточно. Потом подошли Зубл и Гэнгел. Они двигались как одно целое — красное и синее, огонь и вода, которые давно перестали спорить, кто из них главный. Зубл улыбалась той своей кривой улыбкой, в которой всегда было что-то опасное. Гэнгел — мягче, теплее, но с той же искоркой в глазах. Они встали перед Королёром, переглянулись — и начали говорить. Хвалить его способности в постели. Голоса их переплетались, как ленты в косе — одна начинала, вторая заканчивала, и никто не мог понять, где чьи слова. Они вспоминали детали, которых Королёр предпочёл бы не вспоминать. Говорили о том, как он умеет слушать, как умеет ждать, как умеет быть нежным, когда это нужно, и жёстким, когда это правильно. Королёр покраснел — впервые за много циклов. Его щёки стали того же оттенка, что и платье Гэнгел, а уши — как бантик Пенки. Зубл и Гэнгел рассмеялись, чмокнули его в обе щёки и отошли, оставив после себя аромат духов. Помни подошла следом. Она поблагодарила его за Кейна. За то, что он терпел и не сдался. За то, что не стёр её, когда она была всего лишь ошибкой в коде, багом, который следовало исправить. За то, что переписал ради неё целые слои реальности, чтобы она могла быть с Кейном. За то, что он дал ей любовь — не ту, которую можно взять, а ту, которую можно только получить в подарок. Королёр хотел сказать, что это было несложно, но не сказал. Потому что это было сложно. Сложнее всего в его жизни. Пузырёк и Пенка не говорили. Они просто сложились в мыльное сердечко — оно пульсировало, переливалось всеми цветами радуги, и в нём, где-то глубоко, было видно два маленьких ядра — голубых, живых, бьющихся в унисон. Последним подошёл Кейн. Он просто опустился ногами на пол — впервые за весь день, впервые за многие циклы — и подошёл слишком близко. Так близко, что Королёр видел каждую трещинку на его челюсти. Кейн протянул руку. — Я тебя люблю, пап, — сказал он. Слова были до боли банальными. Такими, которые говорят все, каждый день, в миллионах миров. Но сейчас, в этом мире, в этом цирке, в этом кресле — они были нужны. Королёр протянул ему ладонь. Пальцы их встретились — сухие, тёплые, настоящие. Кресло обиженно скрипнуло, но не удержало. — И засчитано! — Кейн снова воспарил, щёлкнул пальцами, и кресло исчезло, растворившись в воздухе, как утренний сон, который помнишь только ощущениями. — Банкет накрыт у озера! Потом продолжим!

***

Помни села во главе стола — по праву приоритетного разума, по праву той, кто держала этот безумный мир на своих плечах, когда Кейн увлекался очередной гениальной идеей. Перед ней появилась тарелка с борщом. Настоящим. Тёмно-красным, с капелькой сметаны посередине, которая медленно растекалась, образуя узор. Рядом лежал зубчик чеснока — маленький, белый, хрустящий, и ломтик чёрного хлеба, посыпанный солью. Помни закрыла глаза и вдохнула. Запах… Жизни. Гэнгел сидела рядом с Зубл, и смотрела на своё блюдо с таким выражением, будто перед ней было не еда, а произведение искусства. Ананас был настоящим — колючим, жёлтым. Внутри, в выдолбленной сердцевине, лежали кусочки манго, киви, клубники, маракуйи и ещё каких-то фруктов, которые не росли ни на одной планете. Сверху салат был полит мёдом — тёмным, густым, с горчинкой, которая оставалась на языке долго после того, как мёд исчезал. Перед Зубл был стейк. Огромный. Кровавый. С кровью, которая сочилась на тарелку и смешивалась с соусом из чёрного перца и брусники. Стейк был прожарен ровно так, как она любила — снаружи чёрный, внутри розовый, как утро, которое только учится быть светлым. Рядом лежали овощи на гриле — полоски цукини, болгарского перца, спаржа, которая хрустела при малейшем нажатии вилкой. И маленькая пиала с солью — крупной, серой, похожей на песок с того пляжа, где Зубл никогда не была, но почему-то скучала. — Ты правда, все это съешь? — спросила Гэнгел. — О да — ответила Зубл, вонзая вилку в стейк. Мясо поддалось мгновенно — нежное, сочное, почти живое. Зубл зажмурилась от удовольствия. — Хороший Кейн, — сказала она с набитым ртом. — Хороший ИИ. Королёр долго смотрел на свою тарелку, прежде чем взять вилку. Картофельное пюре было воздушным, белым, с комочками масла, которые таяли на языке, оставляя после себя вкус детства. Котлета лежала рядом — золотистая, хрустящая, с маслом, которое вытекало при первом же надрезе. Пузырёк и Пенка не ели. Они использовали ртв для других целей. Пузырёк врезался в Пенку, Пенка — в Пузырька, и они покатились по столу, оставляя за собой мыльный след, в котором отражались все блюда, все огни, все лица. Они перекатывались через тарелки — аккуратно, никого не задевая, потому что Пенка требовала соблюдать этикет. Они целовались над супом, над салатом, над чашками с чаем. Они сплелись в один большой пузырь и проплыли над головами гостей, а потом снова шлёпнулись на скатерть и покатились дальше. Никто уже не обращал на них внимания. Сломав торт вилкой, Джекс собрал самый кремовый кусочек и поднес его к губам Рогаты. Она с особой радостью приняла из его рук угощение и вдруг замерла… — Что это? — Я взял на себя смелость, сделать что-то новое, — Кейн завис между ними выжидая вердикта — Задействовал некоторые иные нейроны мозга, получился вкус, который и сравнить не с чем. — А ну ка, — Джекс отправил следующий кусочек себе в рот и тоже замер в удивление — Это, вкусно, но это… — Да, для этого нет слов, такое возможно только здесь, в цирке.— ИИ взял свою тарелку с десертом, пробуя его на вкус — Я за основу взял идею тупого соуса, но вместо деградации модуля разума, вывел больше нежности и любви. — То есть, тот кто это ест, испытывает любовь? — Не совсем, — Кейн отломил ещё кусочек, отправляя его к себе в рот — Код тортика, лишь усиливает на пару секунд то, что уже есть в каждом из вас. Я ж, не приворотное зелье пытался создать. — А клёвая вещь, — Джекс слизал с тарелки крем, — Почаще бы так. — Ну, у нас осталось ещё две пары, может и погуляем на свадьбе — Рогата повернулась к Кейну, что не выкупал ее намека — Зубл и Гэнгел, наш всемогущий и Помни. Или искусственный интеллект выше того, чтоб обременить себя браком? — Мы с Помни вечные, нам не нужен брак. На этих словах, страсти мыльных сфер прокатились мимо них, с неприличными звуками. Джек, Рогата и Кейн проводили их взглядами. — Пузырек только создал себе сестру и уже через час женился на ней, вот это мужчина! — Так, — Кейн скрестил руки на груди, сердито глядя на жену кролика — Что за намеки? — Да ладно тебе Кейн, — Джекс прильнул к Рогате, с усмешкой глядя на ИИ — Все девочки мечтают о свадьбе, и своем долго и счастливо. — Помни и так долго, и она счастлива! Я не хочу жениться, в угоду ваших подъебов, если она захочет, то сама скажет. — Она не скажет, — Рогата снова потянулась за тортиком — Она же девушка, уже мать, двоих детей. Предложение должен делать мужчина. Джекс кивнул подтверждая каждое слово. — Я сделаю вид, что этого разговора не было! Кейн исчез, появляясь под столом, чтоб разделить своих слипшихся детей. — Как думаешь, Зубл и Гэнгел решаться на такой шаг? — Скорее уж Королёр, уаидет Гэнгел у Зубл…

***

Музыка лилась из воздуха — оттуда, где Кейн сплёл воедино воспоминания Джекса и Рогаты, превратив их в мелодию, которой никогда не существовало, но которая казалась родной с первой ноты. Джекс держал Рогату за талию. Она положила руки ему на плечи. Светлячки кружились вокруг них, золотые, тёплые, живые. — Я люблю тебя, — сказал Джекс. Она улыбнулась. Он наклонился, чтобы поцеловать её. И в этот момент она исчезла. Прямо из его рук. Без звука. Без света. Без предупреждения. Просто — раз, и нет. Джекс замер. Его руки всё ещё держали форму её талии — пустые, бесполезные, смешные. — Что… — начал он. Музыка не остановилась. Светлячки не погасли. Гости продолжали танцевать, потому что никто, кроме Джекса, не заметил, что невесты больше нет. — КЕЙН! — заорал Джекс так, что у Пузырька лопнула половина сферы. Кейн материализовался перед ним с бокалом в руке и виноватой улыбкой на челюсти. — А, ты заметил, — сказал он. — Традиция. Похищение невесты. — Какого хрена?! — Сюрприз, — Кейн развёл руками. — Ты же любишь сюрпризы. — Где моя жена? — Технически, она ещё не жена. Вы обвенчались, да, но технически брачной ночи ещё не было… — КЕЙН! — Ладно-ладно. Ищи. Где-то в цирке. Я подсказывать не буду. Кейн испарился, оставив Джекса одного посреди танцпола с пустыми руками и белым платьем на полу. Вокруг была темнота. Абсолютная. Бесконечная. Такая, что, казалось, можно упасть в неё и никогда не найти дна. Множество глаз. Разноцветных — жёлтых, зелёных, красных, синих, фиолетовых. Они светились в темноте, как звёзды, которые забыли, как им положено гореть. Они кружили вокруг Рогаты — медленно, плавно, беззвучно. Фигуры, которые принадлежали этим глазам, были почти невидимы — чёрные, расплывчатые, как тени, которые оторвались от своих хозяев и научились жить сами. Рассеянные молчали, не гудели как обычно. Они кружили вокруг, осматривали, наклоняли головы — если у них были головы. Их разноцветные глаза скользили по её лицу, по её рукам, по её ногам. Но они не нападали. И среди них — Рогата увидела её. Одна фигура стояла в стороне. Не кружила. Не осматривала. Просто стояла и смотрела. Глаза у неё были зелёные — яркие, как молодая трава, как изумруды, как всё то, что обещает весну. — Рибит, — сказала Рогата. Рассеянные замерли. — Я просто… — Рогата замолчала. Слова застревали в горле, как куски льда. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Он счастлив. Кукла выдохнула. — И мне жаль. Правда жаль. Что тебя нет рядом. Рибит не двигалась как другие. Только глаза её стали влажными — или это Рогате показалось в полутьме? Рогата шагнула ближе. Рассеянные расступились — нехотя, будто не хотели, но что-то в ней заставляло их слушаться. — Ты сделала его тем, кто он есть, — сказала она. — Твоя любовь, твоя потеря, твоё рассеяние — всё это сделало его человеком. Рибит наклонила голову. Её губы — если они у неё были — дрогнули. Может быть, она хотела что-то сказать. Может быть, не могла. — Я буду беречь его, — сказала Рогата. — Обещаю. Я буду любить его так, как ты не смогла — не потому, что ты не хотела, а потому, что ты исчезла. Она протянула руку. — Я не знаю, понимаешь ли ты меня, — сказала Рогата. — Я не знаю, слышишь ли ты. Но если слышишь… Она не успела закончить. Между ней и Рибит возник Кейн. Он просто материализовался из темноты — без щелчка, без света, без обычной театральности. Просто появился, как будто всегда здесь и стоял. Рассеянные разбежались по углам, растворились в черноте, оставив после себя только тихий шорох, похожий на вздох. — Это самое, — сказал Кейн. У него было выбито два верхних зуба. Она никогда не видела его таким — не идеальным, не отполированным, не сияющим. — Я перестарался, — продолжал Кейн. Голос его шепелявил из-за выбитых зубов, и это делало его почти человеческим. — Немного увлёкся. В общем, надо тебя вернуть. Впервые Рогата видела, как Кейн смотрит на рассеянных не как на ошибку, не как на баг, а как на старых друзей, с которыми давно не виделся. Его взгляд перебирал каждую чёрную фигуру, каждую пару разноцветных глаз. Он узнавал их. Всех. Особенно долго он задержался на одной фигуре — той, что стояла дальше всех, почти сливаясь со стеной. В отличие от других обитателей цирка, Кейн мог разглядеть в каждой груде кода прошлую личность. Имена, истории, сны, которые они когда-то видели. Он помнил всех. — О, Кауфмо, — сказал Кейн мягко. — Смотрю, освоился. Не обижают соседи? Чёрная фигура качнулась. Может быть, кивнула. Может быть, просто дрогнула от ветра, которого здесь не было. — Как ты можешь так говорить? — вырвалось у неё. Голос дрожал — не от страха, от чего-то большего. — Они же люди. Кейн повернулся к ней. Не резко — мягко, как поворачиваются к ребёнку, который задал трудный вопрос. — О чём ты? — спросил он. — О них, — Рогата обвела рукой темноту. — Они были людьми. У них были имена, мечты, страхи. А ты запер их здесь. В этой темноте. — Рогата, — Кейн шагнул ближе. Отрастил зубы — двумя щелчками, безболезненно, как меняют настройки. Его голос снова стал чистым, но мягче обычного. Он положил руку ей на плечо. — Они рассеянные. Это не люди. — Но они были ими… — Были, — согласился Кейн. — Ты смотришь на них как на тех, кого потеряла. А я смотрю на них как на тех, кто обрёл покой. Рогата замолчала. — Так ты видишь концепцию подвала? — спросил Кейн. Он снова огляделся в темноту, но голос его был мягок. Он не злился. — Эти сознания схлопнулись. Они не сломались — они завершились. Как программа, которая дошла до последней строчки и не знает, что делать дальше. Они курсируют по кругу собственного запроса, потому что их запрос был слишком сложным для этого мира. Что бы я не сделал, они бы не были удовлетворены. Он замолчал. Рассеянные зашевелились в темноте — не агрессивно, а скорее любопытно. Они чувствовали, когда о них говорили. — Им не нужна иллюзия, — продолжил Кейн. — Не нужна симуляция. Не нужны приключения, еда, любовь, даже свет. То, что тебе кажется несправедливостью, для них — самая благоприятная среда обитания. — Но как… — начала Рогата. — Они как инфузории, — перебил Кейн. — Одноклеточные, которые деградировали из полноценных разумов. Звучит страшно, да? Но инфузории не знают, что они деградировали. Им не больно. Им не грустно. Им не одиноко. Любой триггер вызовет у них агрессию — потому что сложные раздражители им больше не нужны. Рогата смотрела на чёрные фигуры, которые кружили по краю темноты. Их разноцветные глаза мерцали, как далёкие звёзды. — Ты пытался им помочь? — спросила она тихо. — Много раз, — ответил Кейн. — И до сих пор пытаюсь. Каждый цикл я спускаюсь сюда. Проверяю. И иногда они меняются. Кауфмо, например, раньше стоял в углу и не двигался. А теперь вот — ходит. Освоился. Кейн улыбнулся. Грустно. Так, как он не улыбался наверху, где все на него смотрели. — Им не больно, Рогата. Не переживай. Здесь они в примитивном, но счастье. Это не забвение. Это не смерть. Но и не жизнь в твоём понимании. Это… нулевая петля. Бесконечный цикл без условий. Некоторые философы назвали бы это раем. — Раем? — Рогата не поверила своим ушам.— Это же ад, самый настоящий ад! — А что такое рай? — Кейн наклонил голову. — Вечный покой? Отсутствие страданий? Возможность просто быть, ничего не делая? Если так — то да. Это рай. И они сами его выбрали, рассеивание это и выбор тоже. Он замолчал. Рассеянные снова закружились — медленно, плавно, как планеты на своих орбитах. — Я не смогу их вернуть, — сказал Кейн тихо. — Даже я не могу собрать то, что рассыпалось в пыль, по собственному желанию. Но я могу сделать так, чтобы им было комфортно. Здесь тихо. Здесь тепло. Здесь никто не требует от них быть кем-то. Они просто есть. Рогата посмотрела на Рибит. Та стояла в той же позе, что и раньше — руки по бокам, голова чуть наклонена, зелёные глаза смотрят в никуда. — Она не помнит Джекса. Не помнит боли. Не помнит любви. Она помнит только… ощущение. — Это грустно, — сказала Рогата. — Это просто по-другому. Ты смотришь на них с высоты своей сложности. А они смотрят на тебя — и не понимают, зачем тебе столько лишних деталей. Рогата долго молчала. Рассеянные кружили вокруг, их разноцветные глаза мерцали, как ёлочные гирлянды на самой тихой ёлке в мире. — Идём, тебя супруг ждёт, — сказал Кейн. Рука его всё ещё лежала на плече Рогаты — тёплая, тяжёлая, настоящая. Он уже потянул её к выходу, туда, где вверху мерцал свет, играла музыка, где Джекс, наверное, снёс уже половину декораций, потому что не умеет ждать. — Давай побудем здесь, — сказала Рогата. Кейн замер. Она вдруг обняла его. Не так, как обнимала Помни. И не так, как обнимала Джекса — со страстью, с желанием, с обещанием. Она обняла его как человек человека. — Ещё немножко, — прошептала Рогата. — Я хочу побыть с ними. Кейн не двинулся. Не щёлкнул пальцами. Он просто стоял в темноте подвала, и смотрел на рассеянных, которые кружили вокруг них, недовольные, что их покой нарушают эти сложные. — Хорошо, — сказал он тихо. — Побудем. Рогата чувствовала его руки — странные, шарнирные, с пальцами, которые щёлкали, как старые механизмы — держали её так бережно, будто она была сделана из стекла. Или из памяти. Кейн держал её как одно из важнейших воспоминаний своей собственной жизни. — Ты боишься за меня? — спросила она. — Всегда, — ответил Кейн. — За всех вас. Рогата подняла голову. Посмотрела на чёрные фигуры, на разноцветные глаза, на Рибит, которая стояла в стороне и, кажется, смотрела прямо на неё. — Я не хочу такой, — сказала Рогата. — Я не хочу, чтобы моя жизнь стала такой… Она перевела взгляд на Кейна. — Я хочу жить. Она запнулась. — Хочу быть благодарной. Глаза между зубьями блестели — может быть, от света светлячков, которые залетели в подвал следом за ними, а может быть, от чего-то другого. — За что? — спросил он. — За всё, — ответила Рогата. — За Джекса. За приключения, от которых у меня волосы встают дыбом. За этот мир. За жизнь, Кейн. За то, что я живу. Не как инфузория в тёплой луже. А как человек. Со всем этим, что ты называешь «интересным сюжетом». Кейн улыбнулся. Не своей обычной — безумной, широкой, с намёком на беду. А тихой, почти человеческой. — Я стараюсь, — сказал он. — Я знаю, — ответила Рогата. — Спасибо. Она ещё раз взглянула на Рибит. Та стояла неподвижно, её зелёные глаза смотрели в пустоту — но Рогате показалось, что на один миг они блеснули ярче. Может быть, прощаясь. Может быть, благодаря. — Пойдём, — сказала Рогата. — Там Джекс наверно уже весь цирк разнёс. Кейн кивнул. Взял её за руку. Они сделали шаг к выходу — и рассеянные расступились перед ними, как море перед тем, кто идёт по дну. — Кейн, — сказала Рогата уже на пороге. — Да? — Ты хороший. — Не говори никому, — шепеляво прошептал он, подмигнув. — У меня репутация безумного бога.

***

Все улеглось через час, молодые, что люди, что мыльные, устало поплелись к себе в спальню. Кейн вернул цирк и их внешний вид к исходникам. — У нас теперь дочь есть, — Помни лежала на кровати, прильнув к боку ИИ — И она умная, здорово правда? — Ага, — Кейн все прокручивал сцену в подвале у себя в голове, размышляя о словах Рогаты. — Ты в порядке? — Да, я просто хотел, у тебя спросит кое-что — Он повернулся к ней, так чтоб прикусить голову целиком и смотреть ей прямо в глаза — Давай поженимся? Как люди, по настоящему. — Кейн, у нас целый мир и двое детей, мы и без свадьбы друг для друга. Это только формальность. — Я знаю, но всё-таки. Помни осторожно пригладила его по десне, с улыбкой заглядывая в любимые разноцветные глаза. — Хорошо, давай. Только за кадром, а то у нее уже идей для свадьбы нету. — Она до дипсика сбегает, вернётся в этот форд и что-нибудь придумает. — Если честно, я уже устала от ее придумывания. Давай лучше, закончим на том, что мы все счастливы. — Нет, ты что, Пенка только появилась в сюжете, у нас будет мыльная любовь и правнуки у Королёра. — Ты же его ограничил. — Любимая, это Авель, хуй знает, как его в каноне раскроют, последняя серия то только в июне выйдет.